В заключение нельзя не заметить, что во время подобных междоусобиц, особенно же во время столкновения с городскими советами, мастера прилагали все старания к тому, чтобы между ними и их подмастерьями и учениками установились самые хорошие отношения.

Самобичевальщики-флагелланты

Кроме страшных эпидемических болезней, уносивших в средние века бесчисленное количество жертв, много страдало население тогдашних городов и деревень от своеобразных вспышек религиозного экстаза. Крайнее религиозное воодушевление, выражавшееся в диких, необыкновенных проявлениях, иногда охватывало народные массы, по-видимому, без всякой причины. Но в большинстве случаев причинами его были суеверные представления или какое-либо поголовное бедствие, вроде «черной смерти» - грозной эпидемии, совершавшей в средние века свои опустошительные нашествия. Стоило только распространиться молве о скорой кончине мира, о приближающемся Страшном Суде или о наступлении нового, третьего периода мировой жизни, когда станет царствовать Дух Святой, обновятся церковь и человечество и дух одержит победу над плотью, как из глубины народных масс начинали подниматься вопли и стоны, раздаваться покаянные молитвы и удары бичей. То же самое происходило, когда разносилась молва о приближении какой-нибудь страшной болезни, от которой нет спасения, которая собирает обильную жатву на пути своем, которая в несколько дней и даже в несколько часов переносит людей с этого света «на тот свет». Часто такие религиозные взрывы начинались с избиения евреев. Последних обвиняли в отравлении колодцев, разносили во все стороны

это обвинение особенными посланиями, перелетавшими из города в город, и народные массы кидались в еврейские кварталы. Здесь соединялись в одно и страх смерти, и всегда подозрительная для народа обособленность евреев, и те притеснения, которые приходилось многим испытывать от них. Не раз и до подобной расправы жаловались христиане на безбожные еврейские проценты, не раз и до расправы указывали они на единственный, по их мнению, способ прекратить зло. Эти жалобы отразились и в тогдашней поэзии. Бот что говорил, например, австрийский поэт XIII века (Helbling):

Ужасно много развелось…

У нас жидов, Взгляните, сколько!

И в этом наш позор и грех.

О, если б был я князем только,

Я приказал бы сжечь их всех…

Но обратимся к главному предмету нашей беседы, к самобичевалыцикам-флагеллантам. Увлекаемые крайним религиозным одушевлением, переходившим в безумие, собирались толпы в несколько сот человек, с красными крестами, со своими знаменами, переходили из города в город, из села в село, посещали церкви, монастыри и кладбища, кидались на землю, заставляли своего предводителя ходить через них, бичевать их до крови.

Они составляли особые братства, с особым предводителем во главе, выбираемым всегда из среды светских лиц. Кто желал вступить в их общество, должен был предварительно исповедаться во всех своих грехах, дать клятву в беспрекословном повиновении вождю, отказаться от всяких житейских удобств и выгод, питаться подаянием. При входе в герберг (в гостиницу, на постоялый двор) и при выходе из него каждый из сочленов должен был прочитать по пяти раз «Богородицу» и «Отче наш», Каждое утро он обязывался читать те же молитвы по 15 раз, кроме того, 5 раз перед завтраком, 5 раз после него и 5 раз ночью. Поднявшись с постели, флагеллант должен был мыть свои руки, стоя на коленях; за столом он не мог произносить ни одного слова. Божба возбранялась. Возбранялась также и военная служба. В положенные дни все постились и подвергали себя бичеванию. Ложась в постель, брат-флагеллант клал туда же с собой и свой бич, чтобы всегда иметь его под рукой.

Представьте себе подобное братство на дороге к какому-либо городу. Оно торжественно направляется к нему в особо установленном порядке, который составился по образцу церковных процессий. Впереди несут зажженные свечи, кресты, дорогие шелковые или бархатные хоругви, увенчанные крестами, с вышитыми изображениями крестов. На их плащах с капюшонами, на груди и на спине нашиты красные кресты, сбоку свешивается наподобие меча бич с тремя узлами и иглами. На шляпах - также кресты. Когда процессия подходила к воротам, запевалы начинали духовный стих. Толпа подхватывала напев, и скоро их пение разносилось по городским улицам. «Совершается, - поют они, - величественное шествие нищих: Сам Христос едет в Иерусалим, в руках Его крест. Помоги нам, Спаситель! Совершается благое шествие нищих. Помоги нам, Господи, Своей Кровью, Которую Ты пролил за нас на кресте и покинул нас, бедствующих!»

При входе их в город на всех церковных башнях начинали звонить в колокола. Первым долгом флагелланты отправлялись в церковь, становились здесь на колени и пели: «Иисус подкреплял Свои силы желчью; падем перед крестом Его». Потом они кидались на пол с распростертыми руками, изображал собой крест, и оставались в этом положении, пока запевала не обращался к ним со словами; «Теперь поднимите ваши руки, чтобы Бог отвратил великую смертность!» Хор три раза повторял этот возглас. Тогда горожане, находившиеся в церкви, зазывали их к себе. Один приглашал к себе 20 человек, другой 12 или 10, каждый по своему достатку.

Спустя некоторое время они выходили на городскую площадь или на кладбище и здесь публично исповедовались в своих грехах. Совершалась эта исповедь совершенно особенным способом. Они снимали с себя верхнюю одежду, подвязывали себе длинные передники, ниспадающие до самой обуви, затем ложились на землю, образуя собой большой круг. Ложились они в разных условных положениях, из которых каждое выражало собой тот или другой грех. Можно было, таким образом, по положению каждого видеть, в каком грехе он каялся. Предводитель начинал после этого обходить круг, шагая через каждого кающегося, касался его своим бичом и приглашал встать и впредь остерегаться греха. Каждый, через которого переходил предводитель, вставал и следовал за ним; шли они поодиночке. Когда последний из них также поднимался с земли, все они устанавливались в круг. Лучшие певцы затягивали духовную песнь, и братья, отделяясь поодиночке от хороводного кольца, обходили его и ожесточенно бичевали себя по спине, на которой выступала кровь. По временам вся эта однообразная церемония прерывалась коленопреклонением и падением на землю с распростертыми руками, а оканчивалась одеванием верхнего платья. Само собой разумеется, что площадь была запружена зрителями. Обыкновенно кто-нибудь из их среды начинал собирать подаяния в пользу братства бичующихся. Между тем зрелище не прекращалось. Один из флагеллантов поднимался на возвышение и читал копию с длинного письма, написанного, по его словам, Самим Христом на мраморной доске. Эту мраморную доску принес с неба ангел и положил ее на алтарь св. Петра в Иерусалиме. Б письме этом объявлялось всем верующим, что бедствие, ими испытываемое, есть наказание Божие за их грехи, за их неправду, безверие. Христос, говорится в нем, хотел уже совершенно уничтожить всех христиан за то, что они не соблюдают ни Воскресенья, ни Пятницы, между тем как даже иудеи строго чтут свою Субботу. Только по просьбе Пресвятой Девы Марии и ангелов согласился Он отсрочить наказание… Кто исполняет заповеди Божий, чествует Его праздники и удерживается от греха, тому воздаст Христос вечной любовью. Кто не уверует в это письмо или скроет его, того постигнет Божья кара; а кто уверует, и перепишет его, и станет распространять среди других, на дом того человека снизойдет Господнее благословение. Чтению этого письма народ внимал в благоговейном молчании и верил всему. И какие серьезные последствия влекло за собой подобное посещение города странствующими флагеллантами! Когда странники выходили из города с зажженными свечами, в таком же точно порядке, в каком входили в него, при колокольном звоне всех церквей, многих из горожан увлекали они за собой. Торжественно разносилось по улицам пение их: «Господь, Отец наш, Иисус Христос! Ты один только, Господь наш, только Ты можешь прощать нам грехи наши! Отсрочь еще час нашей кончины, продли нашу жизнь, чтобы мы могли оплакивать Твою смерть!» Неудержимо рвались за ними, за выходящими из города, за теми, пение которых замирало вдали, и молодые люди. Матери не могли удержать дочерей своих. Запертые ими, они томились, рыдали и, пользуясь первым случаем, покидали родительский кров. Босые, полуодетые, без денег, без хлеба, они убегали из своего родимого гнезда. Примет радостно горожанин гостей своих, напоит их, накормит, и что же? Ушли они, а с ними ушел и горячо любимый им ребенок. Точно болезнь лютая унесла его.

