У христиан существует бесконечный страх перед тем, что справедливый Судья может найти его виновным. У древних римлян был, как я себе это представляю, страх не перед Плутоном (который их, вероятно, очень мало смущал), а страх перед недостойными, недобродетельными, или по основному значению их выражения – трусливыми поступками. Если посмотреть на суть вещей, чего же современная душа бесконечно боится на деле и воистину? На что смотрит она с понятным отчаянием? Что составляет ее «ад»? Не торопясь и с удивлением выговариваю я это: «Ее ад – это страх перед недостатком успеха. Боязнь, что ей не удастся приобрести денег, славы или иных земных благ. Особенно же денег». Разве это не своеобразный ад? Да, он очень своеобразен. Если у нас нет «успеха», на что мы нужны? Тогда было бы лучше, если бы мы вовсе и не появлялись на свет Божий.
В действительности же этот ад принадлежит, конечно, Евангелию Маммонизма, который имеет и соответствующий рай. Ведь, в сущности, действительность представляется в самых различных видах. На одну вещь мы действительно серьезно смотрим, а именно: на наживу денег. Трудящийся Маммонизм делится с ленивым дилетантизмом, который, со свойственным ему аристократизмом, пользуется своими правами свободной охоты на свете. Слава Богу, что есть хоть Маммонизм или что-либо иное, на что мы серьезно смотрим. Лень – самое скверное – только одна лень живет без надежды. Работай серьезно над чем бы то ни было, и ты постепенно привыкнешь ко всякому труду. В работе лежит бесконечная надежда, даже если эта работа делается для наживы денег.
Действительно, надо сознаться, что мы в настоящее время пришли к необыкновенному заключению с нашим Маммоновским Евангелием. Мы называем это обществом, и, вместе с тем, открыто признаемся в совершеннейшем разобщении и изолировании. Наша жизнь – не взаимная помощь, а скорее (под прикрытием военных законов, которые называются «свободной конкуренцией» и т. д.), взаимная вражда. Мы совершенно забыли, «что наличный расчет» не составляет единственного соотношения с человеческим существом. Мы твердо уверены в том, что все обязательства человека этим исчерпываются. «Мои голодающие рабочие? – отвечает богатый фабрикант. – Разве я их не честно нанимал на рынке? Разве я не уплатил им всей условленной суммы до последней копейки? Что же мне еще с ними делать?»
Правда, поклонение Маммоне – очень скучная религия. Когда Каин, для собственной своей пользы, убил Авеля, и его спросили: «Где твой брат?», он также ответил: «А разве я сторож брата моего? Разве я брату своему не уплатил жалованья – того, что он у меня заработал?».
О, любящий роскошь богатый купец, сиятельный, занимающийся охотой герцог, разве нет другого средства для уничтожения твоего брата, кроме грубого способа Каина? «Хороший человек уже обещает кое-что своею наружностью, своим присутствием, в качестве жизненного спутника в пилигримстве этой жизни». Беда ему, если он забудет все такие обещания, если он никогда не знает, что они были даны! Для омертвевшей души, которая преисполнена лишь немым идолопоклонством чувств, для которой ад и недостаток в деньгах имеет одинаковое значение – все обещания и нравственные обязанности, неисполнение коих не подлежит судебному преследованию, как бы не существуют. Можно ему приказать уплатить деньги но больше ничего. Во всей истории прошлого я не слышал о таком обществе, где бы то ни было на Божьем свете, которое основывалось бы на такой философии, и, надеюсь, в истории всей будущности не найти ничего подобного. Не так создана Вселенная. Она создана иначе. Человек или нация людей, думающих, что она так создана, простосердечно продвигаются дальше, шаг за шагом. Но мы знаем, конечно, куда. В последние два века атеистического правления (теперь почти двести лет прошло с благословенного водворения священной особы его величества и защитника веры, Карла II) мы, по моему мнению, в достаточной мере исчерпали ту прочную почву, по которой могли еще ходить. А теперь мы стоим в страхе и опьянении на краю пропасти! Дело в том, что из того, что мы называем атеизмом, вытекает еще такая масса других «измов», и ошибок, каждую из которых преследует свое собственное несчастие! Душа – не ветер, заключенный в капсулу. Всемогущий Создатель – не часовщик, который когда-то, в доисторические времена, сделал часы из Вселенной и сидит с тех пор перед ними и следит, что с ними творится! Вовсе нет! Отсюда происходит Атеизм, отсюда являются, как мы говорим, многие другие «измы». И суммою всего является рабство – противоположность геройству – печальный корень всех страданий, какими бы именами они не назывались.
И действительно, точно так же, как ни один человек никогда не видел вышеупомянутого ветра, заключенного в капсулу, он находит это, строго говоря, более ложным, нежели понятным. Он находит, что всемогущий часовщик представляет собой весьма ложный предмет, и сообразно с этим отрицает его. И вместе с ним еще многое другое. К сожалению, неизвестно, что именно и сколько другого! Ведь вера в Невидимое, Безымянное и Божественное, которое присутствует во всем, что мы видим, делаем, при всех наших страданиях, составляет квинтэссенцию всякой веры, как бы она ни называлась. Если еще и это отрицать? Или, что еще хуже, признавать это только губами или в переплетенных молитвенниках. Если это отрицать, что же вообще останется? Во что можно будет верить?
Один из факторов, приведенных доктором Алисоном в сочинении о призрении бедных в Шотландии, произвел на нас глубокое впечатление. Бедная ирландская вдова, муж которой умер на одной из маленьких улиц Эдинбурга, лишенная всяких средств к существованию, покинула свою квартиру с тремя детьми для того, чтобы просить помощи в благотворительных учреждениях этого города. Ее стали направлять из одного учреждения в другое. Ни в одном из них ей не пришли на помощь, пока, наконец, силы ее окончательно не исчезли. Она заболела тифом, умерла и заразила всю улицу, на которой жила, своей болезнью, так что еще семнадцать человек от этого умерло. Человеколюбивый врач спрашивает по этому поводу, как будто сердце его слишком переполнено для того, чтобы как следует высказаться: «Не следовало ли бы помочь этой бедной вдове, хотя бы в виду экономии?» Она заболела тифом и убила семнадцать человек из вас! Очень странно! Покинутая ирландская вдова обращается к своим собратьям, как бы говоря: «Смотрите, я валюсь с ног из-за отсутствия помощи. Вы должны помочь мне!
В этом случае, как и в других, оказалось вполне естественным, что управление бедных богатыми предоставлено уже давно теории спроса и предложения, «laisser faire» и т. д. и везде считается «невозможной». «Ты не сестра нам – где была бы тень доказательства этому? Вот наши свитки, наши замки, которые неоспоримо доказывают, что наши денежные ящики наши и что они тебя совершенно не касаются. Иди своей дорогой! Это невозможно!» «Но что же нам, собственно, делать?» – слышу я возглас многих рассерженных читателей. Ничего, друзья мои. До тех пор, пока вы себе снова не завоюете душу. До тех пор все будет «невозможным». До тех пор я даже не могу предложить вам купить на две копейки пороха и свинца, как бы сделали древние спартанцы, чтобы убить эту бедную ирландскую вдову без рассуждения.
