Наташа пошла вниз по лестнице, поняв, что встреча со свекровью неизбежна.

Брат и сестра сидели в роскошных темно-бордовых креслах друг напротив друга, а на столе стояли две тонкие белые чашки, от которых поднимался дымок. Господин Бобров, полный, вальяжный, пощипывал себя за бритую щеку. Щеки у него были толстые, отвисшие, как у бульдога, и Наташа не могла удержаться от мысли, что он сам их так и оттянул. Игорь Сергеевич нигде не работал и почти все дни проводил дома за чтением классиков. «Дядя ведет барский образ жизни», — снисходительно говорил Эдик. Угу, барин из господина Боброва тот еще.

После знакомства с семейством Гольц Наташа поинтересовалась у мужа, почему у Евгении Генриховны и Игоря Сергеевича разные отчества. Эдик тогда объяснил, что его бабушка, овдовев, вышла замуж второй раз и от этого брака и родился дядя Игорь. Когда ему было десять лет, бабушка развелась со вторым мужем и до самой своей смерти жила одна не в самом особняке, а в маленьком домике рядом.

«Значит, Игорь Сергеевич у нас, получается, брат только наполовину», — подумала Наташа и вежливо поздоровалась, стараясь не смотреть, как господин Бобров в очередной раз оттягивает кожу щеки так, что приоткрываются желтоватые зубы, и с тихим чпоканьем отпускает ее.

— А, Наташа, доброе утро, — отозвалась Евгения Генриховна. — Хотите кофе? Ольга Степановна сварила сегодня новый кофе, забыла, как он называется…

— Ирландский, — подсказал Игорь Сергеевич. — Действительно вкусно. Я сейчас скажу, чтобы Ольга Степановна сделала для вас.

Наташа благодарно кивнула, опустилась в кресло и улыбнулась.

— Мне кажется, у Ольги Степановны все получается вкусно, что бы она ни готовила.

— Ну, все не все, но многое. — Евгения Генриховна подняла из кресла свое грузное тело и подошла к окну. — А знаете, Наташенька, я сегодня видела снегиря. Сидел на подоконнике в моей комнате и так непосредственно заглядывал в окно… Совершенно так же, как делают некоторые люди — не от невоспитанности, знаете ли, а именно из-за непосредственности. Впрочем, не знаю, что хуже…

— Поэтому вы сегодня дома остались? — несмело спросила Наташа.

— Что? В каком смысле?

— Ну, то есть из-за снегиря? Это был… ваш сегодняшний знак?

Евгения Генриховна уставилась на нее, и Наташа почувствовала себя полной идиоткой.

— При чем здесь снегирь, милая моя? — вскинула брови свекровь. — Надеюсь, вы не считаете меня умалишенной?

Наташа забормотала что-то, оправдываясь, но госпожа Гольц не слушала.

— Я осталась дома, потому что услышала стихотворение по радио. Что-то про домового. Включила — а там такая строчка: «Дома бродит домовой». Разумеется, мне стало понятно, что это Знамение и истолковать его можно только одним способом. Там что-то еще было про… лешего, кажется. Собственно, уже не важно.

— «И настанет день чудесный: по тропинке голубой с неба спустится Небесный и возьмет меня с собой», — процитировала Наташа. — Стихотворение Андрея Усачева, про Небесного. Леший водится в лесах, а Небесный — в небесах. Вы, наверное, его услышали?

— Совершенно не помню. По-моему, да. А откуда вы его знаете?

— Ну, я же все-таки бывшая учительница, часто стихи детям читала, — улыбнулась Наташа.

— Ах да, конечно. Ну что ж, Наташенька, очень рада была узнать ваше мнение о знаках судьбы. Приятного завтрака.

Она кивнула Наташе и вышла из гостиной. Наташа оглядела золотисто-коричневые обои на стенах, про которые Эдик объяснял, что они не бумажные, а тканые, и вздохнула. Господи, она опять не смогла провести встречу на высоком уровне.

Жизнь Евгении Генриховны подчинялась определенным правилам, которые много лет назад она определила для себя сама. А точнее говоря, не правилам — Знакам Судьбы. Да, да, произносилось именно так — с большой буквы. Наташа много раз пыталась угадать тот или иной Знак, но еще ни разу не попала в точку. Знаком могло быть все, что угодно, — услышанная строчка, как сегодня, или звук капели за окном, или яркое пятно на одежде… В общем, все, на что обращала внимание свекровь. Выпавший из Колоды Судьбы Знак немедленно истолковывался, и все последующие действия были подчинены ему до тех пор, пока не объявлялся новый. В первый раз Наташа увидела действие Знака на третий день после переселения в особняк, когда все семейство Гольц ужинало в столовой и обсуждало возникшую проблему: один из сотрудников Евгении Генриховны был пойман на мелком воровстве.