Да, это дикое исступление флагеллантов, это неотразимое влияние их было также своего рода эпидемией. И немало жертв уносила она. Она собирала их из-под уютного бюргерского крова, из светлой девичьей горницы, собирала их от плуга, с пастбища, собирала даже из-под церковных сводов - служителей церкви. Многие уходили, но возвращались назад немногие, да и те - истерзанные, измученные…

Городские увеселения

Душно было горожанину в узких, нередко полутемных улицах его города. Из улиц его тянуло на площадь, на кладбище, бывшее любимым местом прогулок (см. выше), но все же это был город. Те садики, которые разводились при частных домах, были весьма бедны, так как не было главных условий для их преуспевания: простора и света. Недостаток места не дозволял разбить сад в черте города, и потому такие более просторные сады разводились за городскими стенами. Душно было горожанину. Прохладным вечером он с наслаждением садился на скамейку перед своим домом, задумчиво следил за наступлением сумерек, приветствовал перв)то засветившуюся в синеве небесной звездочку или беседовал со своими соседями, В праздничное время он спешил в свой загородный сад. Но все же этого было слишком мало, чтобы вознаградить его за долгую и тяжелую разлуку с природой. А любовь к природе жила в его груди. И как же трепетало сердце его, когда наступала весна, когда солнышко сильнее пригревало, когда раздавался первый крик аиста, расцветала первая фиалка и небеса как будто улыбались. Радостно покидал он свой город и шел в поле встречать весну. Великий германский поэт (Гете) заставляет своего героя Фауста любоваться с возвышения на долину, переполненную разряженными горожанами, справляющими здесь, под открытым небом, светлый праздник и совпавшее с ним начало весны. Фауст говорит своему товарищу:

Взгляни-ка отсюда на город, в долину; Смотри, как из темных глубоких ворот В нарядных костюмах выходит народ. Как рад он! А радости знаешь причину? Все празднуют день Воскресенья Господня; Они ведь и сами воскресли сегодня: Из душных покоев, из низких домов, Из улиц, гнетущих своей теснотою, Из горниц рабочих, от ткацких станков, Из храмов с таинственной их полутьмою На свет, на раздолье явились они! Сегодня их праздник! С какой быстротою Толпа разбрелась по долине! Взгляни, Как весело движутся эти ладьи… А вон - переполнен живою толпою Последний отчалил челнок. Вдалеке На горных тропинках, чуть видных отсюда, Пестреют их платья; сюда по реке Доносится шум деревенского люда. И старый, и малый - довольны одним, Здесь я человек, щесьмоф я быть им.

Праздник весны сопровождался особым обрядом. Горожане несли с собой в поле соломенное чучело, изображавшее зиму или смерть, и здесь или топили его, или бросали в костер. Вся эта церемония сопровождалась весенними песнями. Вот точный перевод одной из них:

Весна, весна пришла! Пойдемте в сад и в поле Весну встречать на воле; За этими кустами Разбудим лето сами!

Мы зиму полонили, Шестом ее прибили… Эй, палки поднимай, Глаза ей выбивай!

Во Франкфурте зажиточная и знатная молодежь по-своему провожала зиму. Дело происходило в самом городе. Нарядившись в белые купальные костюмы, они носили по городским улицам одного из своих товарищей на носилках, покрытых соломой. Товарищ должен был изображать скончавшуюся зиму, а все остальные представляли похоронную процессию. Обойдя город, они заканчивали свое празднество в каком-либо погребе за кружками вина, пели и плясали.

Особенно чествовали везде первое число мая-месяца. Во многих городах этот древний народный праздник справлялся с особенными церемониями. В этот день буквально наступало царство цветов. Цветы и зелень были всюду: и в церквях, и в домах, и на одеждах. Молодежь выбирала из своей среды распорядителя майского праздника, так называемого «майского графа или короля». Махккий граф выбирал себе из девушек «майну» (Maim). В лесу рубили деревцо, привозили его на место потехи, устанавливали там, и вокруг этого «майского дерева» царило бесконечное веселье, в котором принимали участие и старый, и малый. В других местах избранный майским графом, в сопровождении своей тут же составившейся свиты, выезжал из города в соседнюю деревню. В лесу нарубался целый воз березок. Срубали их в присутствии майского графа и его свиты. Когда воз со свежей зеленью выезжал из лесу, на дороге нападала на него и отбивала его толпа горожан. Это должно было означать, что лето завоевано, что оно в их власти. Тут же зелень расхватывалась присутствующими, как какая-то драгоценность. Обыкновенно майский праздник сопровождался стрельбой в цель. Цех стрелков, разумеется, старался в этом случае отличиться на славу. Призы, раздававшиеся самым ловким стрелкам, состояли из серебряных ложек и других предметов из того же металла. Общество стрелков рейнских городов приглашало иногда на свои праздники жителей соседних больших городов.

Чрезвычайно интересно праздновался также Иванов день - древнейший праздник во славу Солнца. В это время, по древним верованиям, благословение проносится над каждой нивой, как благодатный ветерок, чудодейственные силы изливаются во всей своей полноте. Ночь перед этим днем горожанин проводил за городом. Когда наступали сумерки, на возвышенных местах разводились костры - «Ивановы огни», на высоком берегу реки зажигались деревянные обручи и скатывались вниз, к воде. Остававшиеся на эту ночь в городе также веселились. На городских площадях зажигали костры, через них перескакивали, вокруг них танцевали. Знаменитый итальянец Петрарка описывает подобное празднество, бывшее в Кельне. Когда, говорит он, наступили сумерки, из узких городских улиц потянулись к Рейну толпы женщин. Они были одеты в праздничные платья, украшены в изобилии благоухающими травами и цветами. Они двигались, бормоча какие-то странные, непонятные слова. Двигающаяся вереница спускается, наконец, к самой реке, и каждая из участниц процессии умывает себе руки речной водой. Петрарка удивлялся этому обычаю и не мог правильно истолковать его. Между тем, символическое значение его очевидно. Умывая руки в реке, несущей свои воды, а также и те капельки, которые падают с умываемых рук, в далекое море, женщины как бы смывали прочь всякое горе, всякие бедствия, заставляя реку уносить их подальше от города, от их жилищ, от их семейных очагов. В том же городе перед Ивановым днем появлялись на базаре пробуравленные со всех сторон глиняные горшки. Эти горшки быстро раскупались девупщами-горожанками. Наполнив их высушенными лепестками роз, девушки вешали горшки где-нибудь повыше, над балконом, под кровлей. Наступал, наконец, ожидаемый вечер, и они зажигали их, как фонари. Был еще обычай кидать в огонь разные травы и при этом приговаривать, чтобы, подобно сгораемой траве, сгорело и всякое горе.

Из зимних праздников самым веселым было Рождество. Горожане наряжались, дарили детей, устраивали процессии. Нарядившись чертями, веселые толпы бродили по улицам, причем каждая имела своего предводителя или шафера. Один городской совет брал с таких шаферов денежный залог, который пропадал в том случае, если толпа, предводимая тем или другим шафером, совершала какие-либо бесчинства, входила в церкви или на кладбище. В иных, впрочем, городах всякие переряживания запрещались под угрозой строгого взыскания. Много веселились во время карнавала; наконец, в разных городах праздновались различными процессиями дни памяти того или другого святого.