Больше ничего не остается ей, как умереть, заразить вас своим тифом и доказать этим свое родство с вами. Семнадцать из вас, лежащих мертвыми, уже не будут отрицать, что она была плотью от вашей плоти. Может быть, кое-кто из живых также примет это к сердцу.
XXVIII. «Невозможно». Об известном пернатом двуногом животном говорят, что если вокруг него обвести ясное кольцо мелом, то оно сидит заключенным, как бы окруженным железным циркулем судьбы и умирает, хотя уже и имеет в виду наживу. Ведь дает себя откормить до смерти. Имя этого бедного двуногого существа – гусь. И когда он хорошо откормлен, то из него делают паштет, который многими очень ценится.
XXIX. Какие мы дураки! К чему мы израниваем себе колени и ударяем себя озабоченно в грудь и молимся день и ночь Маммоне, который, даже если уж и согласился бы услышать нас, не может нам, однако, ничего дать. Если даже допустить, что глухой Бог услыхал бы нашу мольбу, что он превратил бы нашу медь в массивное золото и всех нас – голодных обезьян богатства и важности – превратил бы завтра в настоящих Ротшильдов и Говардов, чтобы мы от этого еще имели? Разве мы и так не граждане этой чудной Вселенной с ее млечными путями и вечностями и с ее невыразимым блеском, что мы так мучаемся, и трудимся, и рвем друг друга на куски, чтобы более или менее выиграть еще немного земли (а чаще это еще лишь призрак), в то время как самого большого из этих владений не видать уже и с Луны. Как мы глупы, что копаемся и возимся как дождевые червяки в этих наших владениях, даже если у нас таковые имеются, и издали наблюдаем небесные светила и радуемся им, знаем о них только по непроверенным и недостоверным легендам! Должны ли известные фунты стерлингов, которые у нас, может быть, хранятся в Английском банке или фантомы известных фунтов, владение коими мы себе воображаем – скрыть от нас сокровища, для которых все мы в этом «Божьем городе» родились?
XXX. Как многое у нас могло бы сравниться с окрашенным гробом: снаружи одно великолепие и крепость, а внутри полно ужаса отчаяния и мертвых костей! Железные военные дороги соединяют между собою своими огненными колесницами все концы суши. Набережные и молы со своими несметными флотами, подчиняют океан и делают его нашим покорным носильщиком. Работа двигает миллионом рук из мускулов и железа, начиная с горных вершин и кончая глубиною шахт и гротами морскими. Неутомимо покоряя все для службы людям. И тем не менее это человеку ничем не помогает. Он завоевал эту планету, свое местопребывание и свое наследство и не имеет от этой победы никакой пользы. Печальная картина! На высочайшей ступени цивилизации девять десятых человечества должны вести самую низкую борьбу дикого или даже животного человека – борьбу с голодом! Страны богаты. Рост и процветание их достигают еще никогда не бывалой вышины, но люди этих стран бедны. Беднее всего всеми внешними и внутренними средствами к существованию – верой, званием, деньгами, хлебом.
XXXI. Эта успешная промышленность с ее чересчур сочным богатством до сих пор еще никого не обогатила. Это заколдованное богатство, которое до сих пор еще никому не принадлежит. Мы спросили бы: «Кого из нас оно обогатило?» Мы можем потратить тысячи там, где в былое время тратили сотни, но мы на это не можем купить ничего хорошего. В богатом и бедном мы видим вместо благородного трудолюбия и избытка лишь ленивую, пустую роскошь попеременно с низкой нуждой и неспособностью. У нас великолепные рамы для жизни. Но мы забыли жить в них. Это заколдованное богатство, и никто из нас не может до сих пор дотронуться до него. Если есть класс людей, который чувствует, что он действительно этим приобрел здоровье, то пусть он нам назовет себя.
Многие люди едят более тонкие блюда и пьют более дорогие вина. С какою пользою? Об этом могут сказать нам они и их врачи. Но в каком отношении (за исключением диспепсии их желудка) улучшилось их существование? Стали они лучше, красивее, сильнее, честнее? И даже «счастливее», как они это называют? Смотрят ли они с удовольствием на большее количество вещей и на человеческие лица на Божьем мире? Смотрят ли на них с удовольствием больше вещей и человеческих лиц? Конечно, нет. Человеческие лица смотрят друг на друга грустно и недоверчиво. Вещи, кроме тех, которые состоят из бумаги и железного товара, не подчиняются человеку. На хозяине лежит теперь такое же проклятие, как и на его работнике.
XXXII. Следует обратить внимание еще и на нечто другое, что часто приходится слышать современному человеку: что общество «существует для защиты собственности». Еще прибавляют, что и у бедного человека есть имущество, а именно: его «работа» и тот рубль или те три рубля, которые он ежедневно на ней зарабатывает. Довольно верно, друзья мои, что «для защиты собственности». Очень верно. Если бы вы только пожелали подтвердить восьмую заповедь, то все «права человека» были бы обеспечены. «Ты не должен красть, тебя не должны обкрадывать». Какое это было бы общество! Республика Платона и утопия Мора – только бледные изображения его. Дай каждому человеку точную цену за то, что он сделал. Тогда никто не будет больше жаловаться, и страдание будет удалено из мира. Для защиты собственности, действительно только для этого! Что же, собственно, твое имущество? Эти свитки, этот денежный кошель, который ты носишь в кармане? Это ли составляет твою ценную собственность? Несчастный брат, ты беднейший, несостоятельный брат: у меня совсем нет одежды, кошелек мой слаб и легок, и тем не менее у меня совсем другое богатство. Во мне есть чудное, живое дыхание, которое вдохнул в меня всемогущий Бог. Во мне есть чувства, мысли, Богом данная способность быть и действовать, и поэтому у меня есть права. Например, право на твою любовь, если я тебя люблю, на твое руководство, если я слушаюсь тебя – самые необыкновенные права, о которых еще говорят иногда с кафедры, хотя и в почти непонятной форме, и которые простираются в бесконечность, в вечность! Рубль в день, три рубля в день, тысячу рублей в день – разве ты называешь это моей собственностью?
Сократ ходил босиком или в деревянных туфлях, а тем не менее прибыл благополучно. Его не спросили ни о туфлях его, ни о доходе, а только о его работе. Собственность, брат мой!
Даже само тело мое, и то принадлежит мне лишь на время жизни. А мой тонкий кошелек, это «Нечто» и это «Ничего». Карманная кража? Она подчинена палачам и критикам. Им принадлежит она. Кошелек – мой, а теперь – твой, если ты захочешь украсть его. Но душа, которую Бог в меня вдохнул, мое «Я», его силы принадлежат мне, и я не позволю их украсть. Я называю их моими, а не твоими. Я хочу сохранить их и действовать ими, насколько возможно: Бог их дал мне, и черт их у меня не отнимет. О, друзья мои! Общество существует для очень многих целей, которые не так легко перечесть.
