— После скажу. Теперь ты лучше расскажи, что будешь делать, как будешь жить. Здесь, в Москве, мудрено, и я все о тебе думала. Тебе бы в певчие поступить к какому-нибудь вельможе. Житье хорошее, берегут ради голоса. Только одно: вина пить не позволяют; да ведь ты же и не охотник до него.

— Да, это хорошо, — задумчиво проговорил Ивашка, — а покуда я просто куда батраком наймусь.

— Лакеем? — спросила его Уля.

— Это что такое?

— А это здесь зовут. Значит, служитель в горнице.

— Чудно, — отозвался Ивашка.

Уля хотела что-то заговорить, но к ней в комнату пришла кухарка Агафья и позвала вниз к барыне.

— Авдотья Ивановна беда как осерчала, — объяснила она. — Увидела она его лошадь с санками, спросила: чьи? Сказала, что он у вас сидит, она и озлилась. Идите вниз.

Ивашка немножко перетрухнул от непривычки, но Уля была совершенно спокойна и ясно улыбалась.

— Ты, голубчик, не робей; ты вот отвык… а мне теперь скажи, что она хоть с ножом в руке бегает, так я не боюсь. Хуже того, что было, не будет.

И друзья отправились вниз. Капитона Иваныча уже не было дома, и внизу у Авдотьи Ивановны сидела в гостях ее приятельница, мещанка Климовна, вдова расстриги попа, с которой у барыни были теперь всегда разные тайны.

«Распопадья», как называл ее Капитон Иваныч, исполняла разные поручения разных барынь. Она была вхожа во все московские дома, знала все московское барство и являлась ежедневно, но, конечно, с заднего крыльца и через девичью. Она, подобно Воробушкину, знала всю Москву, и вся Москва ее знала, но встречала презрительно.

Теперь она сидела у Авдотьи Ивановны, ела принесенный ей из кухни студень и таинственно, шепотом, объясняла Авдотье Ивановне, что она все ее мудреное дело справила, что не нынче завтра все будет кончено.

— И про Сидорку-портного там сказано, и про попугая сказано. Все как следует! — таинственно говорила Климовна. — От меня, стало быть, известиться?

— Ну да, от вас. Вы укажете, где попугай и где портной. Ну ладно… Только бы мой сусальный петух не взбунтовал через меру… — прошептала Авдотья Ивановна задумчиво.

Когда Уля вошла в горницу, обе прекратили свою тайную беседу. Климовна, хитро улыбаясь, расцеловалась с Улей, Авдотья Ивановна сердито спросила: где Ивашка?

— Тут, в прихожей… прикажете позвать?

— Вестимо. Он, поганец, должен был прямо к барыне идти, как приехал, а не к тебе на вышку. Хоть и продана вотчина и не мой он, а все-таки должен уважить барыню.

Ивашка вошел в горницу, слегка робея, и поклонился.

— Здравствуй, шальной; зачем пожаловал? Думал, Москва без тебя не простоит…

— Всем миром, Авдотья Ивановна, порешили и отправили меня. Сказывают: не гожусь.

— Что же? Тут-то, полагаешь ты, что годишься? Что ты будешь делать?

Ивашка объяснил, что наймется куда-нибудь в услужение, а до тех пор просил позволения остаться в доме у барыни.

Авдотья Ивановна задумалась. С одной стороны, она понимала, что к мужнину полку прибыло, что Капитон Иваныч, Уля и Ивашка будут теперь заодно и против нее в каком бы то ни было деле. С другой стороны, Авдотья Ивановна уже разочла, что можно отобрать у Ивашки санки и коня за постой и продать.

После минутного молчания она произнесла нерешительно:

— Ладно, оставайся; там видно будет.

И тотчас, к удивлению Ули, Авдотья Ивановна стала собираться и одеваться, чтобы идти вместе с Климовной куда-то по делу.

Уля невольно широко раскрыла свои красивые глаза и, не сморгнув, глядела на одевавшуюся барыню. Отсутствие ее из дому с Климовной предвещало всегда что-нибудь очень дурное.

Когда обе женщины вышли из дому, Уля села на первый попавшийся стул и глубоко задумалась.

