– У тебя все готово, Пинчук? - вдруг спросил Шахаев, нарушив молчание.

– Всэ, товарищ сержант!..- быстро ответил Петр и, потрогав свои усищи, пояснил: - Вчера еще всэ було готово.

До этой минуты Пинчук молчал. Но по выражению его лица Шахаeв видел, что Петр внимательно прислушивался к солдатскому разговору. О чем он думал? О предстоящей ли операции, о своем ли колхозе или о том и о другом вместе? Есть о чем вспомнить Пинчуку! Как-никак, а он "головой колхоза был, да какого колхоза!" Сколько таких вот парней воспитал он в своей артели! Где они сейчас? Может быть, вот так же сидят в блиндажах и готовятся уйти в тыл врага? Или идут в атаку? И все ли живы-здоровы?..

Пинчук шумно вздохнул.

– Оце ж вы, хлопци, дило кажете,- не выдержал все-таки и он.- Писля вийны нас всих заставят вчитыся. Велыки дила будем делать! - и снова пригладил, многозначительно хмурясь, свои Тарасовы усы.- А зараз хрица надо бить сильней!..

Сказав это, он принялся пробовать у самого Сенькиного уха свое новое кресало. Искры летели во все стороны, а фитиль не загорался. Пинчук отчаянно дул на него.

– Брось ты эту гадость, Петр Тарасович! - дружески посоветовал ему Ванин.- То ли дело - зажигалка! Чирк - и готово!

И чтобы подтвердить свои доводы, он вынул из кармана свой последний трофей - "бензинку-пистолет". К величайшему смущению Сеньки, она не загорелась.

– Кресало надежней,- убежденно заговорил Пинчук.- А зажигалка -что? Высох, испарился бензин - и ты ее хоть выброси. В наш рейд лучше с кресалом. Трут, камушек в карман - и все.

Замолчав, Пинчук решил заштопать дырку в гимнастерке. Но тщетно пробовал он просунуть нитку в ушко иголки. Слюнявил ее, заострял кончик грубыми пальцами, а совал все мимо.

– Ты Акима на помощь позови. Он в очках,- смеялся Ванин.

Отчаявшись, Пинчук попросил Сеньку. Тот всегда был готов удружить голове колхоза. Взял из рук Пинчука иголку и нитку, быстро продел ее в ушко. Не удержался, чтобы не сказать:

– А еще хвалишься: старый конь борозды не испортит. В иголочное ушко не попадешь - куда уж тебе...

Пинчуку, как самому рачительному человеку, Шахаев поручил ведать хозяйством группы. И он отменно справлялся с этими обязанностями. Наибольшее предпочтение, с общего согласия, он отдавал табаку. Пинчук утверждал, что без хлеба и воды на войне прожить еще можно, а без табака - никак. И он аккуратно завернул пачки с махоркой в целлофан, уложил их в мешок. По десять пачек на брата. Пять пачек - НЗ.[1]

Когда солдаты достаточно перезнакомились, Шахаев дал первое задание Уварову - выйти вместе с Ерофеенко в боевое охранение и наблюдать за передним краем противника.

...На другой день вечером в боевое охранение пришли лейтенант Марченко, командир разведроты и сержант Шахаев. Взяв у Якова и Акима сведения о противнике, они отослали их в штаб, а сами остались для ночного наблюдения. В эту ночь саперы должны были сделать для разведчиков проход во вражеском минном поле, по ту сторону Донца.

У самого Шебекинского урочища Аким и Яков повстречались с саперами, уходившими на это задание. Среди них был и Вася Пчелинцев - старый дружок Уварова. Солдаты обнялись, о чем-то сбивчиво поговорили и разошлись молча в разные стороны.

Ни тот, ни другой не знал, что это была их последняя встреча.

3

Накануне ухода разведчиков в тыл противника в генеральском блиндаже более часа шло совещание. К командиру дивизии были вызваны начальник разведки майор Васильев, лейтенант Марченко, сержант Шахаев и командир полка подполковник Баталин. Здесь же находился и начальник политотдела полковник Демин.

Генерал-майор Сизов, высокий, сухощавый, уже пожилой человек, с быстрыми выпуклыми глазами, внимательно выслушивал каждого. Он никого не перебивал - вот так же выслушивал он Акима там, в боевом охранении; по выражению лица комдива трудно было определить, доволен ли он тем, что уже сделано для выполнения предстоящей операции. Лишь в начале совещания генерал предупредил, строго взглянув на присутствующих: - Задание надо выполнять. Понимаете? - и, сделав паузу, кинул и сторону Васильева: - Докладывайте.