Верно то, что общество ни в каком веке не препятствовало человеку стать тем, кем он мог стать. Черный, как смоль, негр, может стать «Tons saint l’Ouverture», убийцей, трехпалым человеком. Что бы не говорила об этом желтая западная Индия. Шотландский поэт, «гордящийся своим именем и своею страной», может ревностно обратиться к «господам каледонской охоты» или стать весовщиком пивных бочек, или же трагичным, бессмертным певцом с разбитым сердцем. Смягченное эхо его мелодии слышно в течение немногих столетий и звучит в святом «Miserere», которое во все века и из всех стран подымалось к небу. Ты, несомненно, не помешаешь стать тем, чем я могу стать. Даже по поводу того, чем я могу стать, я предъявляю к тебе удивительные требования – кажется, неудобно теперь сводить счеты. Защита собственности? Какие приемы усвоило себе общество, которое хочет еще оправдать свое существование в такое время, когда только денежные дела связывают людей? Мы вообще не советуем обществу говорить о том, для чего оно существует. А употребить все усилия на то, чтобы существовать, стараться удержаться в жизни. Это самое лучшее, что оно может сделать. Оно может положиться на то, что если бы оно только существовало для защиты собственности, то тотчас потеряло бы способность к этому.
XXXIII. Первый плод богатства, особенно для человека, рожденного в богатстве – это внушить ему веру в него и почти скрыть от него, что есть еще другая вера. Таким образом, он воспитывается в жалкой видимости того, что называется честью и приличием.
XXXIV. Я тоже знаю Маммону: английские банки, кредитные системы, возможность международного труда и сообщения. И нахожу их достойными сочувствия и удивления. Маммона – как огонь – самый полезный из всех слуг, но и самый ужасный из всех повелителей. Клиффорды, Фицадельты и борцы рыцарства желали одержать победу – это не подлежит сомнению. Но победа эта, если она не достигалась в известном духе, не была победой. И поражение, происшедшие в известном духе, в сущности было победой. Я повторяю: если бы они только считали скальпы, – то они остались бы дикарями, и не могло бы никогда быть речи о рыцарстве или о продолжительной победе. А разве нельзя найти благородства мысли в промышленных борцах и полководцах? Разве для них одних, среди всего человечества, никогда не будет никакого другого блаженства, кроме наполненных касс? Никогда не видеть вокруг себя красоты, порядка, благородности, преданных человеческих сердец и не видеть в этом никакого значения? И лучше ли видеть в обществе искалеченность, крамолу, ненависть и отчаяние от полмиллиона гиней? Разве проклятия ада и полмиллиона металлических кусочков могут заменить благословение Божие? Разве нет никакой пользы в разрастании благодати Божией, а только в денежной наживе? Если это так, то я предвещаю, что фабрикант и миллионер должны быть готовы на то, чтобы исчезнуть. Что и он не рожден для того, чтобы быть одним из властелинов сего мира. Что и его важно каким-нибудь способом притоптать, связать и поставить наряду с рожденными рабами сего мира! Нам не нужны дикари, которые не могут постепенно превращаться в рыцарей по благородству. Наша благородная планета не хочет ничего знать о них, и в конце концов не терпит их более!
XXXV. Неутомимое в своем милосердии небо ниспосылает в этот мир еще другие души, для которых, в свою очередь, рассеяно оно по всей земле. Христианство, которое не может существовать без минимума в четыреста пятьдесят фунтов, уступит место лучшему, не имеющему надобности в этой сумме. Ты не хочешь присоединиться к нашему небольшому меньшинству? Не ранее, как в день Страшного Суда пополудни!? Хорошо. Тогда, по крайней мере, присоединишься ты к нему. Ты и большинство в массе!
Приятно видеть, как грубое владычество Маммоны везде становится шатким и дает верное обещание его смерти или его преобразования.
XXXVI. Конечно, было бы эгоистичным разочарованием ожидать, что какая бы то ни была проповедь с моей стороны может уничтожить Маммонизм, что полюбят меньше гинеи и больше свою бедную душу. Сколько бы я ни проповедовал! Есть, однако, один проповедник, который проповедует с успехом и постепенно убеждает всех людей. Имя его – судьба, божественное провидение, а проповедь его – непреклонный ход вещей. Опыт, во всяком случае, берет большую плату за учение, но и учит он лучше всех учителей.
XXXVIL Человеку работающему, человеку, старающемуся хотя бы и самым грубым образом пробиться с какой-нибудь работой, ты поспешишь навстречу с помощью и ободрением и скажешь ему: «Добро пожаловать. Ты наш. Мы будем о тебе заботиться». Лентяю же, наоборот. Если он даже самым грациозным образом будет лентяйничать и если он подойдет к тебе с целой массой свитков, ты не пойдешь навстречу. Ты будешь спокойно сидеть и даже не пожелаешь встать. Ты ему скажешь: «Я тебя не приветствую, комплицированная анатомия. Дал бы Бог, чтобы ты не пришел сюда. Потому что кто из смертных знает, что с тобой делать? Твои свитки, конечно, стары, достойны почтения и желты. Мы уважаем свитки, старые институты и достойные уважения обычаи и происхождение. Действительно, старые свитки. Однако, рассмотренные при свете, если ты обратишь на это внимание, – новые сравнительно с гранитными скалами и со всем Божьим миром! Советуем тебе уложить свои свитки, уйти домой и зря не шуметь».
Наше сердечное желание – помочь тебе. Но, пока ты представляешь собою лишь несчастную аномалию и у тебя нет ничего, кроме желтых свитков, шумной, пустой суеты, ягдташа и лисьих хвостов, до тех пор ни Бог и ни один человек не может отвратить от тебя угрожающей опасности. Слушайся советов и присматривайся, не найдется ли на Божьем свете для тебя другого занятия, кроме грациозного лентяйничанья? Не лежат ли на тебе какие-нибудь обязанности? Спроси! Ищи серьезно и с полубезумной энергией, так как ответ для тебя означает: «быть или не быть». Мы обращаем свое внимание на то, что старо как свет, и что теперь снова выступает на свет самым серьезным образом, а именно: что тот, кто на свете не может работать, не должен на нем существовать.
XXXVIII. Маммонизм захватил по крайней мере одну часть того поручения, которое природа дала человеку. И после того как он ее захватил и исполняет поручения природы все более и более, захватит и приноровит человека к себе лень. Лень, однако, совершенно не признает природы. Делать деньги – в сущности значит работать для того, чтобы сделать деньги. Но что это значит, когда в аристократической части Лондона лентяйничают?
XXXIX. Кто ты, хвастающий своей праздной жизнью, самодовольно выставляющий напоказ свои блестящие, украшенные золотом экипажи, свои вышитые подушки и комфорт, при котором удобно сложить руки и спать. Оглянись наверх, вниз, обратно, вперед или вокруг себя. Заметил ли ты где-либо – только в кругу людного света – праздного героя, святого, Бога или хотя бы дьявола? Ничего подобного. На небе, на земле, в воде, под землею нет тебе подобного. Ты – изолированная фигура в мире. Только присущая людному свету в этом странном столетии и даже только полустолетии! Есть на свете чудовище – это лентяй. Что составляет его «религию»? Что природа – это призрак, где хитрость, нищенство и воровство иногда находят хорошее содержание, что Бог – ложь, и что человек и его жизнь – ложь.