— Уволила бы мерзавца незамедлительно, — низкий голос Евгении Генриховны отчетливо звучал в большой комнате с серебристыми стенами, — да вот беда: некем его заменить.

— Незаменимых, Женечка, не бывает, — подал голос Игорь Сергеевич.

— Не бывает, конечно, но, видишь ли, Ковалев мне нужен именно сейчас.

— А что он присвоил? — поинтересовалась Алла Дмитриевна, картинно откидывая рыжую прядь с бледного лица.

— Боже мой, какую-то совершенную ерунду: то ли сотовый телефон, то ли еще что-то такое… Неважно. Важен сам факт. И я пока совершенно не представляю…

Евгения Генриховна неожиданно замолчала, уставившись взглядом в одну точку. Все послушно проследили за ее взглядом. В наступившей тишине Эдик спокойно сказал:

— Ну, вот видишь: все и разрешилось.

Наташа ничего не поняла. Евгения Генриховна, наклонив голову, изучала обычного питерского воробья, сидевшего за окном столовой и что-то озабоченно склевывавшего с подоконника. Потом она отвела взгляд, кивнула самой себе, и в столовой тотчас, словно по команде, зазвякали вилки и ножи, негромко забулькало вино, прерванный разговор возобновился, словно ничего и не произошло. Наташа не стала задавать вопросов, но вечером расспросила Эдика. Тогда-то и выяснилось про Знаки Судьбы.

— Но при чем тут воробей? — спросила слегка удивленная Наташа, выслушав объяснения мужа.

— А ты разве не поняла? — удивился Эдик, снимая джемпер. — Воробей — вора бей. Понимаешь? Мама говорила про вора, и тут такой Знак очевидный. Конечно, уволит она его, завтра же и уволит.

— Эдя, подожди. — Наташа присела на кровать и попыталась воззвать к здравому смыслу супруга. — Но ведь твоя мама обратила внимание на воробья, потому что ей подсознательно этого хотелось. Разве нет? Ведь она могла заметить десяток других вещей и истолковать их наоборот. Например, открыла бы Пушкина и увидела строчку «И милость к падшим призывал…». Или еще что-нибудь в таком роде.

Эдик накинул халат, в котором почему-то казался совсем тщедушным, и провел рукой по русым волосам.

— Ната, я понимаю, тебе это кажется странным. Но поверь мне: мама с детства развивает в себе способность к чтению Знаков, и весь свой бизнес она построила на них. Если ей с утра являлся Знак, что бессмысленную, казалось бы, сделку стоит заключить, то она ее заключала. И в конце концов оказывалась права, понимаешь? То же самое и в жизни. Не спрашивай меня, почему так, я сам не знаю. Но у мамы это действует.

— А… тебя она не пыталась…

— Нет, не пыталась, — покачал головой Эдик. — Ни меня, ни кого-то другого мама никогда в свою веру не обращала. — Он усмехнулся, как показалось Наташе, грустно. — Мама натура исключительная, и то, что годится для нее, с другими не пройдет. Поэтому я, моя дорогая, самый банальный банковский служащий без всяких ориентиров в жизни.

Наташа встала с голубого покрывала и медленно расстегнула две верхние пуговицы на блузке.

— А по-моему, — холодным голосом сказала она, — по-моему, ты — просто не выучивший урока восьмиклассник. Ответьте мне, Гольц, почему вы опять не в состоянии решить элементарной задачи?

В серых глазах Эдика что-то мелькнуло.

— Не слышу ответа? Значит, так, Гольц, — отчеканила Наташа, — вы нарушаете правила и будете наказаны. Снимайте свою форму!

Сглотнув, Эдик потянул халат вниз.

— С каких пор трусы не входят в форму? — прищурилась Наташа.

Эдик покорно начал стягивать трусы, но она остановила его.

— Так не пойдет. Я сама.

Прижавшись к Эдику, Наташа одним рывком стащила с него трусы и, пока он путался, пытаясь сбросить их с ног, расстегнула блузку. Эдик повернулся к ней, секунду смотрел на розовое кружевное белье, а затем подхватил жену на руки, и они оба упали на постель.

Ольга Степановна составила список необходимых продуктов еще вчера и теперь собиралась в супермаркет, стоя перед большим зеркалом в холле. Разумеется, Жора в состоянии и сам закупить многие продукты, но в главном на него положиться нельзя. Обязательно или фрукты купит недозрелые, или картошку выберет розовую, а из нее такой супчик, как любит Женечка, не получится. Ольга Степановна, единственная из живущих в доме, называла хозяйку уменьшительным именем.

Она подошла к зеркалу и провела расческой по седым завиткам.

— Жора, — позвала она, — ты где?