Последним говорил подполковник Баталин. Он получил приказ провести бой силами батальона левее того пункта, где разведчики должны были перейти линию фронта.

– Усильте батальон полковой артиллерией и минометами. Обратите особое внимание на организацию боя,- предупредил комдив и перевел взгляд на разведчиков.- Вы подробно докладывали о многих деталях - маленьких и больших. Но почему-то забыли сказать о главном - о людях, о солдатах, как они подготовлены к операции.- Сухое лицо комдива стало еще строже; из-под седеющих, сдвинутых бровей поблескивали быстрые черные глаза - теперь уж он совсем напоминал учителя, делавшего замечания своим ученикам.- В конце концов, солдаты... они будут решать дело. Марченко! - обратился Сизов к молодому офицеру, во всей фигуре которого чувствовалась стремительная готовность.- Забаров идет в рейд?

Новые ремни на лейтенанте беспокойно скрипнули.

– Забаров... ранен, товарищ генерал.

Комдив, будто обожженный, быстро отошел от стола, метнул взгляд в сторону молодого офицера, но ничего не сказал. Некоторое время в блиндаже было тихо. Сизов ходил хмурый и, казалось, злой. Но вот он остановился, приблизился затем почти вплотную к Марченко и спросил глухо:

– Тяжело ранен?

– В плечо, задета кость, товарищ генерал.

– Когда?

– Ночью на Донце. Вместе с саперами переправлялся.

– Так...- задумчиво сказал комдив. Почти сросшиеся брови генерала теперь совсем сошлись в одну линию.

"Сколько людей погибло на глазах этого сурового человека, сколько видел он раненых,- подумал Шахаев,- неужели всякий раз он так тяжело переживал эти потери? A может быть, Забаров ему особенно дорог?.."

После совещания генерал Сизов беседовал с полковником Деминым.

– Жаль... Каких людей теряем! - комдив поморщился. Лицо его вдруг стало опять сумрачным и усталым.- Вы знаете, Федор Николаевич, как нужен был Забаров для этого дела. Именно Забаров!..

– Знаю,- тихо сказал Демин.

– Вы бы, Федор Николаевич, навестили его, посмотрели, как его лечат.

– Я уже был у Забарова,- все так же тихо и спокойно ответил Демин.

– Благодарю вас, Федор Николаевич,- взгляд Сизова вдруг потеплел. Так бывало всегда, когда он начинал говорить с Деминым.- Забаровы нам очень нужны! - Генерал немного помолчал. Потом сказал задумчиво и тихо: - Быстро растут солдаты. Этим, пожалуй, не потребуется тридцати лет, чтобы стать генералами. Как вы думаете?

– Думаю, что не потребуется,- Демин улыбнулся. Он хотел еще что-то сказать, но зазвонил телефон. Генерал поднял трубку.

– Когда заметили?.. Двадцать минут назад?.. А почему так долго не докладывали? Ах, так! Продолжайте наблюдение и обо всем замеченном сообщайте мне немедленно. Говорите, скрылись за Лысой горой? Это что за белым камнем?.. Хорошо, наблюдайте!..

Сизов положил трубку и, обращаясь к Демину, предложил:

– Поедем к Баталину. Там из боевого охранения очень важные сведения сообщают. Кажется, новые части у немцев появились. Надо это уточнить на месте.

Когда Сизов и Демин уже направились было к выходу, на столе вновь зазвонил телефон. Генерал вернулся.

До Демина долетели слова комдива:

– Да, сейчас буду!

4

Вечером разведчики выстроились у своего блиндажа. Ждали Пинчука. Он почему-то задерживался.

– Небось кресало свое потерял,- высказал предположение Семен.

Красный и вспотевший, Пинчук выполз из блиндажа. Встал в строй. Начал оправдываться:

– Мабуть, цилу годыну шукав...

– Что шукав-то?

– Та кресало ж!

– Хо-хо-хо!

– Ха-ха -ха!

Марченко, пeрeждав первый приступ солдатского хохота, сердито остановил:

– Ну, довольно. Сдать документы старшине!

Уваров ждал этой минуты с какой-то смутной тревогой. Ему впервые приходилось расставаться со своим комсомольским билетом, и это было очень тяжело. Без него он вдруг почувствовал себя каким-то опустошенным, невольно хватался за карман и не находил там привычной маленькой книжечки.