Любимейшим развлечением в средние века были танцы, хотя на них смотрели не всегда благосклонно как духовные лица, так и городские советы. Когда прошло время такой неблагосклонности, городские правители стали давать разрешение на устройство особых танцевальных помещений. Иногда танцы устраивались и в зале городской ратуши, далеко, впрочем, не во всех городах. Танцы разделялись на несколько видов, но все они могут быть сведены к двум: один вид соединялся с прыганьем, отличался, так сказать, большей ширью, удалью; другой заключался в движениях спокойных, сводился к медленному и плавному круговращению. Собственно танцем назывался второй вид. Танцевали под музыку, но иногда и без нее. В таком случае прибегали к пению, причем пел кто-нибудь один или все присутствующие хором. Постепенно распространился обычай соединять танцы с играми. Если танцы происходили на свободе летом, по окончании их играли в, мяч. Отсюда некоторые исследователи производят слово бал (der Ball, la balle - мяч).

Из игр в средние века были известны кегли, шахматы, шашки, кости и карты. Последние первоначально разрисовывались и раскрашивались от руки по установленному образцу и составляли видный предмет промышленности. Во многих городах игра в карты запрещалась. Это происходило оттого, что в первое время карты служили только для азартных игр. Например, один из участвующих вынимал какую-либо карту из колоды. На эту карту все присутствующие клали деньги. Если после этого подряд вынимались из колоды три или четыре карты той же масти, вынувший первую карту получал всю поставленную на нее сумму.

Но населению городов были знакомы и более высокие развлечения: они слушали песни мейстерзингеров и смотрели мистерии.

Вместе с развитием промышленности и торговли, с обогащением городов и улучшением их внешнего вида подвигалось вперед и умственное развитие городского населения. Когда в княжеских дворцах и рыцарских замках стали замолкать раньше гремевшие в них песни любви, поэзия перешла в города. Но она изменила здесь свой характер, превратилась в особую науку. Пение мейстерзингеров (мастеров-певцов) изучалось методически, по известным правилам. Мастера приняли за образец позднейших миннезингеров (певцов любви). Подобно людям, занимающимся одним ремеслом, поэты-горожане составляли целые общества, подобные цехам. В XIV веке им были дарованы (императором Карлом IV) известные права. После этого они стали быстро размножаться. Образцом для всех подобных обществ послужили певческие цехи Майнца, Франкфурта, Страсбурга, Нюрнберга, Регенсбурга, Аугсбур-га и Ульма. Б одном городе певческое общество составлялось из представителей от разных ремесленных цехов, в другом - из мастеров одного и того же ремесла. Их поэзия сводилась, в сущности, к стихосложению. Ее эстетическое значение невелико. Но все же песни мейстерзингеров имели огромное влияние на городское население, просвещали, облагораживали его. «Они, - по выражению одного известного немецкого писателя, - служили хоть до некоторой степени соединительным звеном между будничным реализмом мастерской и миром идеалов». Все лее они отрывали человека от житейских попечений, от ежедневной обстановки, от прозаических стремлений и давали некоторую пищу душе. Песни мейстерзингеров отличались нередко весьма возвышенным характером и теплотой чувства. Они составлялись только по известным образцам, которые были занесены в особую книгу правил стихосложения, известных под названием табулатуры (die Tabu-latur). «В этих правилах, - говорит тот же писатель, - размеры стихов назывались зданиями, мелодии - тонами или напевами, причем попадаются странные вычурности. Таким образом, были синий и красный тон, желто-фиолетовый мотив, полосатый шафранный мотив, желтый мотив львиной кожи, короткий обезьяний мотив, жирный барсучий мотив». Ошибки против того или другого правила табулатуры назывались у них также весьма странно: слепое мнение, липкий слог, подставка, клещ, лжецветы… Тот из певцов, который еще не усвоил табулатуры, назывался учеником; кто знал ее - другом школы; кто умел петь несколько тонов - певцом; кто сочинял песни по чужим тонам - поэтом; кто изобретал новый тон - мастером. Поступавший в общество мейстерзингеров давал обет оставаться верным искусству, соблюдать честь общест-на, поступать всегда мирно, не осквернять песен мейстерзингеров пением их на улице. Потом он вносил определенную сумму денег и ставил две меры вина на угощение. На обыкновенных сходках мейстерзингеров и тогда, когда собирались они в винных погребах, им разрешалось петь светские песни. Но во время торжественных собраний своих в так называемых «праздничных школах» (Festschule), происходивших в церквях раза три в год, они пели исключительно духовные песни, сюжеты которых черпались из Библии или священных преданий.

Обыкновенные собрания происходили вечером в субботу и воскресенье. Местом сходки была ратуша или церковь. Слушателями были почетные бюргеры, мужчины и женщины. Очистившись от пыли и грязи мастерской, стихотворцы-ремесленники являлись сюда в праздничных одеждах. Главные места за столами занимали старшины общества (das Gemerk): то были казначей, ключарь, оценщик (критик) и раздаватель наград. На кафедре помещался певческий стул, на который садился каждый из участвующих в программе данного вечера. Один пел о Небесном Иерусалиме, другой - о сотворении мира, третий описывал Господа Бога, Живого от века до века и восседающего на престоле, у подножия которого воздают Ему честь, хвалу и благодарение лев, телец, орел и ангел. Пели также «о борьбе с турками, врагами христианства», «о трех достохвальных крестьянках». Иногда выступал певец с обличением современников в их порочной жизни. Во время пения оценщик со своими помощниками внимательно следили за ним, замечали достоинства и недостатки, а потом высказывали свое суждение. Если певец признавался достойным награды, он получал венок, сделанный из золотой или серебряной проволоки. За лучшее пение вручали его исполнителю бляху с изображением на ней царя Давида. Бляха эта прикреплялась к золотой цепи, которую надевали на шею. Самые лучшие песни вносились в особую книгу, хранившуюся у ключаря.

После торжественного собрания мейстерзингеры отправлялись обыкновенно в какую-либо корчму, чтобы провести вместе остаток радостного дня. Бот что рассказывает один из современников знаменитейшего мейстерзингера Ганса Сакса, родившегося в конце XV века, о собрании мейстерзингеров в корчме. «В корчме, - говорит он, - пили вино, которое одни, как, например, мейстер Кортнер (певший неудачно о сотворении мира), ставили в виде штрафа, а другие, как мейстер Бе-гайм, - в знак чести, потому что Бегайм получил награду в первый раз. Мейстерзингеры в числе шестнадцати человек вышли из церкви попарно и направились к корчме. Бегайм с венком на голове открывал шествие. Он обязан был наблюдать за порядком, а все остальные должны были повиноваться ему, все равно как одному из меркеров*. Эти разряженные посетители представляли странную противоположность с корчмой, ветхой и закопченной внутри и снаружи. В длинной комнате стояли простые столы и скамьи, подобные тем, какие бывают в деревенских садах. Но веселое расположение духа да стакан доброго вина скрывали различные недостатки. Бегайм сидел на почетном месте… Я сидел возле Ганса Сакса. Теснимый соседями, я пододвинулся к нему вплоть и тут только рассмотрел его праздничный наряд. На нем была куртка цвета морской волны с многочисленными прорезями на груди; через прорези проглядывала рубашка, воротник которой, с многими складками, охватывал шею кругом. Рукава были из черного атласа и пышно располагались вокруг руки благодаря пластиночкам из китового уса; подобно куртке, были

прорезаны и рукава, из-под которых поэтому видна была подкладка. Посреди стола стоял бочонок. Один из мейстеров был обязан цедить из него вино».

Одним из участников предложен был вопрос: «Скажите мне, друзья, если знаете, кто самый искусный работник?» Jhr, Freunde, saget mir, wenn ihr wisst, wer wohl der kiinstlichste Werkmann ist?