VII

Ивашка долго стоял молча над Улей, с грустным выражением лица, почти даже с глупым выражением, и смотрел на ее поникнутую голову, бессознательно рассматривал красивый ровный пробор ее светло-русых волос. В голове его вертелась все одна и та же мысль: как пособить горю, как избавить Улю от Авдотьи Ивановны? И вдруг, словно надумав нечто очень умное и важное, он выговорил быстро:

— Уля, знаешь что?.. всем бы бедам конец — выходи ты замуж.

Уля подняла на него голову и глянула с изумлением.

— Что?!

— Выходи, говорю, замуж.

Уля, несмотря на свое грустное настроение, звонко и весело расхохоталась.

— Чего ты? Я не в шутку… Подумай только: выйдешь замуж, от барыни избавишься.

— Ах ты, Иваша, Иваша! — перебила его девушка, — все ты тот же! Сколько времени не видала я тебя, а все ты тот же.

— Чего тот же? — вдруг будто обиделся Ивашка.

— Да ты не обижайся… Вижу, вижу. Уж и губы распустил, как бывало прежде, — тихо и почти нежно произнесла Уля.

— Что же такое я сказал? — обидчиво заговорил Ивашка. — Вестимо, кроме эдакого, ничего не придумаешь. Выходить тебе замуж и наплевать тебе на Авдотью Ивановну и на всех.

— Изволь, сейчас выйду, да только за кого?

— Ну, как за кого?!

— Да так: за кого?

— Да я почем знаю.

— Ну, вот и я не знаю.

— Неужто же в столице нет никого? Народа в столице много.

— Да, народа, Иваша, много, да замуж не за кого.

— Отчего же так?

— А оттого, Иваша… — И веселое лицо Ули вдруг омрачилось. Она помолчала и выговорила — Оттого, Иваша, что для мужицкой дворянки нигде пары не найдется. Я одна как перст, сама по себе, ни к кому не пристала. Во всей Москве есть у меня одна старушка-просвирня, с которой я могу водиться. Для одних хоть бы для дворян, для купцов, — я крепостная холопка; для других — хоть бы для прислуги нашей, — я барышня, только не настоящая, боковая…

И в светлых, серых глазах Ули вдруг показались две крупные слезы. Ивашка заметил их и вымолвил:

— Что ты! зачем? Ну вот и плакать! Боковая… что такое боковая?!

— Так меня, Иваша, здесь зовут. Как кто осерчает на меня зря, без толку, так и назовет «боковой» барышней.

— Что же это значит такое? мне невдомек…

Но Уля не отвечала на этот вопрос и продолжала тихо, глядя в пол:

— Вот оттого мне и не за кого замуж выходить. И за мужика нельзя, и за купца нельзя; а за барина — и говорить нечего. Мы с тобой, Иваша, мужицкие дворяне с детства были, да так и останемся. Ты еще — другое дело. Кто тебе приглянулся, ты и женишься, а я же не пойду говорить какому-либо человеку: сделай, мол, милость, женись на мне! Да и не до того, Иваша…

— Никому не пара!.. — бормотал Ивашка, как бы про себя. И он вдруг ахнул на всю горницу, точно будто испугался чего-то.

— Что ты! — воскликнула Уля.

— А за меня!

Уля не поняла. Ивашка вопросительно глядел на нее, пораженный сам своим открытием.

— Что?

— За меня.

— Что за меня? Что ты говоришь?

— За меня, за меня выходи!

Уля все-таки не сразу поняла и, поняв, опять звонко рассмеялась.

— Ей-Богу, Уля, за меня выходи! Ведь я буду вольный, — вот тебе Христос, — скоплю денег, откуплюсь, и как мы с тобой заживем отлично! Я пойду в дворники либо в кучера, а ты… — Ивашка запнулся.

— Вот то-то, Иваша, и не знаешь. Вот то-то и дело: ты в дворники, ну, стало быть, я — в кухарки.

— Нет, как можно!

— То-то, стало быть, нельзя. Ну — в горничные девки.

— Нет, как можно!

— Ну — в прачки, поломойки…

— Да нет, чего ты врешь!

— Ну, так как же, Иваша? Ты дворник, а я, будучи твоей женой, буду барышней-чиновницей? Видишь, вот никак и не клеится.