Сдали свои партийные билеты Шахаев и Пинчук. Аким отдал дневник и красноармейскую книжку: больше у него ничего не было. Сенька тоже передал свой комсомольский билет. Теперь все были сосредоточенно-серьезны. Даже Семен. Разумеется, настолько, насколько могла быть серьезной его курносая физиономия.

Поправив за спинами мешки, взволнованные и молчаливые, разведчики тронулись в путь.

Старшина долго смотрел им вслед. Взгляд его остановился на документах, еще теплых от солдатских рук. Он бережно положил документы в полевую сумку и еще раз посмотрел вслед уходящим разведчикам.

Темнело. На небе появились первые звезды. Стрельба на передовой, как всегда к ночи, усиливалась. Где-то у генеральского блиндажа рассыпался гортанной трелью неисправимый оптимист-скворец. А ведь пострадал и он, насмешник горластый. Прилетел к пустому месту: ветлу, к вершине которой был прикреплен его домик, спилили дивизионные саперы. Теперь певун устроился где-то в дупле.

Траншеи глубокие - можно было идти в полный рост. Но для Акима и они были мелки. Тот и сейчас шел пригнувшись. Это очень неудобно - болела спина. Порой терпение покидало Акима, и тогда его голова в каком-то облезлом кроличьем малахае (перед тем как пойти в рейд, разведчики переоделись во все гражданское) медленно плыла над брустверами траншей. Акима окрикивали. Он смущался, наскакивал на какие-то ящики, падал.

– Скоро, что ли, будет конец этим траншеям? - ворчал Ванин, обращаясь к шедшему впереди него Уварову. Но тот промолчал. Это еще больше раздосадовало Сеньку.- И что ты молчишь все время? - в сердцах сказал ему Ванин. Не любил он людей неразговорчивых и, как говорил Пинчук, "сумных". Сенька нередко философствовал на этот счет: "Молчит с важным этаким видом. Будто все знает, да не хочет зря языком трепать. А раскуси такого - просто язык у него еловый. - И заключил: - Не люблю молчунов".

Обыкновенно в таких случаях Сенька искал сочувствия у Акима. Тот, чтобы нe обидеть Ванина, часто соглашался с ним. В конце концов, Сенька был в известной степени прав. На войне люди часто искали свой отдых в веселой болтовне. Не о смерти же им думать, когда она и так всем глаза намозолила. Как хорошо, если в вашем отделении заведется такой неутомимый весельчак, вроде Сеньки! Он в горькую минуту заменит вам и письмо от родных, и политбеседу, и даже такую драгоценность, как табак.

Но сейчас Аким заступился за сапера:

– Собственно, ты зря, Семен, ворчишь на Уварова. Яков, должно быть, толковый парень. Не пошлют же на такую операцию плохого солдата. Только Уваров еще не привык к нам.

Траншея изгибалась, вела, вела, вела. Все слышнее были выстрелы. От реки повеяло сырой прохладой. Пули свистели над головами, с шипением шлепались в песок и сворачивались там в горячие свинцовые комочки. Где-то, далеко за Донцом, ухнуло орудие. В ту же минуту "ш-ш-ш-ш" и трах!.. Теплая сухая волна охватила Акима, сорвала с головы малахай. Ерофеенко со всего размаха упал на дно траншеи. Уткнувшись в холодную, сырую землю, ждал второго разрыва. Оглушительный треск прокатился над самым бруствером. Аким почувствовал боль в позвоночнике и испугался - неужели ранен? Боец забыл, что на нем лежал мешок с грузом.

Вскочил на ноги, инстинктивно ощупал очки - целы! Кто-то рядом отчаянно бранился. Аким оглянулся. Перед ним стоял низкорослый человек в фуфайке, с широким лицом, заляпанным грязью. Он стоял на цыпочках и совал под нос Акиму дуло парабеллума.

– Что ты тут шляешься? Демаскируешь оборону, разгильдяй!

Аким ничего не понимал. Согбенный своей ношей, он смотрел на человека с удивлением и не знал, что делать. Но неизвестный начальник,- а в том, что это был начальник, Аким не сомневался,- почему-то быстро остыл и спокойно удалился в свой блиндаж.

– Носит вас тут...- услышали разведчики его ворчание.

– Кто это у вас такой крикливый? - спросил Ванин бойца, стоявшего у станкового пулемета, накрытого плащ-палаткой.

– Старшина роты Фетисов. Он вовсе нe крикливый. А человек настоящий -не любит беспорядков.