— Здесь, Ольга Степановна, — отозвался секретарь откуда-то со стороны столовой, — уже иду. Я машину выгоню из гаража, а вы потихонечку выходите, хорошо?

— Давай, давай, — отозвалась Ольга Степановна, задумчиво глядя в зеркало. Только что-то ее насторожило. Какая-то мелочь, но мелочь очень серьезная.

Она пристально рассмотрела свое отражение, но с ним все было в порядке. Волосы уложены, как всегда, аккуратно, пальто чистое. Пробежалась глазами по зеркалу, но никаких трещинок или тому подобной беды не наблюдалось. Она отвернулась к двери, несколько секунд постояла, глядя на деревянные панели, а потом повернулась.

Вот оно! Ольга Степановна в растерянности смотрела на то, что ей бросилось в глаза сначала неосознанно, а теперь выпирало во всем своем… бесстыдстве. Да, другого слова она просто не могла подобрать. Боже мой, ну что ж за бесстыдство такое!

— Илона, — громко позвала она. Никто не отозвался. Тогда Ольга Степановна набрала воздуху побольше и крикнула: — Илона!

— Господи, ну зачем же так кричать? — недовольно протянула девушка, появившись в коридоре из гостиной. — Что случилось такое? Пожар, что ли?

— Илона, подойди сюда, пожалуйста, — сдерживая волнение, попросила Ольга Степановна, стараясь не раздражаться при виде новой мини-юбки. — Ты вот это видишь?

— Что?

— Пожалуйста, не изображай из себя слепую. Ты ВОТ ЭТО видишь на зеркале?

Девушка придвинулась поближе, сосредоточенно изучая то, на что показывала женщина. Ольге Степановне ударила в нос волна аромата каких-то странных, тяжелых духов, и она поморщилась.

— Ну и что такого? — протянула Илона. — Немного пыли, вот и все.

— Немного пыли? — Ольга Сергеевна даже опешила от такого нахальства. — Что значит «немного пыли»?! Да зеркало сверху все в пыли! Ты же убиралась сегодня в холле, как же ты могла такое оставить?!

— Вы так говорите, Ольга Степановна, будто катастрофа случилась. Я-то думала, вы за чем серьезным меня позвали… Подумаешь, тряпкой разок пройтись!

— Илона, ты понимаешь, кем ты работаешь в этом доме? — не выдержала Ольга Степановна. — И что это вообще за дом? К Евгении Генриховне приходят гости, и грязь непростительна, совершенно непростительна. В конце концов, ты просто халтурно убираешься! Неужели нельзя тщательно все протереть?

— Ой, да не драматизируйте вы! — пожала плечами Илона. — Каждый раз крик из-за ерунды поднимаете.

— Еще одна такая ерунда, и я доведу до сведения Евгении Генриховны мое мнение о твоей работе.

— Пожалуйста, ябедничайте. Что-то я не очень замечала, чтобы Евгения Генриховна сильно прислушивалась к вашему мнению.

Ольга Степановна даже покраснела от оскорбления. Она уже собиралась ответить, как входная дверь распахнулась и в дом ввалился Мальчик Жора.

— Ольга Степановна, я вас уже десять минут жду! — взмолился он. — О, Илонка, привет! Так мы поедем или нет?

— Поедем, Жора, поедем. Возьми, пожалуйста, большую корзину для фруктов, чтобы не помялись в пакетах.

Ольга Степановна быстро вышла из дома, тряся на ходу седыми кудряшками. Секретарь достал корзину, подмигнул Илоне и заторопился за темно-синим пальто, уже мелькавшим среди деревьев.

Отведя с утра Тимошу в садик, Наташа решила прогуляться и вышла наружу, накинув подаренный Эдиком теплый финский пуховичок. Когда-то она очень хотела шубу, но быстро убедилась, что в Санкт-Петербурге, или в Питере, как фамильярно называли город в семье, в шубе зимой далеко не уйдешь — злой ветер легко проникал под нее, выдувая слабенькое тепло, промораживая до костей. «Вам, рязанским, — смеялся Эдик, — к нашему климату еще привыкать и привыкать». Вот уж правда.

Сейчас ветер стих, и можно было спокойно погулять между старых деревьев, за которыми никто не ухаживал. Английский стиль, решила Наташа, по всей видимости, на сад не распространялся — ни ухоженных дорожек, ни геометрической планировки, ни множества клумб. «Не сезон», — подумал Штирлиц и забросил лыжи в кусты», — вспомнила она известный анекдот. — Какие клумбы, если январь на дворе? Может быть, летом приглашают садовника».