XL. Овцы по трем причинам ходят вместе: во-первых, оттого, что они любят общественность и охотно бегут вместе; во-вторых, благодаря своей трусости, потому что они боятся оставаться одни; в-третьих, потому что большинство из них, по пословице, близоруки и не умеют сами выбирать дорогу. Действительно, овцы почти ничего не видят и не заметили бы в небесном свете и в луженой жестяной посуде ничего иного, кроме невероятного блеска ослепления.
Как похожи на них во всех этих отношениях принадлежащие к человеческой породе сочлены их! И люди, как указано выше, общественны и охотно ходят стадами; во-вторых, и они трусливы и неохотно остаются одни; и в-третьих, и прежде всего, они близоруки почти до слепоты.
XLI. Но разве так мало людей-мыслителей? Да, милый читатель, очень мало думающих: в том-то и дело! Один из тысячи имеет, может быть, наклонность к мышлению. А остальные занимаются лишь пассивным мечтанием, повторением слышанного и активным фразерством. Глазами, которыми люди озираются вокруг себя, только немногие могут видеть. Таким образом, свет стал запутанной ужасной мельницей, и задача каждого человека запуталась в задачу его соседа и тянет ее с рельс, а дух слепоты, фальши и разрозненности, который правильно называют дьяволом, постоянно является среди нас и даже надеется (если бы не было оппозиции, которая благодаря Богу также присутствует) взять верх.
XLII. Как мало человек знает самого себя! Эзоповская муха сидела на колесе экипажа и кричала: «Какую я пыль подымаю!» Одетые в пурпур властелины со скипетрами и роскошными регалиями часто управляются со своими камердинерами, капризами своих жен и детей; или, в конституционных странах – статьями редакторов газет. Не говори: я то или другое, я делаю то или другое. Этого ты не знаешь: ты только знаешь название, под которым оно теперь идет.
XLIII. Неисчислимы обманы и фокусы привычки. Самый же ловкий из них, может быть, тот, который нас убеждает в том, что чудо перестает быть чудом, если только повторяется. Это способ, которым мы живем. Так как человек должен работать так же, как и удивляться. И в этом отношении привычка служит ему хорошей няней, которая ведет его к его же настоящей пользе. Но, это – нежная, глупая няня. Или, скорее, мы – фальшивые, глупые питомцы, если мы в часы покоя и дум продолжаем обманывать себя на этот счет. Смотреть ли мне с тупым хладнокровием на вещь, достойную удивления потому, что я ее видел два раза или двести раз или два миллиона раз? Ни в природе, ни в искусстве нет основания, по которому это следовало бы сделать. Если я в действительности не рабочая машина, для которой Божий дар мысли не что иное как земной дар пара для паровой машины – сила, при помощи которой можно ткать бумажные изделия и зарабатывать деньги и стоимость денег.
XLIV. Удивительно, как существа, принадлежащие к роду человеческому, закрывают глаза на самую ясную действительность и вследствие вялости, забвения и тупоумия живут очень уютно среди чудес и страшилищ. На деле же человек есть и был всегда глупым и ленивым. И гораздо более склонным чувствовать как варить пищу, чем думать и размышлять. Предубеждение, которое он будто ненавидит – его абсолютный законодатель. Привычка и лень водят его всюду за нос. Пусть два раза повторится восход солнца, сотворение мира – и это перестанет быть чудом или замечательным явлением.
XLV. Может ли быть нечто удивительнее настоящего действительного духа? Англичанин Джонсон всю жизнь мечтал о том, чтобы таковую увидеть, и не мог. Несмотря на то, что ходил в Кок-Лэн и оттуда в церковные склепы, где стучал по гробам. Безумный доктор! Разве он никогда не смотрел духовным оком, точно так же, как и телесным, вокруг себя, на полный поток человеческой жизни, которую он так любил? Смотрел ли он когда-нибудь и на то, что было внутри его самого? Славный доктор ведь сам был духом. Такой настоящий, действительный дух, какого только могло желать его сердце. И почти миллион других духов бродило возле него по улицам. Еще раз повторяю: «Исключите иллюзию времени, скомкайте эти шестьдесят лет в шесть минут – что иное был он, что иное мы сами? Не духи ли мы, сформированные в одно тело, в одно явление, и не исчезающие в воздух невидимыми?» Это не метафора, а обыкновенная научная действительность. Мы происходим из ничего, принимаем известный образ и становимся явлениями.
XLVL Причудливое представление, какое мы имеем о счастье, приблизительно следующее: благодаря известным оценкам и по расчетам, составленным по собственному масштабу, мы приходим к известному среднему земному жребию, о котором мы думаем, что он принадлежит нам по праву от природы. Эта, как бы простая плата нашего вознаграждения, наших заслуг не требует ни благодарности, ни жалоб. Только случайный плюс мы принимаем за счастье, каждый же дефицит – за горе. Представим себе, что мы сами станем производить оценку своих заслуг. А какая масса самолюбия в каждом из нас! Тогда надо только удивляться, как часто чаша весов наклоняется в противоположную сторону, и иной дурак восклицает: «Посмотри-ка, какая плата. Случалось ли когда-нибудь такому достойному человеку, как я, видеть что-либо подобное?» Я говорю тебе, дурак, причина лежит исключительно только в твоей пустоте, в заслугах, которые ты только воображаешь, что имеешь. Представь себе, что ты заслуживаешь, чтобы тебя повесили (что, вернее всего, правда), а ты считаешь за счастье, если тебя только расстреляют. Представь себе, что ты заслуживаешь быть повешенным на заволоке, и для тебя будет блаженством умереть на конопле. Поэтому претензии, какие ты предъявляешь к счастью, должны равняться нулю: свет под твоими ногами. Правильно писал умнейший в наше время: «Жизнь начинается только отречением».
XLVII. Счастье, в котором ищут цель своего бытия – очень неблагородная мелкая теория. В сущности говоря, если мы правильно сосчитаем, она существуют на свете еще неполных двести лет. Единственное счастье, о котором человек когда-либо много спрашивал, была степень счастья, позволявшая ему делать свою работу. Не «я не могу есть!», а «я не могу работать» было наиболее частою жалобой среди мудрых людей. В сущности говоря, это-таки единственное несчастье человека, когда он не может работать. Когда он не может исполнить своего назначения, как человек. Смотрите, день быстро проходит, наша жизнь скоро проходит и наступает ночь, в которой никто не может действовать.