Ивашка вздохнул и выговорил тихо:

— Да, и то, не клеится.

И оба замолчали. Уля снова понурилась и думала о том, что часто приходило ей на ум: неужели же никогда не найдется человека, который полюбил бы ее, за которого она могла бы выйти замуж и зажить своим домком, своим счастьем. Часто невольно и смутно представлялся ей этот вопрос, и она отгоняла его, как нечто незаконное, как пустую, глупую мечту. Но теперь, когда в первый раз другой, хотя и ее молочный брат, заговорил об этом с ней, ей сразу яснее, настоятельнее представился этот жгучий вопрос.

Почему же и нельзя? почему же не найдется такого человека? Может быть, и найдется, может быть, и нашелся бы давно, если бы она не избегала так упорно и не боялась так страшно всякого нового знакомого. Хоть бы вот этот молодой барин, которого встречала она несколько раз на Знаменке, когда бегала в гости к просвирне… Этот молодой барин, который, будучи в церкви, прошлое Светлое Воскресенье, в конце заутрени пробрался через всю густую толпу прямо к ней, подошел вдруг и сказал: «Христос воскресе» — и прежде чем она успела опомниться, трижды расцеловался с ней. И с тех пор много ночей мешало ей спать его веселое, красивое, улыбающееся лицо. Хоть бы он?! Если бы она с тех пор около года не избегала его тщательно, не бегала к просвирне совсем другими переулками, что было бы теперь? Может быть… Но мысли Ули были прерваны внезапным скрипом отворившейся двери. На пороге показался Капитон Иваныч и, увидя Ивашку, взмахнул руками и ахнул:

— Иван! Иван!

И через секунду Капитон Иваныч душил Ивашку в своих объятиях и целовал его в обе щеки.

— Какими судьбами?! Ах, оголтелый народ! Ведь видел я, уходя, коня твоего на дворе, спрашивал этого черта, Маланью: кто тут? Говорит: приказчик приехал. Откуда? говорю. Не знаю, говорит. Ан это ты! Какими судьбами в столицу пожаловал?

Ивашка снова рассказал подробно, как был спроважен всем миром с родного села.

— За что? — воскликнул Капитон Иваныч.

Ивашка повел плечами и усмехнулся.

— Да все то же, Капитон Иваныч: говорит, лядащий, порченый, негодный; ну и спровадили.

— Порченый!.. — забурчал Капитон Иваныч, насмешливо усмехаясь. — Давай Бог им всем, подлецам, быть такими порчеными! Я по сию пору, Иван, не могу себе простить, попрекаю себя ежечасно, что тебе вольную не выговорил или за себя не взял при продаже вотчины. Был бы ты теперь у нас вот с Улей вместе.

— Да, — рассмеялась Уля, — был бы с нами! Да с Авдотьей Ивановной.

— Да, точно, — рассмеялся Капитон Иваныч и отчаянным жестом бросил свою шапку в угол. — Да, с моей Авдотьей, пожалуй, что и хуже, чем в крепости на селе. А вот что, Улюшка. Мы сегодня с ней опять шумели, — слышала, чай.

— Слышала.

— И знаешь, о чем?

— Знаю.

— А ну, вот и не знаешь.

— Знаю, Капитон Иваныч, не спорьте.

— Да не можешь ты знать.

— Почему-с?

— Потому, что я и сам не знаю!

— Вот так хорошо, — совсем развеселилась Уля.

— Ей-Богу, не знаю, вот как перед Богом! — добродушно и весело воскликнул Капитон Иваныч. — Шумела, шумела она, меня обругала… Постой, как бишь обругала?.. Мудрено что-то… Паркалком или карапалком, что-то такое. Это, вишь, такой народ есть, вроде калмыка. А я ее назвал и того хуже: Сидоровой козой. А за что все это у нас было — доподлинно не знаю. Затевает она что-то, я это чую, а что она затевает — не знаю; вестимо, скверное.

— Ну а я, Капитон Иваныч, знаю, — полугрустно, полувесело произнесла Уля.

— Ну, скажи, коли знаешь.

— Нет, не скажу. Вы ей скажете и все дело испортите.