Старшина на минуту показал голову из блиндажа, кому-то погрозил кулаком и снова исчез.

– Трус он настоящий, твой старшина,- злобно выругался Сенька.

Недалеко от берега, там, где скрещивалось несколько траншей, стояли Марченко, Шахаев и Яков Уваров. В траншее было темно. Марченко с трудом читал надписи на указателях: "БО" - боевое охранение. Навстречу шел какой-то боец в старой, измазанной в глине шинели.

– Посыльный от командира взвода,- отрекомендовался он и попросил следовать за ним.

Разведчики спустились к реке, в прибрежные заросли, где их уже ожидали саперы с тремя рыбачьими лодками.

Было одиннадцать часов ночи. Огромная туча, выползшая из-за Шебекинского урочища, закрыла луну. Над головами разведчиков скрещивались и рвали темную ткань неба пунктиры трассирующих пуль. Ни на минуту не угасали трепетные зарницы. В наступившей темноте немцы вели себя беспокойней.

– Вот сейчас в самый раз бы идти. Темень-то какая! - проговорил Ванин.

– Время еще не подошло. Баталин ждет условленного часа,- сказал Марченко.

– A может, позвонить ему и попросить, чтобы начинал сейчас? -предложил Шахаев.

– Зачем же это? Он знает свое время,- возразил лейтенант, всматриваясь в темноту своими зоркими, рысьими глазами.

Аким прислушивался к разговору разведчиков, а сам нетерпеливо ходил и ходил по траншее, поминутно посматривая на светящийся циферблат часов. Время тянулось нестерпимо долго. Скорее бы, скорее!.. Хоть бы Сенька подошел, что ли, к нему да заговорил... Но нет. Ванин неподвижно стоял в стороне и думал о чем-то своем. Кто знает, какие мысли теснились в его озорной голове в такой час! Аким отыскал глазами широченную фигуру Пинчука. Тот тыкал вверх кулаком, что-то говорил Шахаеву. Аким тоже посмотрел вверх и - вздрогнул: из-за уплывающей тучи кособоко и нахально вывалился серп луны...

И когда загремели первые залпы наших батарей, молодой, будто умытый, месяц, расставшись с тучей, вырвался на простор и озорным, веселым парубком побежал меж мерцающих звезд, заливая землю зеленовато-ярким светом. Донец засеребрился.

Марченко с горечью подумал, что в эту ночь перейти немецкую линию обороны разведчикам не удастся. Прекратилась стрельба и левее,- видимо, Баталин и сам понял, что сейчас эта стрельба уже не может помочь разведчикам.

Лейтенант вернулся со своими бойцами в боевое охранение. Здесь и расположились.

Утомившись, солдаты присели где кто мог.

Семен забрался в нишу окопа и тотчас задремал. Аким всматривался в темный горизонт. А сам все молчал и молчал.

– О чем ты все думаешь, Аким? - очнувшись и вытягивая онемевшие ноги, спросил его Сенька.

– Так. Потом скажу когда-нибудь.

Сенька опять закрыл глаза.

"Хороший ты парень, Аким, но только уж очень чудной какой-то",- думал он, поворачиваясь на другой бок.

5

Рано утром Демин поспешил к генералу. Комдив только что вернулся с наблюдательного пункта. Поздоровались. По лицу Демина генерал понял, что начальнику политотдела уже все известно. Шевеля седыми бровями, высокий и прямой, генерал, размышляя, говорил. Голос его был ровный, чистый:

– Мы окажемся близорукими начальниками, если допустим, что Баталин непогрешим... учиться ему уже нечему...

Начальник политотдела посмотрел на генерала с некоторым удивлением: ведь примерно о том же самом думал и он, Дeмин, идя к Сизову. Полковник сказал:

– Совершенно верно, Иван Семенович.- Он с минуту помолчал.- Я думаю, Иван Семенович, мы с вами в известной степени уже проявили эту близорукость.

Демину показалось, что последние его слова немного встревожили генерала. Сизов нахмурился. Демин, однако, повторил еще уверенней:

– Да. Уже допустили близорукость. Мы вели свою работу главным образом с новичками, с людьми менее опытными. Это, разумеется, очень хорошо. Но плохо то, что мы совершенно забыли о наших "старичках", людях прославленных. А вот теперь убедились, что с ними нужно также много работать. Взять хотя бы Баталина. Офицер он, безусловно, одаренный, смелый, решительный. Но не кажется ли вам, Иван Семенович, что вы немного избаловали Баталина?