XLVIII. В человеке есть нечто выше любви к счастью. Он может обойтись без счастья и взамен него найти блаженство для того, чтобы проповедовать это самое высшее. Разве ученые, мученики, поэты и священники не говорили и не страдали во все века и разве они не представляли доказательства – в жизни и смерти – в «божественном», которое есть в человеке, и в том, что он только в «божественном» обладает силою и свободой? И это Богом вдохновенное учение тебе также проповедуется, и тебя также преследуют различные милосердные соблазны, пока ты не почувствуешь и не научишься сокрушению! Благодари судьбу свою за то и переноси с благодарностью остальное. Это самое высшее должно было быть уничтожено в тебе. Благодаря благотворным пароксизмам лихорадки жизнь прекращает глубоко-лежащую хроническую болезнь и торжествует над смертью. Бушующие волны времени не поглощают тебя, а поднимают в лазурь вечности. Не люби удовольствия, а люби Бога. Вот вечное, в котором разрешаются все противоречия, и каждому, кто по этому пути идет и действует, становится хорошо.
XLIX. Всякая работа – даже пряжа бумаги – благородна. Только работа благородна. Повторяю и утверждаю это еще раз. И, таким образом, всякое достоинство – трудно. Жизни покоя и удобства нет ни для человека, ни для Бога. Жизнь всех богов представляется нам возвышенной грустью – усердием бесконечной борьбы против бесконечного труда. Наша наивысшая религия называется «поклонение страданию». Для человеческого сына не существует хорошо или даже скверно ношенной короны, которая не была бы терновым венцом.
Вещи эти когда-то были очень хорошо известны в сказанных словах, или, еще лучше, в прочувствованном инстинкте, живущем в каждом сердце. Разве все горе, весь атеизм, как я это называю, человеческих поступков и деяний настоящего поколения в той невыразимой жизненной философии, не кажется претензией, как люди это называют, «быть счастливыми». Самый жалкий бедняк, который бродит в образе человека, преисполнен мыслью, что он, согласно всем человеческим и божеским законам, имеет право быть «счастливым». Его желания – желания несчастнейшего бедняка – должны быть исполнены. Его дни – дни несчастнейшего бедняка – должны протекать в мягком течении наслаждения. Но это невозможно даже для самих богов. Фальшивые пророки проповедуют нам: «Ты должен быть счастлив; ты должен любить приятные вещи и найти их». И вот народ кричит: «Отчего мы не нашли приятных вещей?»
L. Какая разница в том, счастлив ли ты или нет? Сегодня так скоро становится вчера. Все «завтра» становятся «вчера», и тогда нет вопроса о «счастье», а выступает совсем иной вопрос. Да, в тебе остается такое священное сострадание к самому себе, по крайней мере, что даже твои печали, раз они перешли во «вчера», становятся для тебя радостью. Сверх того, ты не знаешь, какое Божие благословение и какая необходимая, целебная сила пребывала в них. Ты поймешь это лишь спустя много дней, когда станешь умнее!
LI. Если благородный дух украшается в десять раз больше победой и счастьем, потому что он попадает в одинаково лучезарную, свойственную и пристойную ему стихию, то неблагородный благодаря этому становится в десять и в сто раз более некрасивым и несчастным. Все пороки и слабости, которыми обладал человек, представляются нам в поднявшемся человеке, точно в солнечном микроскопе – увеличенными до страшного искажения.
LII. Да, человеческая природа настолько превратна, – это уже издавна нашли – насколько превышающее обыкновенную меру счастье опаснее, нежели меньшее. И на сто человек, способных перенести несчастье, едва найдется один, способный перенести счастье.
LIII. Для духов как Новалис – земные блага отнюдь не бывают сладкими и полными, и они со временем проповедуют большую необходимость отречения. Только благодаря этому, как заметил мудрый человек, настоящее вступление в жизнь должно считаться начатым. Облагораживающие влияния несбывшихся надежд и любви (которые в этом мире всегда остаются безродными) не зависит также от достоинства и от любезности своих предметов, но от качества сердца, лелеявшего их и умевшего приобрести тихую мудрость из такого мучительного разочарования.
LIV. Когда человек несчастен, что он должен делать? Должен ли он жаловаться на того или иного человека, на ту или иную вещь? Должен ли он наполнять мир и улицы жалобами?
Безусловно, нет. И даже наоборот. Все моралисты советуют ему не жаловаться на какого-либо человека или предмет, а только на себя самого. Он должен узнать правду: когда он несчастен – это значит он раньше был неумным. Если бы он следовал верно природе и ее законам, то всегда верная своим законам природа предоставила бы ему плоды, рост и блаженство. Но он следовал другим законам – не законам природы – и природа оставляет его беспомощным (так как терпение ее уже исчерпано), и отвечает ему с очень убедительной важностью: «Нет! Не на этом пути, сын мой, а на ином найдешь ты здоровье. Это же, как ты сам замечаешь, путь к болезни. Оставь его!»
LV. Политические теории существовали всегда и будут всегда существовать во времена упадка. Пусть они в своем роде составляют явления природы, которая не делает ничего напрасного. Пусть будут они шагами на ее пути. Нет теории надежнее того, что все теории, как бы они ни были серьезно и тщательно разработаны, должны быть, по своим свойствам, несовершенны, сомнительны и даже неверны. Ты должен знать, что Вселенная, само собой разумеется, бесконечна. Не пробуй проглотить ее ради твоего логического желудка. Радуйся, если ты – тем что прислан сюда – мешаешь ему проглотить тебя. Многозначителен успех в том, что новое молодое поколение заменило страстную веру в Евангелие от Руссо исповедованием скептицизма: «Во что я должен верить».
Благословенна надежда! С самого начала предсказывалось тысячелетнее царство, священное царство. Но что достойно удивления, это то, что до этой новой эры нет царства, полного удовольствия и большого излишка. Не верьте этому обетованному царству лентяев. Царству полного счастья, благоденствия и порока. Избавьтесь от его уродства, друзья мои. Человек – не счастливое животное. Его стремление к благоденствию ненасытно. Как мог бы бедный человек в этой дикой Вселенной, которая бросается на него, бесконечная, угрожающая, – я не говорю: найти счастье – как мог бы он жить, иметь твердую почву под ногами, если бы он не запасся терпением для постоянного труда и страданий! Сохрани Бог, если в его сердце нет набожной веры, если для него не имеет значения слово «обязанность»! Что касается этих ожиданий, то они происходят от чувствительности, годной лишь для того, чтобы быть тронутой романами и торжественными поводами и больше ни на что не нужной. Здоровое сердце, говорящее себе: «Как я здорово!», обыкновенно подвергается самым опасным заболеваниям. Разве сентиментальность – не близнец лицемерия, если не совсем одно и то же? Разве лицемерная фраза дьявола – не «materia prima», от которой вся фальшь, слабость и ужас. От которой можно получить образ, но из которой не может выйти ничего существенного? Лицемерная фраза, в сущности – двойная дистиллированная ложь – наивысшее могущество лжи.
Если бы целый народ предался ей? Тогда, говорю я, он бы, несомненно, оттуда вернулся. Жизнь – не хитро придуманный обман или самообман. Это великая истина – что ты живешь, что у тебя есть желания и потребности – и никакой обман не может соответствовать им и удовлетворить их, а только действительность. Положись на это. Мы возвращаемся к действительности, к благословенной или проклятой, смотря по тому, насколько мы мудры.
