Я твердил себе, что публика — дура, а мир — вообще хаос; искусство в этом безумном мире имеет ничтожный шанс, а единственные люди, которым удается делать деньги — это те, кто навострился создавать сладенькие фантазии. Но тут настала эра путешествий во времени, и какие бы преимущества ни получило общество, для кинематографии это стало настоящим несчастьем. Коммерческие фильмы мог делать лишь тот, кому удавалось залучить Элизабет Тейлор или Джона Уэйна. В общем, я устал болтаться вне поля зрения радара. В тридцать лет я хорошенько рассмотрел себя в зеркале и нашел работу в «Метро» — в качестве охотника за талантами.

Звучит довольно приемлемо, верно?

Но это всего лишь иная сторона моей карьеры. Вот послушайте-ка: я неплохо играл в теннис, но мой бэкхенд[2] всегда был слабым, и сколько бы я над ним ни работал, он все равно не будет первоклассным. В ключевой момент каждой партии противник посылал мяч влево, и эта чертова ленточка на сетке словно сама собой поднималась, чтобы проглотить мою подачу. Словом, гениального спортсмена из меня не вышло, как ни старайся. Вот поэтому и фильмы, и диски, и награда Триеста пылились в глубине чулана.

Я как раз переносил содержимое этого чулана в коробки, когда пришел вызов. Голова у меня болела так, словно кто-то вколачивал в мозг раскаленные гвозди, а тут еще и Мойра, моя квартирная хозяйка, торчала в дверях, читая мне нотации. Те вещи, которые можно было толкнуть на интернет-аукционе, уже были проданы на интернет-аукционе, а я успел задолжать ей за полгода.

Мои очки, лежавшие на тумбочке, запищали. Сигнальная лампочка на дужке замигала.

— А я думала, ваше обслуживание аннулировано, — заметила Мойра.

— Так оно и есть.

Я нашарил очки, сел на пол и насадил их на нос. Желудок опасно дернулся. Стена квартиры растаяла, предъявив изображение Гленды, моего персонального цифрового секретаря. Программируя Гленду, я придал ей внешность Луизы Брукс.

— Вам звонят из «Вэнником, Лтд», — сообщила она. — Роузтраш Вэннис хочет с вами поговорить.

Я снял очки.

— Мойра, дорогая, оставьте меня минут на пять, договорились?

— Кем бы там ни была эта особа, надеюсь, она брала у вас взаймы и теперь честно вернет долг, — ехидно ухмыльнулась Мойра, но все же ушла.

Я порылся в хламе на тумбочке, нашел новый шприц и сделал себе укол. Сердце забухало в груди, глаза наконец открылись. Я поспешно надел очки.

— О'кей.

Гленда поблекла, и ее место заняло прелестное лицо Вэннис.

— Дет! Ты здесь?

— Совершенно верно. Как ты меня нашла?

— Пришлось оплатить счета за телефон. Может, дашь взглянуть на себя?

Комната служила неопровержимым свидетельством моего грядущего выселения, и я не хотел, чтобы она это видела.

— Не выйдет. Чем могу помочь?

— Хочу дать тебе кое-какую работенку.

После того как я помог Стерджесу бежать со студии, Вэннис поклялась, что больше я никогда не буду на нее работать. Но страсть к кино брала верх над безжалостным коммерческим умом, и я получил еще пару заказов. Однако последние полгода дела обстояли так, словно я вообще больше нигде не раздобуду никакой работы.

— Я здорово занят, Роузтраш.

— Слишком занят, чтобы оплатить собственный телефонный счет? Я сдался.

— Что тебе нужно?

— Хочу, чтобы ты положил конец этой канители с Уэллсом. Должно быть, ссора с Роузтраш несколько выбила меня из колеи.

Поэтому я и не был в курсе того, о чем знал весь город: очередная попытка заарканить Орсона Уэллса с треском провалилась. Четыре раза охотники за талантами отправлялись в прошлое вербовать очередную ипостась Уэллса, и четыре раза все закончилось провалом.

«Нет», — отказался сорокадвухлетний Уэллс, несмотря на изгнание со студии «Юниверсал» после «Печати зла».

Очередная попытка была сделана в 1972-м, когда Полин Кел напрочь уничтожила его репутацию. «Нет», — заявил он.

«Метро» пошло даже на то, чтобы отправить Дарлу Рашнамурти с заданием соблазнить его в тридцать восьмом, когда Уэллс был еще двадцатитрехлетним вундеркиндом. Между Дарлой и тогдашней версией Уэллса завязался неудержимый роман, но ее трофеями оказались всего лишь сексвидео, ставшее хитом в интернете, и несколько подробностей для книги мемуаров. Я все это знал, и Роузтраш знала, что я знаю, но, черт побери, какое это имеет значение? Мне необходима работа.

— Не могла бы ты послать мне немного наличных электронной почтой?

— Сколько?

Я мысленно приплюсовал ко всем расходам Мойру.

— Э… как насчет десяти тысяч?

— Получишь через час. Надеюсь, к этому времени ты будешь в моем офисе. Так?