Конечно, это плотник, отвечал один из мейстеров стихами, кто же когда-либо мог сделать подобное тому, что сделал он? Благодаря шнурку и наугольнику плотнику известны и высочайшие зубчатые стены, и самое глубокое дно… Он построил крепкий ковчег, в котором находился патриарх Ной; в то время, когда кругом бушевали волны, Ной отдыхал в полной безопасности… По мудрым указаниям он построил Божий город, Иерусалим, величественный и великолепный дворец мудрого Соломона. Подумайте, наконец, о лабиринте: кто же искуснее Дедала?

Das ist fiirwahr der Zimmermann; Wer hat es ihm jemals gleichgethan? Durch Schnur und Richtscheit ward ihm kund die hochste Zinn und der tiefste Grund…

Er zimmerte die starke Arch. darin Noas war, der Patriarch; wie rings auch brausete die Flut, er ruhte in ihr in sicherer Hut… Er zimmerte nach weisem Rat Jerusalem, die Gottesstadt, des weisen Salomo Konigshaus, das fiihrte er machtig und prachtig aus.

Denkt an das Labyrinth zum Schluss: Wer ist geschickt wie Dadalus?

Другой из присутствующих воспел каменщика, «строящего на оборону всем крепкие стены и башни и воздвигающего своды, что высоко подымаются в воздушном пространстве». К тому же дерево гниет, а камень остается камнем - каменщик должен быть на первом месте.

Das Holz verfault, der Stein bleibt Stein: Der Steinmetz muss der erste sein.

Певец упомянул и о падающей Пизанской башне, и о высоком храме Иерусалимском, о Вавилонской башне, что возвышалась до небес, о гробнице царя Мавсола*, о пирамидах, искусственных горах, которые превышают все другие работы.

Die Pyramiden, die kiinstlichen Berg, Sie uberragen weit alle Werk.

Ганс Сакс, возражая певшим до него, воспел живописца, который воспроизводит то, что Господь Бог создал в начале призывом Своего Божественного Слова, -траву, листву, цветы на полях и в лесу, летающую по воздуху птицу, самый лик человеческий, которьш в работе живописца является совсем как живой. Живописец властвует над всеми стихиями, над яростью огня, над морскими волнами, изображает дьявола, ад и смерть, рай, ангелов и Самого Бога, открывая все это нашему взору таинственным своим искусством: красками, светом и тенью…

… was zu Anfang Gott erschuf

durch seines gottlichen Wortes Ruf,

das schaffet der Maler zu aller Zeit:

Gras, Laubwerk, Blumen auf Feld und Heid, den Vogel, wie in der Luft er schwebt, des Menschen Antlitz, als ob er lebt. Die Elementt beherrschet er all, des Feuers Wut, des Meeres Schwall. Den Teufel malt er, die Holl und den Tod, Das Paradies, die Engel und selbst Gott, das macht er durch Farben, dunkel und klar, mit geheimen Kiinsten euch offenbar.

Один из певцов возразил Гансу Саксу следующее: «Огонь, изображенный живописцем, не согревает нас; солнце его не дает ни света, ни блеска; в плодах его нет ни вкуса, ни сока; травы его не имеют ни запаху, ни целебной силы; у его животных нет ни мяса, ни крови; вино его не придает ни веселья, ни мужества».

Sein gemaltes Feuer warmt uns nicht,.

seine Sonne spendet nicht noch Licht,

sein Obst hat weder Schmak noch Saft,

seine Kra'uter nicht Duft und Heilungskraft,

seine Tiere haben nicht Fleisch noch Blut,

seine Wein verleiht nicht Freud und Mut.

Но Ганс Сакс привел еще три доказательства в пользу живописца: «Он запечатлевает в нашей памяти все то, что история хранит, как драгоценный завет предков… он учит, что злоба приносит несчастье, а благочестие - почет и счастье… наконец, всякое искусство находит свое основание в живописи: каменщик, золотых дел мастер и столяр, резчик, ткач, архитектор - никто не может обойтись без нее, почему древние и считали ее за лучшее искусство».

Was bewahrt die Geschichte als Vermachtniss, Das pragt sie uns ein in unser Gedachtniss… er lehret, wie Bosheit uns Missgeschick, wie Frommigkeit bringet Ehr und Gliick…

Der Steinmetz, Goldschmied und der Schreiner, Hernschneider, Weber, der Werkmeister, keiner entbehret sie je, weshalb die Alten sie fur die herrlichste Kunst gehalten.

Так пел поэт. Его противники замолчали. «Исполненный искреннего удовольствия, - говорит современник, - я ударил его по плечу и дал ему понять, что он пел по душе мне. Все рукоплескали ему, и Михаил Бегайм не был тут последним. Он снял с себя венок и надел его на голову Ганса Сакса, талантливого нюрнбергского башмачника».

Кроме песен мейстерзингеров, духовное наслаждение доставляли горожанам мистерии. Мистериями назывались театральные представления на сюжеты, заимствованные из Священного Писания. Сперва они составляли часть той или другой церковной службы и разыгрывались в церквях, а потом перешли на кладбища и городские площади. Актерами были духовные лица, воспитанники и члены особых обществ, составлявшихся с этой целью. Со временем их стали разыгрывать странствующие актеры. На площади устраивалась дощатая эстрада, а на ней - сцена, открытая со всех сторон и защищенная от непогоды лишь кровлей. На эстраду вела лестница. Воображению зрителей предоставлялся полный простор. Обстановка сцены была незатейлива до крайности. Если требовалось изобразить холм или гору, ставили бочку, а зрители уже понимали, в чем дело. Костюмы актеров были обыкновенные, т. е. современные не изображаемому событию, а зрителям его. Только лица, представлявшие Бога Отца, ангелов и апостолов, одевались в священные одежды, а Христос изображался в виде епископа. Игра начиналась с того, что действующие лица выходили на сцену и занимали свои места при звуках музыки. Затем всех призывали к порядку, и начинался пролог, которьш приглашал зрителей помолиться Богу, чтобы предпринимаемое дело имело успех. Представление заканчивалось иногда хоровым пением, в котором принимали участие все присутствующие. Например, одна мистерия, изображавшая жизнь Христа Спасителя до самого Вознесения, заканчивалась эпилогом, представлявшим триумф Христовой Церкви. На сцену выходили два действующих лица, под которыми истолкователь, всегда находившийся при сцене, просил разуметь Церковь и Синагогу. Первая была окружена христианами, вторая - евреями. Между Церковью и Синагогой начиналось прение о вере, о превосходстве той или другой веры. Тут же на сцене стоял и св. Августин. Тогда несколько евреев, убежденных речами Церкви в превосходстве христианской веры, подходили к св. Августину и просили его, чтобы он крестил их. Желание их приводилось в исполнение. При виде этого Синагога затягивала жалобную песню, и венец падал с головы ее. Церковь отвечала гимном торжества. Св. Августин приглашал всех зрителей присоединить к этому пению и свои голоса. Получался грандиозный финал.

Для некоторого ознакомления с мистериями остановим свое внимание на двух-трех отрывках из «Мистерии о десяти девах». Архангел Гавриил предупреждает дев о скором приходе жениха-Христа. Каждая строфа его речи, кратко излагающей земную жизнь Спасителя, заканчивается словами: «Некогда было спать жениху, которого вы ожидаете». Неразумные девы приходят к мудрым и говорят им:

«Мы, девы, пришли к вам. Мы пролили масло по своей небрежности. Мы хотим просить вас, как сестер своих, на которых мы полагаемся. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали».

«Вы можете нас небу возвратить, хоть с нами, несчастными, и случилась беда; ведь мы - ваши спутницы, ведь мы - ваши сестры. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали».