Наташа обогнула особняк и наткнулась на старика в деревенском тулупе, копающегося в снегу. Его появление так совпало с ее мыслями о садовнике, что Наташа не удивилась бы, увидев в руках дядьки лейку. Но лейки не было. Старик что-то искал в снегу, не замечая ее. Наташа постояла на месте, думая, стоит ли ей подходить.

Сергей Кириллович, с которым ее даже не познакомили, когда они с Тимошей переехали в дом, обитал в глубине сада, и когда Наташа увидела его в первый раз, то чуть не испугалась. Был он невысокого роста, худой, с лицом, покрытым редкой, но длиной седой щетиной, которая клочьями торчала в разные стороны. Потом она спросила у мужа, кого встретила в саду, и он, поморщившись, объяснил: в малом доме живет Сергей Кириллович, которого Евгения Генриховна приютила много лет назад, человек своеобразный, но безвредный. Вот и все.

Сейчас своеобразный, но безвредный человек ковырялся в снегу.

— Здравствуйте, Сергей Кириллович, — громко сказала Наташа. — Вы что-то потеряли? Давайте я помогу!

Старик обернулся и, игнорируя приветствие, проворчал:

— Да так, обронил кое-что, а найти не могу. Ты попусту со мной языком-то не чеши. Да и помогать мне нечего, а то хозяйка твоя рассердится.

— Евгения Генриховна? Почему?

— Потому что по ее хотению я сам тут все должен делать. Ясно? — Он усмехнулся беззубым ртом. — И никто мне не помощник. Все, хватит балаболить, мне дела делать нужно.

Наташа поняла, что ей деликатно предлагают удалиться, попрощалась и пошла обратно. Странный старик. Очень странный. Нужно будет спросить вечером Эдика, почему ему нельзя помогать.

После обеда Ольга Степановна сидела одна в кухне, но тут появилась жена Эдика, и она оживилась, начала хлопотать у плиты, радуясь, что можно отвлечься на разговор.

— А домик-то маленький уже после достроили окончательно, лет через пять, — рассказывала она, ссыпая в кипящий бульон мелко порезанные овощи. — Я уж и не вспомню, зачем он понадобился… По-моему, жил там кто-то из знакомых.

— То есть его не для Сергея Кирилловича строили? — осторожно спросила Наташа.

— Да нет, бог с вами, Наталья Ивановна, он всего лет шесть как у Евгении Генриховны прижился.

— А откуда он вообще взялся?

Ольга Степановна помешала суп, закрыла крышкой и поднесла к носу пучок укропа.

— Укроп хороший, свежий. А то иной раз такую траву купишь, что просто удивление: куда весь аромат делся? Вроде и не старый, а не пахнет почти. Может быть, обрабатывают его чем-то? — Она задумалась, потом вспомнила: — А, так вы про нашего Сергея Кирилловича спрашивали… Не знаю я, сказать честно, откуда он появился. Меня тогда как раз Евгения Генриховна отдохнуть отпускала. Приехала, а домик уже занят. Спрашиваю у нее, а она только смеется и говорит, мол, родственник. Шутит, конечно. Какой он ей родственник! Я так полагаю, что старик — отец кого-то из одноклассниц ее бывших. Евгения Генриховна ведь добрая душа, всем помогает.

Наташу несколько удивили ее слова о новой для нее черте характера свекрови, но спорить она не стала.

— А где вы отдыхали, Ольга Степановна? И, пожалуйста, называйте меня просто Наташей!

Женщина мечтательно улыбнулась.

— Ой, Наташа, отдыхала я — вы не поверите! — в Греции. Целый месяц там прожила. Красота неописуемая: море синее, небо синее, а между небом и морем церкви белые-белые… — Она смущенно рассмеялась. — Я, наверное, глупо рассказываю, да?

— Что вы, что вы, мне очень интересно! Я за границей никогда не была, только на Украине.

— Да… И море чистое: нырнешь — и дно под собой видишь, а на нем ежи морские и всякие рыбки разноцветные. Я в спокойном месте отдыхала, там ни дискотек никаких не было, ни баров шумных. Днем на набережную выходишь — тихо, только море и сосны шумят…

Воспоминания Ольги Степановны прервало шипение супа, выплеснувшегося из-под крышки на горячую плиту.

— Ах, ты ж боже мой! — Она проворно схватила прихватку и подняла крышку, другой рукой убавляя огонь. — Вот, Наташа, что болтовня со мной делает — все забываю! Отвлеклась — и на тебе, плиту залила. Хорошо, Женечка не видела — вот бы она посмеялась…

— А вы давно у Евгении Генриховны работаете? — спросила Наташа, отметив про себя «Женечку».

— Почти тринадцать лет.

— Ничего себе! Так долго!

— Да, много уже времени прошло. Евгения Генриховна меня, можно сказать, спасла. Да вы знаете, наверное. Вам ведь Эдик рассказывал?