— Непременно.

Неделю спустя выбритый, причесанный, отполированный до блеска и проинструктированный я стоял в центре станции путешествий во времени. Поставил сумку, в которой хранились одежда по моде сорок второго года и портативная машина времени, и кивнул Норму Пейджу в кабине управления. За лакированным поручнем станции стояла Вэннис.

— Надеюсь, на этот раз никаких провалов, Дет?

— Когда это я тебя подводил?

— О, я могу предъявить длинный список…

— Десять секунд, — объявил Норм из кабины.

Вэннис наставила на меня указательный палец, как пистолет, опустила вниз большой палец и произнесла уголком рта, довольно сносно изображая мужской голос:

— Роузбад — живой или мертвый. И мир исчез.

От заурядного охотника меня отличает то качество, что я способен не только составлять планы, но и импровизировать. В первую очередь, планирование. Ты должен знать свою цель. Просишь человека отказаться от прежнего существования, а ведь это никому не дается легко. Поэтому следует приближаться к нему в наихудшие моменты его жизни, но тогда, когда его талант еще не успел истощиться.

Сейчас ситуация была для меня наиболее благоприятной. Я вышел на корму и закурил очередную сигарету. Табак — еще одна утраченная роскошь двадцатого века. Сквозь легкий никотиновый морок я прислушивался, как в салоне Уэллс орет на Харан и продолжает доламывать несчастный проектор. Слышал, как она послала его ко всем чертям. Луна поднялась еще выше, и поверхность воды рябила длинными низкими волнами, мягко ударявшими о борт по мере того, как мы продвигались на юг. Позади, за белой пенной струей, отражались огни Сан-Педро.

Через несколько минут на палубу вышел Уэллс, волоча за собой яуф с фильмом, который и водрузил на стол. Потом сел и уставился на него. Поднял бутылку с бренди, налил стакан, залпом осушил и налил другой. Если он и заметил меня, то не подал виду.

— Все могло пройти лучше, — мягко заметил я минуту спустя. Уэллс вскинул голову. Лицо было мрачным: на секунду он стал удивительно похож на Гарри Лайма в «Третьем человеке».

— Мне нечего вам сказать.

— Зато мне есть что сказать вам, Орсон, — возразил я, шагнув к столу.

— Проваливайте! Не позволю, чтобы лакеи Видора читали мне наставления.

— Я не работаю на мистера Видора. И вообще ни на кого из ваших знакомых. Я здесь, чтобы потолковать с вами.

Уэллс отставил стакан.

— Я вас знаю?

— Меня зовут Детлев Грубер.

— Будь я на вашем месте, поспешил бы сменить имя, — презрительно фыркнул он.

— Я так и поступаю. Довольно часто.

На этот раз он действительно взглянул на меня: впервые с того момента, как поднялся на борт.

— Ну, так излагайте ваше дело и оставьте меня в покое.

— Сначала позвольте кое-что вам показать.

Я вынул из кармана бандану и расстелил на столе между нами. Дернул за концы, отчего она стала жесткой и негнущейся, нажал на скрытые кнопки, чтобы ее включить. Бело-голубой рисунок ткани исчез, и вместо него засветился экран.

Уэллс явно заинтересовался.

— Что это?

— Демонстрация.

Я нажал кнопку «play», экран потемнел, и на нем появились слова: МЕРКЬЮРИ ПРОДАКШН ФИЛЬМ ОРСОНА УЭЛЛСА

Вслед за этим выплыло название: ГРАЖДАНИН КЕЙН

Откуда-то возникла и нарастала зловещая мелодия. Титры растаяли… ночь… металлическая цепь-ограда и табличка, гласившая: «Вход воспрещен».

— Какого черта… — начал Уэллс. Я остановил изображение.

Уэллс поднял бандану, тряхнул жесткий, как кусок клееного картона, экран, перевернул, посмотрел на обратную сторону.

— Поразительно! Где вы это добыли?

— Вполне обычный предмет… для 2048 года. Уэллс отложил экран.

Сейчас, когда свет запрещающей вход таблички отражался на его лице, он казался совсем мальчиком. Ему было всего двадцать семь.

— Продолжайте, — велел он. — Люблю небылицы.

— Я захватил его с собой из будущего. Появился же я здесь только для того, чтобы встретиться с вами. Хочу просить вас отправиться со мной.

Уэллс уставился на меня. Потом рассмеялся низким, гулким смехом, вынул из кармана сигару и зажег.

— Чего… хочет… от меня… будущее? — выдыхал он между затяжками.

— Я представляю фирму развлечений. И от вас требуется одно: снимать фильмы. У нас технология, которой нет у вас, и ресурсы, о которых вы представления не имеете. Этот экран — самый банальный пример. Думаете, что проекционная печать всего лишь ловкий трюк? Мы можем создавать целые ландшафты из ничего, превратить массовку из трех человек в армию — и все это за крохотную частичку того, что здесь стоит миллионы. Причем сделать это лучше. Кинотехнология будущего — лучший игрушечный поезд, который когда-либо получил любой мальчишка.

Но ближе к делу, Орсон: можно сколько угодно дурачить окружающих, всех, кроме меня. Мне известна каждая ошибка, которую вы совершили с тех пор, как появились в Голливуде. Я знаю каждого человека, которого вы от себя оттолкнули. Враждебность Кернера — только вершина айсберга.

— Не стану с вами спорить. Но мои возможности еще не исчерпаны. Я не готов умчаться с вами, подобно Баку Роджерсу. Дайте мне пару лет… возвращайтесь в пятидесятом, и мы посмотрим.

— Вы забываете: то, что для вас будущее, для меня — история. Я знаю вас всю свою жизнь, знаю, что случится с вами, начиная с этой минуты и до того момента, в восемьдесят пятом, когда вы умрете от сердечного приступа, совершенно один, в убогом лос-анджелесском домишке.

Предсказание смерти на миг повисло в воздухе, подобно табачному дыму. Уэллс зажал сигару между большим и указательным пальцами и отвел в сторону, словно изучая.

— Отвратительная штука, сэр, зато моя собственная, — заметил он наконец, как бы обращаясь к сигаре… и тут его взгляд, трезвый и холодный, встретился с моим.

— Можете шутить сколько угодно, — усмехнулся я, — но вы никогда не сделаете ни одного фильма, такого же свободного, вне всяческих рамок, как «Гражданин Кейн». Та расправа, которую «РКО» учинила над «Амберсонами» — только начало. Ни одна студия не позволит вам ставить фильмы до сорок шестого, а после, под давлением системы, вы настряпаете халтуры. Когда вы в «Леди из Шанхая» попробуете проявить инициативу, картину попросту отберут у вас и вырежут из нее целый час. Голливуд изгонит вас, вы уедете в Европу. Последние сорок лет жизни проведете, выпрашивая деньги, играя маленькие роли в чужих фильмах и отчаянно пытаясь ставить свои. Ваша карьера? Одиннадцать фильмов, включая «Кейна» и «Амберсонов».

— Похоже, я полнейший неудачник. Так зачем же я вам нужен?

— Потому что, несмотря на дураков, кусающих вас за ноги, и полное отсутствие поддержки, пара ваших фильмов просто гениальны. Подумайте, что бы вы могли создать, имей финансирование большой студии?

— Вы не опасаетесь, что если я пойду с вами, то никогда не создам тех гениальных произведений, о которых шла речь?

— Наоборот, я могу показать их прямо сейчас. Понимаете, я пытаюсь вытащить вас из альтернативной версии нашей истории. В нашем мире вы будете продолжать жить точно той жизнью, о которой я вам рассказывал. По-прежнему станете снимать фильмы, только для этого не нужно будет столько бороться и страдать. Вместо этого вы сможете снять десятки других картин, для которых в этой версии истории вы никогда не сумеете найти инвесторов. До того, как снимать «Кейна», вы хотели сделать «Сердце тьмы». Сейчас у нас 2048-й, однако никто так и не сумел снять приличный фильм по этой книге. Все складывается так, словно наш мир ждет вас. В 2048-м вас будут превозносить, а не издеваться над вами. Если останетесь здесь, проведете жизнь, словно в ссылке. Если так уж хотите быть эмигрантом, по крайней мере, будьте им в том месте и времени, где сумеете заняться любимой работой.

Уэллс отставил чашку с кофе, сбросил пепел в блюдце и положил сигару на его край.

— У меня есть друзья. Родные…

— Никого у вас нет. Родители умерли. С братом вы не ладите, с женой разведены и, между нами говоря, совершенно не интересуетесь дочерью. Большинство друзей от вас отвернулись.

— Только не Джо Коттен.

— Вам нужен Джозеф Коттен? Взгляните!

Я набрал номер клипа на экране и подвинул его Уэллсу. На экране возникло открытое кафе. Уличный шум, пешеходы в солнцезащитных шляпах, футуристические машины на мостовой.

Крупным планом сидящая за столиком пара: Джозеф Коттен в белых брюках и рубашке с распахнутым воротом и его жена Ленора.

— Привет, Орсон, — широко улыбаются они, после чего Коттен говорит прямо в камеру:

— Орсон, Детлев клянется, что покажет тебе этот клип. Послушай его: он говорит чистую правду. Здесь гораздо лучше, чем можешь представить. Честно говоря, я сожалею только о том, что прибыл в будущее, где нет тебя. Мне недостает тебя, Орсон.

Я остановил изображение.

— Другой охотник за талантами привез его в будущее четыре года назад.

Уэллс снова отхлебнул бренди и поставил стакан на нос Коттена.

— Если бы Джо заступился за меня, студия не посмела бы переснять конец «Амберсонов».

Теперь я понял, почему потерпели неудачу мои предшественники. На каждый мой довод у Орсона находился контраргумент. Его требовалось убедить на некоем подсознательном уровне. Такой способ — правда, крайне жестокий — у меня существовал, и сейчас приходилось применять его.