«Уделите масла для наших лампад, будьте милостивы к неразумным, чтобы не были мы прогнаны от дверей, когда жених позовет вас в чертоги. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали».

Мудрые девы посылают неразумных к купцам, которые торгуют маслом. Купцы отказывают им и направляют их снова к мудрым девам. Неразумные изливают свое горе в следующих словах:

«Увы, несчастные! До чего дошли мы! Мы не находим того, что ищем. Нам не суждено быть на свадьбе. Достойные сострадания, жалкие, мы слишком долго спали».

«Услышь, жених, голоса рыдающих, вели отпереть двери и для нас, исцели наше горе!»

После этого приходит жених-Христос и говорит им: «Аминь глаголю вам, не знаю вас, потому что нет с вами света, а все скрывающие его уходят, далеко уходят от порога этого чертога. Идите прочь, жалкие, несчастные! Обречены вы на вечные муки и будете низвержены в ад».

Тогда являются демоны, хватают их и низвергают в ад. В одной из пасхальных мистерий изображается Мария Магдалина до обращения ко Христу и после обращения. Сперва она воспевает мирские удовольствия и объявляет, что признает лишь одну заботу - заботу о своем теле. «Наслаждения мирские, - поет она, - сладки и приятны; обращение с миром усладительно и прекрасно: я хочу сгорать от постоянного желания мирских утех, веселья мирского избегать не желаю. Я готова положить свою жизнь за мирскую радость; не заботясь ни о чем другом, я стану заботиться только о своем теле, его я разукрашу различными красками».Она отправляется к купцу, покупает себе снадобья, придающие свежесть лицу, покупает духи. Накупив всего, за чем она приходила к купцу, Магдалина возвращается домой. Здесь ей во сне является ангел и объявляет, что в доме Симона находится тот Иисус На-зорей, который отпускает народу грехи. Ангел исчезает, а Магдалина, проснувшись, поет ту же самую песнь о прелестях мира и снова засыпает. Видение повторяется и на этот раз производит в Магдалине полный переворот. Проснувшись, Магдалина начинает сокрушаться о своих грехах. «Увы! прошедшая жизнь, жизнь, полная зол, постыдный поток, гибельный источник! Увы, что стану я делать, несчастная, исполненная грехов, оскверненная нечистой скверной пороков?»** Сбросив с себя пышные наряды, она одевается в черное платье и приходит к купцу за дорогими ароматами. Потом она отправляется в дом Симона и поет со слезами: «Теперь я пойду к врачу, я - позорно больная, требующая врачебной помощи! Мне остается принести к нему слезные обеты и сердечные сокрушения. Я слышу, что он исцеляет всех грешников».

Волшебство и тайная философия

Прежде чем говорить о вере в чудесное, сверхъестественное, в колдовство и чары, вере, проявлявшейся всегда и везде, но особенно характеризующей средние века, необходимо сказать несколько слов о мировоззрении средневекового человека.

Он представлял себе, что Земля расположена в самом центре Вселенной, составляет как бы ее ядро. Ее окружают одна за другой десять сфер, десять колоссальных шаров, помещающихся Друг в друге. В семи первых, ближайших к Земле сферах с неодинаковой скоростью круговращаются Солнце, Луна и пять планет. Их круговращение сопровождается чудесной музыкой, музыкой сфер. В восьмой сфере расположены прочие светила: одни из них, бестелесные и невесомые, свободно носятся в пространстве, другие прикреплены к своду сферы. Девятая сфера - кристаллообразная, десятая - пламенная (Empyreum); в последней царствуют Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой и живут главнейшие святые; остальные распределены, смотря по степени их совершенства, в других небесных сферах. Денно и нощно святые угодники с лучезарными венцами на головах, в белых и радужных одеяниях, воспевают Творца и предстательствуют за людей. Все эти сферы - обиталище Бога, святых и ангелов. Противоположность ему составляет обиталище сатаны, падших ангелов и отверженных душ - ад, находящийся в центре Земли. Таким образом, по средневековым воззрениям, существуют два царства: царство Божие - царство света и царство сатаны - царство тьмы. Эти царства постоянно враждуют между собой. Все существующее в мире, все происходящее в нем имеет свое начало в котором-либо из них. В мире проявляется действие двух сил: силы света и силы тьмы. Как ангелы светлые имеют свой определенный образ: лучезарные, прекрасные, легкокрылые, переносятся они, по повелению Божию, с одного места на другое, так и посланники сатаны должны иметь свой собственный вид: они наделялись в средние века теми лее внешними признаками, которыми обладали когда-то, в греко-римском мире, фавны, сатиры и кентавры, а именно рогами, козлиными ногами, копытами, шерстью. Как ангелы прекрасны, так посланники сатаны отвратительны. Однако, в силу особенных свойств своих, они могут принимать на себя любой образ, превращаться в какую угодно форму. Как существовали люди, своей жизнью заслужившие особую милость Божию, так появляются порой люди, которые сближаются с сатаной, входят в особые сношения с ним, заключают с ним особенные договоры. Сатана за это покровительствует им и чрез них творит в мире зло. Люди, по средневековым понятиям, сносились с нечистой силой из различных целей: для получения красоты, славы, богатства или таких познаний, которые никому не доступны, которые может открыть только «черная магия». Так называлось колдовство.*

Жил-был когда-то «муж великого ума и быстрого соображения, способный и расположенный учиться». Звали его Фаустом. Он сделался ученым богословом, но богословие не удовлетворило его. «Священное писание, - говорит народная легенда, - он забросил далеко за дверь или положил под лавку, ибо он имел безрассудную и надменную голову, и его звали всегда созерцателем». И стал он рыться в книгах черной магии. «Он привязал к себе орлиные крылья и хотел исследовать и небо, и землю, все до основания.» Но откуда узнать все это? И вот он решился обратиться к сатане, вызвать его, а как вызвать дьявола, он вычитал из таинственных книг. Он пошел ночью в густой лес и стал вызывать нечистого духа. Сначала дух не повиновался, но потом стал показываться в различных образах, страшных и ослепительных, наконец принял вид седого монаха. То не был сам сатана, но один из подвластных ему духов, по имени Мефистофель (Mephostophiles, откуда у Гете Мефистофель). Последний, познакомившись с Фаустом, приглашает его на свидание в следующую полночь. Происходит второе свидание. Фауст ставит свои условия: он хочет, чтобы исполнялись все его желания, чтобы дьявол всегда сопровождал его и был бы видим только ему одному. Дух тьмы также ставит условия: Фауст должен отпасть от Бога, возненавидеть христианскую веру и, по истечении установленного срока, отдать свою душу сатане. Они ударяют по рукам. «В этот час отпадает от Бога этот нечестивый человек. Отпадение это, - продолжает народная легенда, - есть не что иное, как его высокомерная гордость, отчаяние, смелость и дерзость. С ним было то же, что с великанами, о которых пишут поэты, что они хотели поставить горы на горы и воевать с Богом, или даже то, что случилось со злым ангелом, который восстал против Бога. Кто хочет высоко вознестись, тот падает глубоко вниз». Злой дух не верит слову Фауста и требует расписки. Фауст делает надрез на своем теле, извлекает несколько капель крови и пишет ими требуемую расписку. Но в самый решительный момент он получает предостережение от своей собственной крови. Капелька крови изображает два слова: «Беги, человек!» Но все напрасно, и договор был заключен. Продав свою душу сатане, Фауст приобрел временное благополучие: он становится знаменитым астрологом, прорицателем, предсказателем погоды, и все его желания исполняются. Нечистая сила деятельно помогала ему в различных обстоятельствах его жизни. Раз Фауст занял у одного еврея значительную сумму денег и обещал отдать ему через месяц или деньги, или свою правую ногу. Прошел месяц. Фауст не мог или, лучше сказать, не хотел уплатить долга. Безжалостный еврей отрезал ему ногу. Но скоро отрезанная нога начала разлагаться; тогда еврей бросил ее в реку. Недолго спустя после этого Фауст призвал к себе еврея и, предлагая ему деньги, потребовал у него свою ногу. Еврей объявил с ужасом, что бросил ее в реку. Фауст засмеялся и сказал ему: «Ну, проклятый жид! в таком случае я тебе не заплачу». Не успел еврей выйти из комнаты Фауста, как последний стоял уже на обеих ногах. В одном винном погребе Фауст угощал своих гостей винами всех сортов, пробуравливая перед каждым гостем отверстие в столе, а из отверстия вытекало любое вино, по желанию. В другом винном погребе (в Лейпциге) Фауст держал с хозяином пари, говоря, что он, без всякой помощи, может вынести из погреба большую бочку вина. За такой подвиг хозяин обязывался подарить ему эту бочку. Разумеется, хозяин согласился, Но каково же было его изумление, когда Фауст сел на бочку верхом и вылетел на ней из погреба! Бочка была после этого живо опорожнена Фаустом и его товарищами-студентами. Но вот настал срок договора с нечистой силой. В полночь поднялась страшная буря, в комнате Фауста слышались вопли и стук. На приятелей Фауста, спавших в соседней комнате, напал такой страх, что они не осмелились войти к Фаусту. Страшная ночь миновала, а с ней миновал и ужас. Когда рассвело, они вошли в комнату Фауста и увидели, что и стены, и столы были обрызганы кровью, а Фауста не было. Потом нашли его труп на дворе, растерзанный, с раздробленной головой; нечистая сила, овладев душой Фауста, вытащила его труп из комнаты и выбросила на двор. Сказание о Фаусте вполне верно характеризует средневековые верования в нечистую силу, средневековые воззрения на черную магию.