LVL Велико «существующее» – вещь спасшаяся от неосновательной глубины теорий и предположений. Оно представляется определенной, неоспоримой действительностью, которой придерживается жизнь и работа человека. И раз навсегда придерживается. Мы хорошо поступаем, если держимся за нее пока она существует. И с сожалением покидаем ее, когда она под нами валится. Берегись слишком скоро желать перемены! Хорошо ли ты обдумал, что значит в нашей жизни привычка. Как все знания и все поступки чудесно витают над бесконечными пропастями неизвестного и невозможного. Как все наше существо представляет собой бесконечную пропасть, покрытую точно тонкой земной корой – привычкой?
LVII. Свобода? Настоящая свобода человека, сказал бы ты, состоит в том, чтобы найти правильный путь или быть принужденным найти его и идти по нему. Учиться или быть наученным тому, к какой работе ты действительно годен. И быть приставленным к этой работе потом, благодаря разрешению, уговариванию или даже насилию. Это его настоящее блаженство, честь, «свобода» и максимум его благоденствия. И если это не свобода, то я лично больше о ней не спрашиваю. Ты не разрешаешь, очевидно, сумасшедшему прыгать через пропасть? Ты стесняешь его свободу! Ты, умный, удерживаешь его, хотя бы он был в сумасшедшей рубахе и вдали от пропасти. Каждый глупый, трусливый человек только менее очевидно сумасшедший. Его настоящей свободой было бы то, чтобы каждый человек умнее его, видя, что он идет неправильным путем, схватил бы его и заставил идти немного вернее. Если ты действительно мне старший пастырь, если ты действительно умнее меня, – да заставит тебя благодетельный инстинкт покорить меня, приказывать мне! Если ты лучше меня знаешь, что хорошо и правильно, то умоляю тебя, во имя Бога, заставь меня это сделать. Даже если тебе придется пустить в ход целую массу кнутов и ручные кандалы. Не дай мне ходить над пропастями! Мне мало поможет, если все газеты назовут меня «свободным человеком», когда мое паломничество кончится смертью. Пусть газеты назовут меня рабом, трусом, дураком, или как им угодно. Но моей долей пусть будет жизнь, а не смерть! «Свобода» требует нового определения.
LVIII. Где будет твоя «слава», несчастный смертный, и где будешь ты сам вместе с ней через каких-нибудь пятьдесят лет?
Самого Шекспира хватило всего на двести лет. Гомера (отчасти случайно) – на три тысячи. Не окружает ли вечность уже каждое «Я» и каждое «Ты»? Перестань поэтому лихорадочно высиживать свою славу, хлопать крыльями и яростно шипеть, как утка-наседка на своем последнем яйце, когда человек позволяет себе подойти к ней близко!
Не ссорься со мной. Не ненавидь меня, брат мой. Сделай, что можешь из своего яйца и сохрани его. Бог знает, что я не хочу его украсть у тебя. Так как я думаю, что это жировое яйцо.
LIX. Есть люди, которым боги, в своем милосердии, дают славу. Чаще всего дают они ее в гневе.
Как проклятие и как яд. Потому что она расстраивает все внутреннее здоровье человека и ведет его шумно, дикими прыжками, как будто его ужалил тарантул, не к святому венцу. Действительно, если бы не вмешалась смерть или, что счастливее, если бы жизнь и публика не были бы глупыми и неожиданное несправедливое забвение не следовало бы за неожиданным, несправедливым блеском и не подавляло бы его благодетельным (хотя и весьма болезненным) образом, то нельзя сказать, чем кончал бы иной человек, достигший славы. Или (еще более) – бедная достигшая славы женщина.
LX. Друг мой, все разговоры и вся слава имеют лишь короткую жизнь. Они глупы и ложны. Одно только настоящее дело, которое ты добросовестно исполняешь – вот что действительно вечно. Как всемогущий Основатель и сам Создатель мира.
LXI. Твоя «победа»? Бедный. В чем состоит твоя победа? Если дело твое справедливое, то ты непобедим. Даже если бы горели костры на севере и юге и звонили бы колокола, и редакторы газет писали бы передовые статьи, справедливое дело было бы навсегда отстранено и уничтожено, и лежало бы попранным на земле. Победа? Через несколько лет ты умрешь и станешь мрачным, холодным, окоченелым, безглазым, глухим. Никакого огня от костров, никакого колокольного звона или газетных статей не будет тебе слышно или видно в будущем. Какая же это победа?!
LXII. Боже, «наши потомки, эти бедные шотландские бонвиваны, – говорил я французу таким французским языком, какой был в моем распоряжении, – они взывали к…» – «К потомству», – перебил он меня, чтобы прийти мне на помощь. – «Ах, нет, тысячу раз нет! Они взывали к вечному Богу. Но никоим образом не к потомству! Это было совсем другое дело».
Молчание
I. Молчание и умалчивание! Если бы в наше время строили алтари, то им были бы воздвигнуты алтари для всеобщего поклонения. Молчание – стихия, в которой формируются великие вещи для того, чтобы в готовом виде и величественно выступить на свет жизни, над которым они сразу должны господствовать.
Не только Вильгельм Молчаливый, но и все выдающиеся люди, которых я знал (даже самые недипломатичные из них и самые нестратегичные) избегали болтать о том, что они творили и проектировали. Да, в твоих собственных обыкновенных затруднениях молчи только один день, и насколько яснее покажутся тебе на следующее утро твои намерения и обязанности. Какие остатки и какую дрянь выметают эти немые работники, если отстраняется назойливый шум! Как французы определяют, речь – не искусство скрывать мысли, а окончательно останавливать и подавлять их, так что уже нечего больше скрывать.
И речь велика, но это не самое большое. Как гласит швейцарская надпись: «Разговор – серебро, а молчание – золото» или, как я это охотнее определил бы: «Разговор принадлежит времени, молчание – вечности».
Пчелы работают не иначе как в темноте. Мысли работают не иначе как в молчании. И добродетель точно также действует не иначе как в тайне. Да не узнает твоя правая рука того, что делает левая! Даже собственному своему сердцу ты не должен выболтать тех тайн, которые известны всем.
Разве стыдливость – не почва для всех добродетелей, для всех хороших нравов и для всей нравственности. Как и другие растения, добродетель не растет там, где корень ее не спрятан от солнца. Если будет на него светить солнце, или ты сам на него посмотришь тайком – корень завянет и никакой цветок не обрадует тебя.
О, друзья мои, если мы станем разглядывать прекрасные цветы, украшающие беседку супружеской жизни и окружающие человеческую жизнь ароматами и небесными красками, какая рука не поразит позорного грабителя, вырывающего их с корнями и показывающего с противной радостью навоз, на котором они произрастают!
II. Как глубоко в нашем существовании значение тайны! Справедливо поэтому древние считали молчание божественным, так как это основа всякого божества, бесконечности или трансцендентальной величины и одновременно источник и океан, в которых все они начинаются и кончаются.
В том же смысле пели поэты «Гимны ночи», как будто ночь благороднее дня. Как будто день – только маленькая, пестрая вуаль, которую мимоходом набросили на бесконечные колени ночи. Вуаль, которая искажает ее чистую, прозрачную вечную глубину, скрывая ночь от наших взоров. Так говорили они и пели, как будто молчание это – рельефное ядро и полная сумма всех гармоний, а смерть – то, что смертные называют смертью, – собственно и есть начало жизни.
С помощью таких картин (так как о невидимом можно только говорить картинами) люди постарались выразить великую истину – истину, забытую насколько это только возможно мастерами нашего времени. Но которая, тем не менее, остается вечно верной и вечно важной. И которая когда-нибудь в виде новых картин снова запечатлится в наших сердцах.
III. Всмотрись (если у тебя есть глаза или душа) в это большое безбрежное царство непонятного. В сердце его бушующих явлений. В его запутанность и бешеный водоворот времени. Не лежит ли тем не менее молчаливо и вечно справедливая, прекрасная, единственная действительность. И, конечно, господствующее могущество целого. Это не слова, а факт. Известный всем животным факт силы тяготения не более верен, нежели эта внутренняя сущность, которая может быть известна всем людям. Знающему это молчаливо, благоговейно, невыразимо западет в сердце. Вместе с Фаустом он скажет: «Кто смеет назвать его?» Большинство ритуальностей или названий, на которые он теперь наталкивается, вероятно, – «названия того, что должно оставаться неназванным». В молчании, в храме вечности нужно молиться ему, если нет для него подходящего слова. Это знание, венец всего его духовного бытия, жизнь его жизни, пусть он сохранит. И после этого пусть свято живет. У него есть религия. Ежечасно и ежедневно, для него самого и для всего света, воздается верующая, невысказанная, но и не безразличная молитва: «Да будет воля твоя».
IV. Для человека, имеющего верное об этом представление, праздная болтовня именно и есть начало всей пустоты, всей неосновательности и всякого неверия. Благоприятная атмосфера, в которой всевозможные сорные травы преобладают над более благородными фруктами человеческой жизни. Угнетают и подавляют их. Это одна из наиболее кричащих болезней нашего времени, против которой нужно всякими способами бороться. Самое умное из всех умных правил, которое простирается далеко за нашу мелкую глубину: «Береги свой язык. Потому что от него происходит течение жизни»! В сущности говоря, человек – воплощенное слово. Слово, которое он говорит – сам человек. Глаза, вероятно, вставлены в наши головы для того, чтобы мы видели, а не для того только, чтобы воображали и уверяли правдоподобным образом, что мы видели. Был ли язык вставлен в наш рот для того, чтобы он правду говорил о том, что он видит, и для того, чтобы он делал человека братом по духу? Или для того только, чтобы издавать пустые звуки и смущающую душу болтовню и препятствовать этим, как заколдованною стеною мрака, соединению человека с человеком? Ты, владеющий осмысленным, созданным небом органом – языком, подумай об этом хорошенько. Поэтому, очень тебя прошу, не говори раньше, чем мысль твоя молчаливо не созреет. Раньше, чем ты не издал другого безумного или делающего безумным звука. Пусть отдыхает твой язык, пока не явится разумная мысль и не приведет его в движение. Обдумай значение молчания. Оно безгранично, никогда не исчерпается обдумыванием. Оно невыразимо выигрышно для тебя! Прекрати ту хаотическую болтовню, из-за которой собственная твоя душа подвергается неясному самоубийственному искажению и оглушительности. В молчании – твоя сила. «Слова – серебро, молчание – золото. Речь человечна, молчание божественно». Глупец! думаешь ли ты, что оттого, что нет никого под рукой, чтобы записывать твою болтовню, она умирает и становится безвредной? Ничто не умирает. Ничто не может умереть. Праздное слово, сказанное тобой – это брошенное вовремя семя, которое всегда взрастет!
V. Что касается меня, то в дни громкой болтовни я уважаю еще более молчаливость. Велико было молчание римлян. Да, величайшее из всех! Потому что это не было молчанием богов. Даже тривиальность и ограниченность, умеющая держаться спокойно и молчаливо, приобретают сравнительно приличный вид!
VI. Молчание велико. Значит, должны были быть и великие молчаливые люди. Хорошо сознавать и понимать, что никакое достоинство – известное или нет – не может умереть. Деятельность неизвестного хорошего человека подобна водяной силе, которая течет спрятанной под землей и тайно окрашивает зеленью дно. Она течет и течет. И соединяется с другими жилами и жилками. Наступит день, когда она забьет видимым, непобедимым ключом.
VII. Литературный талант. Есть ли у тебя литературный талант? Не верь этому, не верь! Природа предназначила тебя не для речи и писания, а для работы. Знай: никогда не существовало таланта для настоящей литературы. Нечего и говорить обо всем том таланте, который расточали и тратили на мнимую литературу. Который первоначально не был наклонностью к чему-то бесконечно лучшему – «молчаливому». Лучше отнесись к литературе немного скептически. Где бы ты ни был, работай. То, что твоя рука может делать, делай рукой человека, а не тени. Да будет это твоим тайным блаженством, твоей большой наградой. Пусть будет мало твоих слез. Лучше молчать, нежели говорить в эти злые дни, когда из-за сплошного разговора одного человека голос его становится неясным другому. Когда посреди всей болтовни сердца взаимно остаются темными и немыми. Прежде всего не будь остроумным – под страхом наказания это никому из нас не предложено. Все мы обязаны быть умными и правдивыми.
Молодой друг (которого я люблю и известным образом знаю, хотя никогда не видел и не увижу тебя), ты можешь то, чего мне не дано – учиться быть чем-нибудь. И делать что-нибудь вместо того, чтобы красноречиво говорить о том, что было и будет сделано. Мы, старые, останемся чем были и не изменимся. Вы – наша надежда. Надежда вашего отечества и света заключается в том, чтобы когда-нибудь снова миллионы стали бы такими, какие теперь встречаются в единичных случаях. «Слава тебе. Иди счастливой тропой». Да узнают лучше нашего будущие поколения молчание и все благородное, верное и божественное. И да оглянутся они на нас с недоверчивым удивлением и состраданием.
VIII. На поприще литературы дойдут еще до того, чтобы платить писателям за то, что они не писали. Серьезно, не подходит ли действительно это правило ко всему писанию и тем более ко всякой речи и ко всякому поступку? Не то, что находится над землей, а то невидимое, что лежит под нею, в виде корня и основного элемента, определяет ценность. За всякими речами, стоящими чего-нибудь, лежит гораздо лучшее молчание. Молчание глубоко, как вечность. Речь течет, как время. Не кажется ли это странным? Скверно веку, скверно людям, если это старая как свет истина стала совершенно чуждой.