По тогдашним понятиям, договор с нечистой силой могли заключать и женщины. Такие женщины, отрекшиеся от Христовой веры и отдававшиеся сатане, назывались ведьмами. Ведьмы занимались колдовством. Подозрение в колдовстве могло быть возбуждено всем, от самого великого до самого малого, от самого важного до самого смешного. И в необыкновенной красоте, и необыкновенном безобразии, и в выдающейся глупости, и выдающемся уме - во всем могли найти признаки колдовства, сношений с нечистой силой. Я расскажу вам правдивую историю одной женщины, которую провозгласили ведьмой и которая сама считала себя таковой. Жила эта женщина немного позже того времени, к которому приурочиваются настоящие очерки, но в ее истории встречаются такие черты, которые придают ей общее значение. Звали эту женщину (Abelke Bleken) Абельке Блекен. Она была дочерью крестьянина. Кто видел хоть раз ее розовое личико, тот и во время зимы испытывал светлое весеннее чувство, вызывавшееся воспоминанием о ней. Она была радостью и утехой своих родителей. Все любили ее. Много женихов искали ее руки, но она не хотела выходить замуж. Прошли годы. Родители ее умерли. На оставшиеся после них деньги она купила себе домик, завела хозяйство и жила, как говорится, припеваючи, в полном довольстве. Только живет она одна-одинешенька. Вот и стала распространяться молва, что Абельке ждет своего жениха, который служил прапорщиком в наемном войске и ушел с ним в дальнюю сторонку, но обещал вернуться и жениться на Абельке. А годы все шли да шли за годами. Абельке по-прежнему живет одиноко, и все-то у нее идет хорошо; щедро она одаривает нищих, а еще щедрее - бедных солдат. Когда она бывает на людях, в гостях, на какой-нибудь пирушке, она веселится со всеми. Когда же остается одна в своей горенке, подолгу сидит грустная на одном месте и горько, горько плачет. И стали рассказывать люди, что, выходя попозже вечером из города, видывали ее в поле, на перекрестке дорог, у креста или у каменной голгофы, как она стоит там, смотрит в даль, которую заволакивают вечерние сумерки, и ломает себе руки, и громко вздыхает… А годы все шли за годами. Много было пережито людьми радостей, много было вынесено и горя. Из ее добрых соседей, друзей ее юности, многие уже покоятся вечным сном под каменной плитой, под сенью древесной: свежий ветерок шевелит веточки и листья, тени их движутся на могиле, залетная птичка отдыхает над ней и поет свою милую песенку. Все чужие люди вокруг. Они не знают, как хороша, как добра была Абельке. Голова ее поседела, стройный стан ее сгорбился, очаровательные черты и краски лица исказились и поблекли; только одни глаза светятся чудным огоньком. Подозрительно смотрят встречающиеся с ней люди на этот чудный огонек. Живет она теперь совсем одиноко. С ней живет ее любимый кот, жмется у ног ее, мурлычет ей свои песенки. И стали ходить про нее недобрые слухи. Кто-то пустил слух, что по ночам в трубу, чернеющую на крыше ее дома, влетает огненный дракон. Все стали сторониться ее. На улице делают вид, что ее не замечают, или едва-едва отвечают на ее приветствие. Тогда она стала еще более замыкаться в своем домике и только по вечерам выходила на дорогу, где высится каменный крест, или на кладбище. Сперва еще она посещала церковь, но и там всякий боится стать с ней рядом; перестала она и в церковь ходить. Нищие перестали принимать от нее милостыньку, отдают ее назад и начинают после того усердно креститься, как будто открещиваясь от нечистой силы; перестала она подавать милостыню. Уже нищие не поют больше перед дверью ее дома молитвы Господней. Наконец и старые слуги покинули ее. Хозяйство Абельке расстроилось: град побил ее жатву, гроза сожгла ее дом. Ее двор и пашня были проданы, и она сделалась нищей. О чем раньше говорили потихоньку, стали теперь говорить вслух: Абелъке Блекен - ведьма. Тяжело было жить бедной женщине. Но она не смирилась; в ее груди зажглось пламя мести. «Если они поступают со мной как с ведьмой, хорошо же, я и буду ведьмой и стану им вредить, наносить им всякое зло, всякое горе». Она задумала обратиться к волшебству, хотя и знала, что за это ей будет грозить смерть. Смерть все же лучше той жизни, которую она вела. И вот она сошлась с одной известной колдуньей; колдунья эта умела завязывать магические узлы, приносившие людям несчастье. Она сошлась с пастухом, которому были ведомы травы и коренья волшебного свойства. Нашлись у нее и еще союзники, такие же бедняки, такие же несчастные, как она сама. И стала наша Абельке колдовать и опаивать вредными травами, вредить людям, пока наконец она не попала в руки судей. И вот она стоит перед ними в оковах! На судейском столе - распятие и Библия. Тут же около - палач. «Хочешь ли ты, - спросил ее судья, - воздать поклонение Богу и сознаться открыто, что ты заключила с дьяволом союз, что ты - проклятая ведьма?» В темных глазах несчастной женщины вспыхнул огонек злобной насмешки. Лицо ее покрылось смертельной бледностью. «Нет, не хочу…» - отвечала она. Прибегли к пыткам. Страшная боль, необыкновенное нервное расстройство заставили ее говорить. И она Бог знает что наговорила на себя. Она даже называла по имени нечистого духа, будто бы являвшегося ей. Ответы, дававшиеся ею, были записаны судьями и сохранились до нашего времени. Пытки и ужасная тюрьма сделали свое дело. А тюрьмы тогда были ужасны. В этих конурах устроены были большие, толстые доски, поднимавшиеся и спускавшиеся на винтах; в досках были прорезаны дыры, а в них продевали руки и ноги заключенных, так что последние были совершенно лишены употребления своих членов. В тюрьмах бывал такой холод, что ноги у арестантов иногда совсем отмерзали. В некоторых господствовал постоянный мрак. Подобная тюрьма довела бедную Абельке до отчаяния. Над ней был произнесен обычный приговор. На городской площади был разложен костер, а на этом костре была сожжена несчастная Абельке Блекен. Она была не первая и не последняя. Подобных ей, таких же несчастных и так же оканчивавших свою жизнь, было немало. В средние века суеверие вторгалось даже в область науки. В этом отношении особенно обращают на себя внимание астрология и алхимия. Астрология, унаследованная новыми народами от глубокой древности, учила читать таинственные письмена полуночного неба, гадать по положению небесных светил. Астрологи старались обыкновенно угадать будущность человека. И вот, когда рождалось в какой-либо семье дитя, а родители желали узнать, будет ли оно счастливо или нет, они обращались за ответом к астрологам, просили их составить гороскоп новорожденного. Составлялся гороскоп таким образом. Бее небесное пространство астрология разделяла на двенадцать областей, которые назывались солнечными домами. Один из них был домом жизни, другой - богатства, третий - здоровья, почестей и т. д. Звезды предсказывали новорожденному ту или другую будущность уже самым положением своим в известной области. Кроме того, каждое светило имело еще свое частное значение и влияние на судьбу человека. Кто рождался под знаком Марса, тому суждено было сделаться героем, знак Меркурия сулил богатства и т. д. Собрать все данные в одно целое, истолковать их мнимый смысл и значило составить гороскоп.

В заключение заглянем в лабораторию алхимика. Над городом спустилась ночь, погасли огни в домах, протянулись через улицы цепи, только кое-где теплится огонек перед изображением Девы Марии. Да на краю города, в глухом переулке, светится огонь сквозь круглые стеклышки отдельного домика и несется дымок из трубы. Толкнем перед собой дверь, перешагнем за порог этого дома. Перед нами подобие какой-то мастерской. В углу - большой очаг, а на нем разложен огонь, озаряющий причудливую обстановку комнаты. Кругом - склянки, разнообразные сосуды, колбы, металлические стержни, большие книги в тяжелых кожаных переплетах с застежками. Среди этой обстановки движется человек в длинном темном одеянии, с шапочкой на голове, с огромной белоснежной бородой. По временам он отходит от своего стола, поставленного вблизи очага, садится у последнего и начинает раздувать мехами убавляющийся огонь в очаге. Тогда пламя вспыхивает, ярче озаряет комнату, а там над крышей увеличивается дым и вылетают иногда искорки. Что это за человек? Это и есть алхимик. Уже много лет занимается он здесь, отыскивает философский камень, трудится над составлением жизненного эликсира, т. е. такого средства, которое сделало бы людей бессмертными или, по крайней мере, значительно продлило бы их жизнь.* Алхимики полагали, что всякий металл состоит из двух частей - серы и ртути, что несколько металлов, соединенных вместе, могут образовать один металл; например, золото может быть добыто из соединения нескольких простых, неблагородных металлов. «Золото**, - говорит мавританский писатель Гебер (780-840 гг.), - составлено из самого тончайшего Меркурия (ртути) и немногого количества очень чистой серы, прозрачной и плотной, красноватого несмешанного цвета. Так как сера эта не всегда бывает одинаково оцвечена подобным цветом, то и золото бывает различно, т. е. более или менее желто. Когда сера нечиста, груба, красна, влажна и когда она смешана с грубым и нечистым Меркурием в таких частях, что ни одного из этих элементов нельзя определить, то из их обоюдной смеси воспроизводится Венера (медь). Если сера не имеет надлежащей плотности и оцвечена нечистым белым цветом, если так же нечист Меркурий, и отчасти плотен, и притом в состоянии улетучиваться, и не самого чистого белого цвета, то от смеси этих двух составных частей происходит Юпитер (олово)». Такова была теория о природе и составе металлов, послужившая основанием стремлений алхимиков. Она вызвала надежду на возможность видоизменения металлов и превращения их в благороднейшие. Главная цель алхимиков сводилась к тому, чтобы отыскать, в каких размерах необходимо смешивать эти металлы. А для этого необходимо разложить золото на составные часта или с помощью какой-либо кислоты, или при посредстве огня. Б возможность отыскать разрешение данной задачи верили даже лучшие и самые светлые умы. Общество, конечно, вполне разделяло эту веру. Короли давали алхимикам даже особые грамоты, особые патенты, уполномочивали их отыскивать средство «превращать неблагородные металлы в золото и серебро». Постепенно установилось верование, что таким волшебным средством является «философский камень». С XII столетия алхимики говорят о философском камне как об определенном веществе. Но показания их об этом таинственном веществе разноречивы. Один из алхимиков, уверявший, что он не только видел философский камень, но и держал его в руках, описьшает его как тяжелый, блестящий порошок шафранно-желтого цвета. Другой определяет его как твердое, прозрачное, гибкое и хрупкое тело темно-рубинового цвета. Одни из алхимиков приписывают ему желтый, другие - красный цвет. Но рядом с этим неизвестный автор одного алхимического трактата уверяет, что философский камень соединяет в себе все цвета и бывает не только желтого или красного, но еще белого, зеленого и синего цветов. От философского камня, называемого великхш средствами алхимики отличали малый философский камень, превращавший, по их мнению, неблагородные металлы не в золото, а в серебро. Если алхимик, работая над изготовлением философского камня, делал какое-либо упущение, если не достигал в выработке его надлежащего совершенства, в результате получалось не великое средство, а малый философский камень. Малый камень, по представлениям алхимиков, отличался блестящим белым цветом, почему и носил прозвание белой тинктуры. Начиная с ХТТТ столетия алхимики стали приписывать настоящему философскому камню два новых свойства: излечивать почти все болезни и продолжать человеческую жизнь. Очень может быть, что поверье о возможности при посредстве философского камня излечивать болезни возникло из буквального понимания фигуральных, метафорических выражений, которые употреблялись и Гебером. Так, например, он говорит: «Принеси мне шесть больных, чтобы я вылечил их». Эти фигуральные слова Гебера могут быть переданы на обычном языке таким образом: «Принеси мне шесть неблагородных металлов, чтобы я превратил их в золото». Такой перевод вполне согласуется с другой теорией алхимиков. Природа, гласит эта теория, старается всему, ею производимому, придать вид наибольшего, конечного совершества; она постоянно стремится производить только одно золото. На происхождение других металлов алхимики смотрели как на результат какого-нибудь случайного расстройства, какого-либо ненормального уклонения. Естественно было, при таких взглядах, считать неблагородные металлы больными. Но было бы слишком односторонне приписывать возникновение мысли о врачевании всех болезней и о продлении человеческой жизни при посредстве философского камня только одному неправильному переводу арабского текста. Несомненно, что самый характер перевода вполне согласовался со смутными стремлениями людей того времени. Не следует упускать из виду, что и в наше время очень и очень многие люди верят в существование всеисцеляющих средств. Мысль же об исцелении всех недугов естественно наводит на мысль о продлении жизни и даже о бессмертии. В наше время высказывали мысль о бесконечном продлении человеческой жизни очень почтенные люди. Эта мысль так сладка, так обворожительно приятна человеческому сердцу. Для осуществления этой таинственной и необычайно заманчивой мысли алхимики трудились над выработкой жизненного эликсира.

У одного из наших поэтов (графа А. К. Толстого} есть неоконченное произведение «Алхимик», в котором выведен знаменитый испанский алхимик Луллий. Как-то раз, проезжая верхом через площадь г. Пальмы, говорит легенда о Луллий, он был поражен необыкновенной красотой одной дамы, шедшей в собор. Когда она вошла в храм, Луллий, недолго думая, как бы повинуясь какой-то таинственной силе, въехал туда же на коне…

Раздался шум. Невнятный ропот Пронесся от открытых врат, В испуге вдруг за рядом ряд, Теснясь, отхлынул - конский топот, Смятенье - давка - женский крик - И на коне во храм проник Безумный всадник. Вся обитель, Волнуясь, в клик слилась один; «Кто он, святыни оскорбитель? Какого края гражданин?..»

Но всадник, не смущаясь всеобщим волнением и негодованием, отыскивает ту, которая была невольной виной его проступка, и наконец нашел ее. В пламенной речи он изъяснил ей охватившее его чувство. Чтобы избавиться от безумца, прекрасная сеньора задала ему трудную задачу. По ее мнению, для полного счастья им не хватает только одного -

Оно возможно; жизни нить

Лишь стоит чарами продлить.

Л как-то слышала случайно,

Что достают для этой тайны

Какой-то корень или злак,

Не знаю где, не знаю как.

Но вам по сердцу подвиг трудный -

Доставьте ж этот корень чудный,

Ко мне вернитесь - и тогда

Л ваша буду навсегда!

Безумец согласился и сделался алхимиком. Алхимики отдавались своему делу всеми силами души. Целая жизнь посвящалась ему. Недоконченный опыт, прерванный смертью алхимика, переходил в руки его сына. Нередки были случаи, когда внук алхимика получал от своего деда, как дорогое наследство, добытые им результаты и наставления для дальнейшей работы. Алхимики выработали свой собственный таинственный язык. Так, например, желтый лев обозначал на этом языке все желтые сернистые соединения, красный лев символизировал киноварь и т. п. В тождественном значении со словом «лев» употреблялось слово дракон. Черный орел (или василиск) обозначал все черные сернистые соединения и в особенности черную сернистую ртуть. Таинственная на первый взгляд фраза «черный орел превращается в красного лъва», переведенная на обыкновенный язык, обозначает, что черная сернистая ртуть может быть превращена в киноварь. Рядом с условным символическим языком у алхимиков были в большом употреблении символические изображения. Так, например, фантастические саламандры, по мнению алхимиков, жившие в огне, изображались ими в виде ящериц, увенчанных венком и окруженных пламенем. Наивная вера последователей тайной философии населяла все стихийные начала подобными сказочными существами. Сами цвета приобретали в их глазах особенное, таинственное значение. Самым таинственным из них был желтый цвет. Все растения с желтыми цветами, корнями или соком считались представителями золота и Солнца. И здесь нередко под заманчивым названием скрывался самый обыкновенный предмет. Под таинственной золотой тинктурой разумелся часто настой желтоцвета или подсолнечника. Вообще, таинственность была необходимым условием существования алхимиков. Они намеренно затуманивали свою речь, свои сочинения, как будто опасаясь, чтобы при ясном изложении их открытия не сделались достоянием простых, не посвященных в тайны их священного искусства смертных. Они как будто стремились затруднить свое искусство и для тех, кто стремился сделаться его поклонником. «Только между этими противоречиями и этой ложью, - говорит один из известнейших алхимиков, - мы можем отыскать алхимическую истину; только между этих терний мы можем сорвать таинственную розу». «Скрывай эту книгу, - говорит другой алхимик, - на груди твоей и не предавай ее в руки невежд, потому что она заключает тайну всех философов…» «Тот, кто откроет эту тайну, умрет от апоплексического удара.» Таинственности изложения алхимических книг вполне соответствовали и сами заглавия их. Вот некоторые из этих заглавий: «Договор заоблачного пространства с землей», «Недосказанное слово», «Истинное сокровище человеческой жизни». Истинные служители алхимии, конечно, твердо веровали в возможность достижения своей цели и приносили в жертву своему делу и все силы, и здоровье, и саму жизнь. В рассказе о трагической смерти Фауста, любимого героя народной поэзии, несомненно, кроется зерно исторической правды. В народной памяти сохранились случаи такой внезапной, загадочной смерти служителей магии. Трудясь над соединениями различных веществ, они легко становились жертвами вызываемых ими самими взрывов. Не умея объяснить этих вполне естественных явлений, народ приписывал их дьяволу и заставлял последнего играть деятельную роль в жизни и смерти алхимиков - так преломлялась действительность в народном воображении; так создавались народные сказания, и в числе их сказание о докторе Фаусте. И сами стремления алхимиков, и те результаты, которых они достигали нередко неожиданно для себя, и та таинственность, в какую они облекали все свои действия, были причинами того, что простой, да и непростой народ смотрел на них как на людей, имевших сношения с нечистой силой. Многие из алхимиков сами считали безусловно необходимыми сношения с таковой и предлагали

в своих трактатах различные формулы для заклинания духов, которые служили бы им в их таинственной работе. Не раз алхимики попадали в железные когти неумолимой инквизиции и дорого платили за свою деятельность, умирая на костре после бесчеловечных пыток, сопутствовавших допросу. Но, витая среди неосуществимых грез, алхимики делали попутно весьма важные для науки открытия. Так, например, тот же Луллий, легенда о котором была только что передана, открыл азотную кислоту. Первой замечательной личностью из христианских алхимиков был Альберт фон Болынтедт, живший в ХШ веке и называемый обыкновенно Альбертом Великим. Будучи выдающимся ученым своего времени, он достиг сана регенсбургского епископа, но, пробыв в этом высоком звании только восемь лет, удалился на покой в Кельн, где, живя в доминиканском монастыре, усердно занимался алхимией. Изучая сернистые металлы, Альберт открыл, что сера действует на все расплавленные металлы, исключая золото. Младший современник его, английский алхимик Роджер Бэкон, бьшший монахом францисканского ордена и учителем, так прославился своими обширными сведениями, что получил прозвище «удивительного доктора» (doctor mirabilis). Он изготовлял такие автоматы, что дивившаяся толпа обвиняла его в сношениях с нечистой силой. Мнение такого рода возмущало Бэкона, и он в одном из своих трактатов старался доказать всю нелепость тогдашних представлений о чародействе, объясняя все мнимые волшебства естественными причинами, Но и он твердо стоял за решительную возможность превращения металлов. Были, впрочем, среди алхимиков презренные люди, шарлатаны, которые продавали свои мнимые эликсиры за баснословные деньги. Встречались и такие, которые переставали веровать в возможность достигнуть того, к чему они стремились почти всю свою жизнь. Один из них (Агриппа фон Неттесгейм), трудясь долго и усердно над «тайной философией», как называлась иначе алхимия, объявил наконец в одном из своих сочинений, что вся эта тайная философия есть прах и ветер.

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ДЕРЕВНЯ И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

На развалинах Рима

Один из древнейших христианских писателей*, ссылаясь на писателя языческого, рассказывает следующую поэтическую легенду о царе Тарквинии** и Кумской прорицательнице, его навестившей. Явившись к римскому царю, Кумекая сивилла (пророчица) предложила ему купить за 300 золотых монет девять книг, в которых была начертана вся будущая судьба Рима. Таркви-ний не пожелал дать требуемой суммы и начал торговаться с прорицательницей. Последняя в ответ на это взяла три из принесенных ею книг и бросила их в горевший тут лее огонь, где они скоро превратились в пепел. После этого она снова предложила царю купить оставшиеся шесть книг, но назначила за них прежнюю цену, ею объявленную. Тарквинии посмеялся над ней, как над безумной, и за оставшиеся в целости книги предложил еще меньшую плату сравнительно с той, которую давал за все девять книг. Сивилла бросила в огонь еще три книги и в третий раз предложила царю не пренебрегать принесенным ею товаром, но теперь за последние три книги она требовала все ту же, ранее назначенную ею плату. На царя нашло раздумье, он был поражен поступками сивиллы и, боясь, что навсегда лишится сам и лишит своих потомков возможности заглянуть в таинственную будущность Рима, приказал уплатить Кумской пророчице 300 золотых монет, а купленные книги содержать в полной сохранности. С того времени римляне раскрывали эти книги в годины каких-либо общественных бедствий или перед началом войн, чтобы прочитать на пророческих страницах совет, указание или предсказание, касающееся того или другого насущного вопроса.