IX. Тысячу лет молчаливо растет в лесу дуб. Только на тысячном году, когда дровосек приходит с топором, раздается эхо в тишине. Дуб дает знать о себе, когда он падает с оглушительным шумом. Как тихо желудь был посажен! Его снес случайно ветер! Когда цвел дуб и украшался листьями, то эти радостные для него события не возвещались радостными криками. Изредка лишь слышалось слово признания со стороны спокойного наблюдателя. Все это не было событием – это спокойно свершалось. Не в один час, а в течение многих дней. Что можно было об этом сказать? Этот час казался похожим на последний, похожим на последующий.
Так происходит всюду: безумная молва болтает не о том, что было сделано, а о неудачах и об опозданиях. И безумная история (более или менее сокращенный, письменный обзор молвы) знает мало достойного изучения. Нашествие Аттилы, крестовый поход Вальтера Неимущего, сицилийская вечеря, тридцатилетняя война… Один только грех и беды. Никакой работы. Только препятствия и задержка всякой работы. Земля одинаково ежегодно зеленела и урожай ее созревал; рука рабочего, ум мыслителя не отдыхали: благодаря этому у нас, несмотря на все, остался великолепный, прославленный, цветущий мир. Бедная история может спросить себя с удивлением: «Откуда он происходит?» Мало знает она о нем, много о том, что задержало его и хотело уничтожить. Это ее обычай и правило. Благодаря или необходимости или безумному выбору. Редкая фраза справедлива: «Счастлив народ, коего календари остаются пустыми».
X. Так же обстоит со всеми видами интеллигентности. Направлена ли она на поиски правды или на соответствующие сообщения ее, на поэзию, на красноречие или на глубину проницательности, которая служит основанием для этих двух последних. Характерный признак труда – постоянно – известная доля бессознательности. «Здоровые не знают о своем здоровье. Знают о нем лишь больные».
XI. Мудрость – божественный вестник, который приносит с собой в этот мир каждая человеческая душа. Божественное предсказание новой и присущей ему способности действовать, которую новый человек получил, по своему существу молчалива. Ее нельзя сразу и вполне прочитать словами, потому что она написана в непонятной действительности таланта, положения, желаний и возможности, которыми снабжены люди. Она кроется в предчувствии, в неизвестной борьбе, страстном старании и может быть вполне прочитана лишь тогда, когда исполнена ее работа.
Не благородные движения природы, а низкие вводят человека в искушение, чтобы обнаружить тайну его души в словах. Если у него есть тайна, слова всегда остаются недостаточными. Слова только задерживают настоящее обнаружение поступка, мешают ему и сделают его, наконец, невозможным. Никто из тех, кто совершает важное на свете, не станет говорить об этом подробно. Вильгельм Молчаливый лучше всего говорил с освобожденной страной. Оливер Кромвель не блистал красноречием. Гёте, когда хотел писать книгу, находил, что не надо об этом говорить – тогда только она будет удачна.
XII. Человек и его работа не оцениваются по тому, что называется их влиянием на свет. По тому, благодаря чему мы можем судить об их влиянии. Влияние? Действие? Польза? Дайте нам делать нашу работу! Забота об ее плодах принадлежит другим. Ее собственные плоды созреют. Воплотятся ли они в тронах калифов или арабских завоеваниях и напомнят ли они собой «все утренние и вечерние газеты» и все исторические сочинения (своего рода дистиллированные газеты), или они совсем не воплотятся – какое это имеет значение? Это не настоящий ее плод. Арабский калиф представлял собою ценность и значения лишь по тому, что он мог делать. Если бы великое дело человечества, человеческая работа на Божьем свете не поощрялась калифом, то не имело бы никакого значения, сколько турецких сабель ему доставалось в виде добычи, сколько золотых монет он вкладывал в карман, какой шум и тревогу подымал он на свете – он был лишь шумным ничтожеством.
В сущности, его и вовсе не было. Будем уважать великое царство молчания! Неизмеримый клад, которого мы не можем хвастливо пересчитать и показать людям! Это каждому из нас более всего нужно в эти громкие времена.
XIII. Если обсудить дело по более высокому масштабу, то мы заметим, что века геройства – не века нравственной философии. Если можно философствовать о добродетели, то это значит, что она познала самое себя. Она стала больной и становится все дряхлее.
XIV. В нашем внутреннем, как и в нашем внешнем мире нам открыто лишь «механическое», а отнюдь не «динамическое» и имеющее в себе жизненную силу. Перед мышлением мы лишь из наружной поверхности составляем определенные мысли. Под областью логического доказательства и сознательного выражения мыслей лежит область созерцания. Здесь, в ее спокойной, таинственной глубине, живет жизненная сила, которая есть в нас. И здесь, если нужно что-нибудь создать, а не только изготовить и сообщить, должна начаться работа. Приготовление понятно, но тривиально. Создание велико и не может быть понято. Поэтому, если спорящий или демонстратор, которых мы можем считать наиболее проницательными среди настоящих мыслителей, знает, что он сделал и как он это еде-лал, то, наоборот, художник, которого мы ставим на самую высокую ступень – не знает этого: он должен говорить о вдохновении и на одном или другом диалекте назвать свое произведение подарком Божества.
В общем же «Гений остается всегда тайной для самого себя». Мы всюду ежедневно видим доказательства этой старой истины.
XV. Как верно, что всякое деяние, которое делает человек или народ в желании сделать нечто великое – не велико, а мало.
XVI. Поэтому повторяем еще раз: «Великое, творящее и продолжительное всегда остается для себя тайной. И лишь малое, неплодотворное и проходящее – иначе».
XVII. Мы (и даже строжайшие из нас) смотрим как на нечто естественное, что все люди, сделавшие что-нибудь, имеют право объявлять об этом по возможности громче, и приглашать публику их за это вознаградить. Каждый свой собственный трубач. Это принятое до действительно сильной степени правило. Рекламируй, как можно громче, свою шляпу. Сначала придерживайся правдивой рекламы, если это достигает цели. Если нет, то ухватись за ложную, насколько нужно для твоей цели, и не настолько ложную, чтобы ей нельзя было поверить.
Ни от одного человека природа не требует, чтобы он рекламировал свои действия и деяния и фабрикацию своих шляп – природа даже запрещает людям делать это. Во всем свете нет человека или шляпочника, который не чувствовал бы, что он унижает себя разговорами о своих предпочтениях и о своем превосходстве в этом ремесле. В глубине своего сердца он слышит: «Предоставь своим врагам или друзьям говорить об этом!» Он чувствует, что он – уже бедный хвастун, который быстрыми шагами идет навстречу лжи и неправде. Повторяю, законы природы вечны. Их тихий голос, говорящий из глубины нашего сердца, не должен остаться неуслышанным. Под страхом сильного наказания. Ни один человек не может отдалиться от истины без вреда для самого себя. То же самое относится и к одному миллиону или к двадцати семи миллионам людей.
Покажите мне нацию, которая везде впала в такое поведение, в которой каждый ожидает этого и позволяет это себе и другим, и я укажу вам нацию, идущую единодушно по широкой дороге, ведущей к погибели.
XVIII. Счастливы смиренные. Счастливы неизвестные. Написано: «Ты желаешь себе великих вещей? Не желай этого». Живи, где ты есть, но живи умно, деятельно.
Поделиться книгой: