Позднее, в 908-916 годах, по "восточному пути" не раз ходили в набеги Хальвдан Черный и Хальвдан Белый, а однажды в стране эстов им пришлось выдержать весьма жаркий бой. Сыновья Эйрика Кровавой Секиры собирали свое богатство только в набегах по "восточному пути". В 969 году один из сыновей Эйрика, Гудред, чтобы вступить на "восточный путь", поплыл с западного побережья Норвегии через Вик, Каттегат и Эресунн. Тем же путем по "восточному пути" плыл Харальд Гренландец. В 975 году "восточный путь" привел некоего Лодина в страну эстов, где он торговал все лето. Гудлейка "восточный путь" в 1018 году привел через Готланд в Холмгард, а Харальд Суровый, живя в Гардарике у Ярицлейва-конунга, ходил по "восточному пути" на куров, вендов и на другие народы юго-восточной Прибалтики.

Нахождение Биармии на берегах Балтийского моря подтверждали и другие саги. Так, согласно их сообщению, Ульфкель из "страны бьярмов" приплыл прямо в Финский залив, а сыновья короля бьярмов Ререк и Сиггейр - на Готланд… Наконец, если мои наблюдения над текстом "рассказа Оттара" справедливы и сообщение о "беормах" принадлежит Вульфстану, встретиться с ними он должен был в стране эстов, то есть опять-таки в Восточной Прибалтике.

Был и еще один источник сведений о "стране бьярмов", на мой взгляд, не менее авторитетный, чем "Круг земной". Я говорю о "Деяниях данов" - истории датчан, написанной в начале XIII века "Геродотом Севера", как называли Саксона Грамматика, знаменитого датского историка. Правда, знаем мы о нем чрезвычайно мало, гораздо меньше, чем о Снорри Стурлусоне, хотя жили они примерно в одно время: Саксон умер между 1206 и 1220 годами, более точно время его смерти неизвестно. Ценность труда датского историка заключается в том, что он использовал, как полагают исследователи, не только собственные наблюдения над географией Балтики, впечатления от пережитых им событий, устные рассказы о них, но также записи саг, более древние, чем те, что имел в руках Снорри, в том числе и не сохранившиеся до наших дней. При этом Саксон Грамматик опирался на труды своего предшественника, датского историка Аггесена, от которого до нас практически ничего не дошло.

Бьярмы мало интересовали Саксона Грамматика. Причины тут могли быть разными. Возможно, к началу XIII века это имя уже не употреблялось, хотя, мне кажется, так произошло потому, что внимание историка было направлено на события собственно Датского государства. Поэтому относительно местоположения "страны бьярмов" историк говорит только, что путь в нее из озера Меларен в Швеции, к западу от Стокгольма, где находилась знаменитая Бирка, центр шведских викингов, шел сначала на север, вдоль побережья Швеции, а затем - прямо на восток. Именно так в первой четверти Х века плыл некий Бьерн Чернобокий. Не менее интересно другое сообщение Саксона Грамматика, что бьярмы платили данам и шведам постоянную дань по шкуре с человека.

Более точно положение "страны бьярмов" Саксон Грамматик указывает в истории короля Регнера, который вознамерился привести в повиновение отказавшихся платить дань бьярмов и направился к ним с войском из Дании пешим путем. Первые сражения были не в пользу данов. Бьярмы призвали на помощь финнов, и Регнер вместе со своим войском был вынужден отступить в земли куров и свембов, то есть на территорию куршей и пруссов. Из этого можно было заключить, что бьярмы жили севернее пруссов и куршей, но южнее своих союзников финнов. Это замечание возвращает нас опять на берега Западной Двины и Рижского залива - единственного места, которое соответствует топографии Саксона Грамматика и указаниям исландских саг, что объектами нападения викингов всегда были куры или… бьярмы!

Между тем хорошо известно, что в то время на берегах Рижского залива и на Курземском взморье жили ливы. Некоторые саги ливов называют, однако, как правило, саги поздние. В более ранних сагах, повествующих о "героических" временах, упоминаются только "бьярмы". Больше того, я ни разу не видел, чтобы одновременно были упомянуты бьярмы и ливы. Или - или, но никогда вместе!

Так что же, бьярмы - это ливы?

…Я просматривал научную литературу, сравнивал точки зрения исследователей, восстанавливал историю ливов, копался в их этнографии и приходил к убеждению, что моя догадка совсем не так фантастична, как она представлялась поначалу.

Если сейчас, по данным справочников, от многочисленного народа ливов осталась только небольшая группа рыбаков в Талсинском районе Латвии, то еще в середине прошлого века во всем крае насчитывалось около двух десятков ливских деревень с общим населением до четырех тысяч человек, потомков загадочного, некогда гораздо более многочисленного племени. Ливы отличались от куршей и латышей своим языком. Язык ливов входит в группу финно-угорских языков, в то время когда языки окружавших их латышей, куршей, литовцев, древних пруссов и вендов принадлежали индоевропейской семье языков. Стоит заметить, что при этом язык ливов оказывается наиболее сходен не с языком эстонцев, их ближайших вроде бы соседей и родственников, а с языком финнов и в особенности карел. Ну как здесь было не вспомнить замечание Оттара, что, как ему показалось, "беормы" говорили почти на одном языке с финами! В данном случае речь шла именно о финнах, известных англосаксам под этим именем, - о финнах, которых норвежцы именовали "квенами", а не о лопарях, язык которых представляет совсем отличное наречие…

Сам по себе этот факт хорошо согласовывался с некоторыми обстоятельствами рассказа Саксона Грамматика. Союзниками бьярмов против Регнера были не чуждые им по языку курши и пруссы, а именно финны, под которыми датский историк подразумевал финноязычные племена, обитавшие на территории современной Эстонии.

Но не одно это совпадение позволило мне протянуть ниточку от рассказа Вульфстана к ливам. Как я уже говорил, по мнению лингвистов, "беормы" в рассказе шлезвигского купца означали всего лишь "прибрежных жителей". Между тем именно "береговыми жителями" называли себя еще в прошлом веке курземские ливы, подчеркивая свое отличие от куршей и латышей, живших в глубине страны. Действительно, стоит взглянуть на археологические карты, показывающие распространение ливских древностей конца VIII - начала IX века, как можно заметить, что ливы, приплывшие сюда морем из Финского залива или южной Финляндии, захватили всю прибрежную полосу - начиная от Курземского взморья на западе, южнее Виндавы, весь южный и восточный берег Рижского залива с устьем Двины, а на север - почти до Пярнуского залива и примыкающих к нему обширных болот, всегда служивших пограничной полосой между эстами и летто-литовскими племенами.

Что же известно о древних ливах?

Родство древних ливов с карелами в середине прошлого века установил финский ученый Г.-З. Коскинен. Он подтвердил вторжение ливов в земли вендов и латышей морским путем во второй половине VIII века. Еще в его время потомки ливов занимали узкий песчаный берег на Курземском взморье, отделенный лесом и полосой болот от остальных земель, занятых теперь латышами. Важно при этом отметить, что имя божества бьярмов - Йомала - точно соответствует имени финского верховного бога грома Юмала, чье святилище находилось, по-видимому, в районе теперешней Юрмалы.

Начиная с самого раннего времени ливы славились своей отвагой, предприимчивостью, пиратскими набегами на берега Балтики - и колдовством. Так что сведения о колдовстве и чарах бьярмов, о которых писали Саксон Грамматик, авторы исландских саг и Олай Магнус, имели не только большую историко-литературную традицию, но и как бы реальное основание.

Основным источником сведений об исторических ливах в первой половине XIII века для нас остается "Хроника Ливонии" Генриха Латвийского. Как часто бывает, о нем самом с достоверностью ничего не известно. Даже его имя как автора этого труда только предположительно выделяется из имен других лиц, упоминаемых на страницах хроники. Следуя этим сведениям, читатель узнает, что Генрих был привезен епископом Альбертом в Ливонию в 1203 году, в 1208 году был посвящен в сан, долгие годы был приходским священником на реке Имере у леттов, участвовал во многих войнах, дипломатических миссиях, в том числе и в переговорах с русскими князьями, сопровождал епископа Филиппа Рацебургского в Рим, снова возвратился в Ливонию…

К сожалению, внимание энергичного священника привлекал не столько быт и хозяйственная жизнь ливов, сколько их упорное нежелание принять христианство, подчинившись власти рижского епископа и немецких рыцарей. Впрочем, сам автор хроники, как можно видеть, испытывал не слишком большую симпатию к ордену крестоносцев. Хроника наполнена описаниями зверств, кровопролитий, коварства орденских братьев, действующих "ad majorem Dei Gloriam" [К большей славе бога (лат.)]. И все же кое-какие сведения оттуда можно извлечь.

Так мы узнаем, что, в отличие от леттов и латышей, у ливов не было никаких укреплений. Они жили небольшими селениями среди полей, имели большие дома с хозяйственными пристройками, в которых содержался домашний скот и были бани. Хлеб и прочие съестные припасы ливы прятали в земляных ямах. Их оружием были копья, мечи и луки со стрелами. Во главе округов, объединявших несколько селений, стояли старейшины. При святилищах у них были жрецы, которые приносили по разным поводам в жертву животных, а в особо важных случаях устраивали гадание при помощи коня, переступавшего через положенные крест-накрест копья.

Генрих Латвийский хорошо знал двинское устье, где потом было воздвигнуто укрепление, остров на Двине, где собирались ливы, "место Риги", где были воздвигнуты крепость и город, а до того существовало постоянное торжище, куда приставали приплывавшие торговцы и искатели приключений, среди которых, как я полагал, были Торир Собака и легендарный Одд Стрела.

Сведения Генриха Латвийского образуют своего рода фундамент исторической информации о ливах. Гораздо больше сведений бытового, географического и этнографического характера об этих местах сообщают саги, хорошо согласующиеся как с известиями "Хроники Ливонии", так и с археологическими изысканиями последних десятилетий.

Босасага упоминает "Винский лес", в котором живет со своей большой семьей крестьянин. Он приглашает к себе в гости Геррауда и Боси, ведет их в баню, а потом, в соответствии с законами северного гостеприимства, угощает брагой. Пристань, место торжища на реке Вине, соответствующее описанию "места Риги" в хронике, упоминается в рассказе саги об Олаве Святом, а прибрежные селения ливов, сожженные Эйриком Кровавой Секирой, - у скальда Глума, воспевшего подвиги этого конунга.

Оддсага сохранила воспоминание о домах, в которых живут бьярмы, и о больших общественных помещениях для их пиршественных собраний. Если в рассказе о Торире Собаке бьярмы продают за деньги меха белок, бобров и куниц или черных лисиц - последнее почему-то переводится как "соболий мех", - то Оддсага знает более раннюю форму торговли, меновую, причем бьярмы во что бы то ни стало хотят купить или выменять у скандинавов оружие. Саги отмечают обработанные поля, лежащие среди лесов или за лесом, пустынные пространства прибрежных лугов, по которым идут отряды скандинавов. Защищаются бьярмы и нападают с помощью стрел, дротиков и копий. Между бьярмами встречаются пленники-иностранцы. В Оддсаге упомянут норвежец-виночерпий, который вовсе не хочет бежать с викингами; у Саксона Грамматика во главе войска бьярмов оказывается швед Гундинг. Норвежцы не понимают речи бьярмов: для Одда и его спутников она "вроде щебета птиц".

Наиболее полную и яркую картину о жизни и быте обитателей этих мест я нашел в одном из рассказов саги об Эгиле.

Как полагает большинство и советских, и зарубежных ученых, сагу об Эгиле написал Снорри Стурлусон, создатель "Хеймскринглы", возможно потому, что жил долгое время в Борге, там же, где когда-то жил Эгиль, приходившийся Снорри вроде бы дальним родственником. Считают, что Эгиль родился около 910 года, а умер примерно в 990 году, прожив восемьдесят лет. Он был деятельным человеком, много путешествовал, подолгу жил в Норвегии, пиратствовал на Балтике, был одним из тех исландцев, кто в критический момент помог английскому королю Этельстану отразить восставших бриттов и скоттов и удержать за собой Англию. Об этом эпизоде Снорри рассказывает достаточно подробно. В битве с норманнами Эгиль потерял брата, которого любил и с которым делил невзгоды и удачи скитальческой жизни викинга. Эгиль был воином - умным, жестоким и хитрым. В то же время он был поэтом, оставившим большое количество стихов. Их помнили еще два века спустя после смерти Эгиля, а Снорри включил их в свою сагу.

Только ли в устной передаче сохранились эти стихи? Можно думать, что до Снорри дошли они уже в рукописном виде вместе с ранними записями рассказов Эгиля или его спутников об их совместных путешествиях. Только таким образом я могу объяснить совершенно исключительную по обилию пейзажных зарисовок и деталей - которые, кстати сказать, в дальнейшем никакой роли не играют! - новеллу, рассказывающую о том, как Эгиль попал в плен, освободился и сумел отомстить.

Собственно, "страна бьярмов" в рассказе не названа, хотя об этом свидетельствует топография саги и прямое указание что действие происходит в "стране куров", куда Эгиль и его брат Торольв попадают после грабежей на "восточном пути".

Когда викинги прибыли в страну куров, рассказывает сага они пристали к берегу и договорились с местными жителями о сохранении мира в течение пятнадцати дней, пока будут торговать. После того, как срок истек, исландцы отплыли и стали нападать на прибрежные соления. Случилось однажды, что они вошли в широкое устье какой-то реки, высадились на берег и отправились в лес, видневшийся неподалеку. Они разделились на два отряда, по двенадцать человек в каждом, и каждый отряд пошел своим путем

Отряд Торольва наткнулся в лесу на селение. Когда викинги стали убивать и грабить, жители разбежались. Торольв захватил большую добычу и, едва стало смеркаться затрубил отход. Его люди сразу же побежали к кораблям Однако Эгиля и его отряда на берегу не оказалось. Поскольку уже стемнело, Торольв решил взойти на корабли, чтобы там ждать Эгиля.

Пока Торольв со своими людьми грабил селение в лесу Эгиль с отрядом прошел сквозь лес, за которым лежали возделанные поля, а посреди полей - хутора Они выбрали ближний к лесу хутор и напали на него. Но там никого из жителей не оказалось. Построек во дворе было много и они замешкались, пока обшаривали дом и двор. А когда вышли, то путь к лесу им был отрезан большой толпой вооруженных поселян.

От хутора к лесу шла высокая изгородь. Эгиль велел своим людям идти за ним вдояь изгороди так, что напасть на них можно было только с одной стороны. Первым шел Эгиль, за ним, тесно прижавшись друг к другу, шли его люди. Куры стреляли в них из луков, бросали дротики но близко не подходили.

Эгиль думал, что жители его боятся, но вскоре он обнаружил что с другой стороны тоже идет изгородь и обе они впереди соединяются. В конце концов исландцы оказались зажаты в угол, дальше они не могли идти, а через изгородь нельзя было перебраться, потому что со стороны леса тоже стояли вооруженные поселяне. Они кололи их мечами и копьями из-за изгороди, а когда исландцы поднимали свои мечи, бросали им на оружие одежду. В конце концов все викинги были ранены, их связали и привели на центральный двор.

Хозяин этого двора был богатым человеком и, по-видимому, самым важным лицом в селении. Он хотел сразу же перебить людей Эгиля и убить его самого, но тут вмешался его взрослый сын и сказал, что стоит подождать до утра, чтобы позабавиться мучениями пленников. Все с ним согласились. Людей Эгиля скрутили еще крепче, бросили в одну из пристроек, а самого Эгиля привязали к столбу за руки и за ноги. После этого они закрыли дверь и ушли.

Эгиль начал раскачивать столб, к которому был привязан. Он раскачивал его до тех пор, пока не вырвал из земли. Затем, освободившись от столба, зубами перегрыз веревки на руках и наконец снял путы с ног. После этого он освободил всех своих спутников.

Норвежцы стали искать выход. Но стены были сложены из бревен, и только в одном конце оказалась перегородка из досок. Они сломали ее и попали в другое помещение. Здесь тоже были стены из бревен, и пока они искали выход, то услышали, что внизу, под их ногами, разговаривают люди.

Они нашли люк в полу и подняли его. Внизу оказалась яма, из которой кто-то по-норвежски попросил помочь ему выбраться. Когда Эгиль поинтересовался, кто там есть, голос ответил, что его зовут Аки и что он здесь со своими сыновьями. Эгиль и его люди спустили вниз веревку, которой были раньше связаны, и вытащил Аки и двух его сыновей.

Аки рассказал, что они не норвежцы, а даны. Их взяли в плен полгода назад и обращались с ними хорошо. Аки даже был управляющим у хозяина этого двора, зажиточного бонда, но его сыновья были здесь рабами. Весной они попытались бежать, их поймали, посадили в яму и с тех пор так и держали.

Эгиль сказал, что если Аки был управляющим, -то он должен знать, как им отсюда выбраться. Аки ответил, что в этом помещении есть еще одна перегородка. Если ее сломать, то можно попасть в ригу, а оттуда выйти уже просто. Так они и сделали.

Когда все оказались на свободе, была уже темная ночь. Люди Эгиля хотели сразу же бежать в лес, но Эгиль сказал Аки:

– Ты знаешь этот дом и знаешь, где богатство. Аки сказал:

– Здесь много всего. Хозяин спит под крышей, и там у него все оружие.

Эгиль приказал, чтобы все шли на чердак. Когда они поднялись по лестнице наверх, то увидели, что там горит свет и слуги готовят постели. Эгиль поставил возле лестницы караульных, а с другими ворвался на чердак и схватил оружие. Всех, кто там был, они убили.

Аки показал Эгилю место, где находится спуск в погреб. Взяв огонь, они пошли туда. Под полом хранились все сокровища бонда - много дорогих вещей и серебро. Люди Эгиля собрали все, что только могли взять. Эгиль выбрал большой кувшин для браги, который наполнил серебром. Они пошли к лесу и уже вошли в него, когда Эгиль остановился и сказал:

– Мы сделали не так, как надо. Мужчины так не поступают: мы просто украли серебро бонда. Я не хочу такого позора. Вернемся обратно и сделаем так, как мы должны делать.

Люди возражали Эгилю. Они хотели скорее попасть на корабль и отплыть от этого места.

Но Эгиль поставил кувшин с серебром на землю и побежал назад.

Когда он пришел во двор бонда, то увидел, что слуги носят из одного помещения в другое миски с едой. В большом доме горел огонь, над ним висели котлы. Огонь был разведен так, как принято в этой стране: бревно горело с одной стороны и постепенно сгорало. Эгиль вошел, взял это бревно, принес к дому, где люди веселились, и сунул его под бересту, которой была покрыта крыша. Береста быстро занялась, но люди ни о чем не подозревали, пока пламя не охватило всю крышу и не показалось в доме. Пирующие бросились к выходу, но он был закрыт бревном и там стоял Эгиль. Он убивал каждого, кто смог выбраться из дома. Вскоре горящая крыша упала внутрь, и все, кто был в доме, погибли.

После этого Эгиль вернулся к своим людям, которые ждали его возле леса. Когда они пришли на корабль, Эгиль сказал, что кувшин оставляет себе, потому что если бы не он, то они бы не освободились…

Конечно, можно спорить, насколько точно этот рассказ передает в своих деталях действительную картину "страны куров" - Биармии Х века, - а где в ней проступает Исландия начала XIII века, в которой жил Снорри Стурлусон. Но так ли уж много здесь анахронизмов? Все то, что благодаря археологическим раскопкам нам известно сейчас о жизни и быте древних обитателей побережья Рижского залива и Курземского взморья, удивительным образом подтверждает безыскусный рассказ саги об Эгиле. Наоборот, при всем желании мы не найдем в Исландии XIII века двухэтажных, рубленных из бревен домов с дощатыми перегородками, крыши из бересты и ту картину хуторов среди полей на расчищенном от леса пространстве, которая совсем недавно была так характерна для Лифляндии и Курляндии.

Концы с концами сходились. Известия Генриха Латвийского в ряде случаев хорошо подтверждались сообщениями русских, в первую очередь новгородских и отчасти псковских летописей. Теперь их можно было дополнить рассказами исландских саг и некоторыми известиями Саксона Грамматика. "Беормы" Вульфстана оказывались древними ливами, отчаянными пиратами, торговцами и мореходами, с которыми Вульфстан и Оттар почти наверное встречались в гавани Трусо, неподалеку от устья Вислы. Именно ливы, занимавшие узкую прибрежную полосу на землях Восточной Прибалтики, чувствовавшие себя хозяевами этих и более северных вод, могли рассказывать норвежским путешественникам о других народах, обитавших к востоку от Швеции и к северо-востоку от вендов и пруссов.

И все же у меня были причины для некоторого недовольства собой.

Радуясь найденным объяснениям, подтверждениям возникающих догадок, которые мне открывались в свидетельствах современников и в находках археологов, я ни на минуту не забывал, что, при всей яркости совпадений. исландские саги являют собой не географический трактат или юридический документ, а только "сказание". Все же это были художественные произведения, испытавшие превратности устной передачи и последующую, достаточно серьезную литературную обработку. Тот же Снорри, сводя воедино различные версии, проверяя одну сагу другой, должен был сглаживать, смягчать, а то и совсем отсекать обнаруживаемые им несоответствия различных текстов, даже когда речь могла идти о разных местностях и разных случаях жизни героев.

Я не сомневался, что мне удалось правильно определить местоположение "страны бьярмов", увидеть в Западной Двине ту самую "реку Вину", о которой повествуют саги, достаточно убедительно отождествить "Гандвик" саги об Олаве Святом с современным Рижским заливом… Меня не смущал даже тот факт, что в части саг роль "реки Вины" могла взять на себя Виндава, хотя ее топография резко расходилась со всем тем, что саги упоминают на этой реке и что мы находим именно на Западной Двине. Безусловным было и отождествление ливов с бьярмами. Беспокоило меня другое: мог ли я "бьярмы" ограничить одними ливами?

Другими словами, не распространялось ли понятие "бьярмов" в норвежско-исландско-шведском обиходе на все племена и народности, которые обитали к югу от Финского залива вплоть до Вислы?

Задуматься об этом меня заставили описания святилищ бьярмов в сагах. Они были отнюдь не одинаковы, даже когда представлялись такими самому автору саги. К ним стоило приглядеться повнимательнее. Что получится из такого анализа, я не знал. Во всяком случае, таким делом еще никто не занимался, а это было само по себе уже привлекательно. Кроме того, подобный подход позволял надеяться хоть немного разобраться в этнической географии древней Прибалтики в тот момент, когда на востоке за нею нарождались первые русские княжества.

12

"Страна бьярмов" исландских саг не была, да и не могла быть страной со сколько-нибудь однородным населением. Совсем не случайно авторы саг в большинстве случаев всю Восточную Прибалтику называли обобщенно - "странами на восточном пути". Практически такое понятие обнимало все, что лежало к востоку от Вика. Норвежцы прорывались сюда нечасто. Их здесь не жаловали. У южной Балтики были свои хозяева - йомсвикинги, обитатели города Юмны, который многими отождествляется с древним славянским городом Волином в устье Одры, ругии, обитатели острова Рюгена, по-видимому, те самые русы, которых ибн-Фадлан встретил и описал на Волге, наконец, венды, издавна славившиеся мореходством. Разобраться в них, понять, кто где жил и куда плавал, - до сих пор сложно, хотя не приходится сомневаться ни в их существовании, ни в их мореходных - и пиратских! - талантах.

Далее на восток, собственно восточную часть Балтийского моря контролировали ливы, прусские племена и курши, совершавшие нападения даже на берега Швеции. Норвежцам, попадавшим сюда изредка и на короткое время, было все равно кого грабить. Между тем на этих самых берегах, куда они приплывали то для грабежа, то для торговли, жили перемежаясь, соседствуя и враждуя, самые разные племена и народы, представители разных языковых и этнокультурных групп - со своим бытом, верованиями, обычаями, хозяйством, культом. По определению средневековых хронистов, берега Балтийского моря были "кузницей народов". Отсюда они неожиданно появлялись в устрашающем количестве, распространяясь по воде и по суше, чтобы столь же внезапно исчезнуть два-три века спустя.

В сагах мы этого не находим. Северные пираты, как я уже говорил, не очень-то приглядывались к своим жертвам, их интересовала только возможная пожива. Гораздо внимательнее были купцы, которые учитывали спрос и предложение на рынках, чтобы играть на повышении и понижении цен и следить за меняющейся конъюнктурой. Но пираты и купцы вряд ли широко делились своими наблюдениями с окружающими. Поэтому рассказы об их приключениях доходили до исландских слагателей саг или в приукрашенном, или же в урезанном виде. И все же, как я мог теперь утверждать, эти рассказы несли с собой золотые крупинки истины, касавшиеся направлений и расстояний, имен мест и их топографии. Другое дело, что далеко не всегда удавалось обнаружить такие крупинки… Но это уже относилось к издержкам науки.

Географические представления древних авторов полны неразрешимых для нас загадок. Если восточные путешественники часто сознательно приукрашивали повествования о своих странствиях, поддерживая традицию волшебных сказок настолько, что потом сами не могли отличить вымысел от правды, то у европейцев дело обстояло несколько иначе.

Я не хочу сказать, что европейцы отличались большей любовью к правде, чем, скажем, арабы, индийцы или другие народы Востока. По-видимому, причина коренилась в своего рода наднациональном характере европейцев, их предприимчивости, подвижности, жадном, пытливом интересе, обращенном не внутрь себя, а на окружающий мир. Эту особенность давно приметили историки и этнопсихологи, занимавшиеся сравнительными исследованиями круга европейских и восточных культур. Великие религии раннего средневековья только усилили во много раз эти наднациональные особенности, наложив свой отпечаток на литературу, искусства, предопределив пути развития Востока и Запада. Мусульманство очень скоро замкнулось в себе, довольствуясь переживанием текущего мгновения. Наоборот, европейская культура разворачивалась в безудержной экспансии вовне, захватывая все большие пространства открываемого ей мира, подчиняя его себе и вбирая его в себя…

Стремление европейцев из всего извлечь практическую пользу понуждало их к возможной точности. Не секрет,- что подавляющее большинство фундаментальных открытий и изобретений было сделано на Востоке. Именно там были разработаны теоретические основы точных наук, однако практическое применение все эти разработки получили, только попав в руки европейцев.

Одним из самых практических и ценных знаний были описания стран и народов, в них обитающих, а также путей, по которым туда могли пройти купцы и завоеватели.

Историки, географы, путешественники древности и средневековья оставили нам обширные перечни народов, живших на пространствах известного им мира, - перечни, и до сего дня приводящие в тихое отчаяние ученых, пытающихся хоть как-то согласовать их друг с другом и разместить на современной географической карте. Напрасно! Начиная с "отца истории" Геродота на нас обрушивается лавина имен, с которой мы не знаем, что делать. Хорошо, когда то или другое имя поддается переводу, как "молокоеды", "вшееды", "песьеглавцы". Ясно, что это не самоназвания племен, а всего лишь клички, данные им соседями, или - фантазия информаторов, не желающих обнаруживать свое незнание. Сравнительно легко расшифровать такие географические имена, как "борисфениты", то есть люди, живущие на реке Борисфен, современном Днепре, "ободриты" - жители берегов реки Одры, "поморяне", "колобжеги" - жители южного побережья Балтийского моря. А что означают "бодричи"? Тех же "ободритов"? Или что-то иное? Руги, руяне, русы, рутены, раны - разные народы или один и тот же? Кто такие вильцы, ререги, чудь? Все, что мы знаем о них, не более как наши догадки…

Положение мало изменилось с тех пор, как В. Ф. Одоевский, не только интереснейший писатель середины прошлого века, но и широко образованный человек, посмеиваясь над историками и филологами, в одном из своих фантастических рассказов писал: "Немцы были народ, обитавший на юг от древней России… это, кажется, доказано; Немцев покорили Аллеманы, потом на месте Аллеманов являются Тедески, Тедесков покорили Германцы или, правильнее, Жерманийцы, а Жерманийцев Дейчеры - народ знаменитый, от которого даже язык сохранился в нескольких отрывках… Но теперь между антиквариями здесь почти общее мнение, что Дейчеры были нечто совсем другое, а Немцы составляли род особой касты, к которой принадлежали люди разных племен…"

В этой шутке, пародирующей изыскания филологов, когда используются разновременные и разноязычные наименования одних и тех же "немцев", больше смысла, чем может показаться с первого взгляда, особенно если вспомнить, что и самое название "Германия" заимствовано из кельтского языка. Если "бьярмы" исландских саг были заимствованы у Оттара и Вульфстана как дань учености и моде, прикрыв собою весь пестрый мир Восточной Прибалтики, то ведь и сам Вульфстан, говоря о пруссах, постоянно называет их "эстами", хотя собственно эсты, принадлежащие к финно-угорским народам, жили гораздо дальше на северо-восток и ничего общего с пруссами не имели.

Почему так произошло? Ведь шлезвигский путешественник очень точно называет королю Альфреду границы расселения именно пруссов - от устья Вислы на западе до Клайпеды на северо-востоке. Может быть, он не знает их самоназвания? Сомнительно. Заинтересовавшись этим вопросом, я обнаружил, что текст здесь следует другой, так сказать, "латинской" традиции в наименовании народов Европы, которая в раннем средневековье идет от К. Тацита и его "Германии", ставшей классическим примером для всех последующих историков и географов.

Конечно же, сам Вульфстан не только не читал Тацита, но и никогда не слышал о нем. Думаю, что и пруссов он называл так, как это было принято в то время у них самих. В "эстиев" они превратились под пером переводчика и редактора книги Орозия, приводившего новые сведения в соответствие с литературной и научной традицией своего времени. Стоит вспомнить, как в то же самое время византийские писатели и историки считали хорошим тоном именовать всех без разбора обитателей северных берегов Черного моря и причерноморских степей "скифами" или "тавроскифами", поддерживая традиции пятнадцативековой давности!

На побережье восточной Балтики Тацит, по-видимому, сам никогда не бывал. "Германию" он писал в конце 90-х годов нашей эры, довольствуясь общей хотя и достаточно проверенной информацией, точность которой подтверждается сейчас историками и археологами. Вот что он сообщал о "правом", то есть южном и юго-восточном побережье Балтийского моря, которое он везде именует "Свебским".

"Что касается правого побережья Свебского моря, то здесь им омываются земли, на которых живут племена эстиев, обычаи и облик которых такие же, как у свебов, а язык - ближе к британскому (то есть к кельтскому. - А. Н.). Эстии поклоняются праматери богов и как отличительный знак своего культа носят при себе изображения вепрей; они им заменяют оружие и оберегают почитающих богиню даже в гуще врагов. Меч у них - редкость; употребляют же они чаще всего палицы. Хлеба и другие плоды земные выращивают они усерднее, чем принято у германцев с присущей им нерадивостью. Больше того, они обшаривают и море и на берегу и на отмелях единственные из всех собирают янтарь, который сами они называют глезом. Но вопросом о природе его и как он возникает они, будучи варварами, не задавались и ничего об этом не знают; ведь он долгое время лежал вместе со всем, что выбрасывает море, пока ему не дала имени страсть к роскоши. У- них самих он никак не используется; собирают они его в естественном виде, доставляют нашим купцам таким же необработанным и, к своему изумлению, получают за него цену".

Добравшись до Тацита, я сообразил, что меня удивляло, когда я читал рассказ Вульфстана в обработке короля Альфреда: отсутствие янтаря! Как мог купец, торговавший с пруссами, не только не рассказать о янтаре, который должен был быть одним из первых предметов торговли, но и не привезти его в Англию?! Это было еще одно свидетельство сокращения его рассказа и общей путаницы рассказов Вульфстана и Оттара. Ведь на протяжении всего этого берега, который занимали именно пруссы, - от устья Вислы до Клайпеды, - в тяжелой синеватой глине, оставшейся от прибрежных илов древнейших морей, лежат россыпи знаменитого балтийского янтаря, который арабские купцы выменивали у русов на рынках Великой Булгарии и Итиля, чтобы везти его дальше, на Восток…

Рассказ Тацита об эстиях позволил мне сделать первый шаг в разгадке тайны святилищ бьярмов.

С того момента, как я понял, что под "страной бьярмов" саги подразумевают побережье Восточной Прибалтики, я не переставал удивляться полному молчанию саг о янтаре. Похоже было, норвежцы даже не знали о его существовании, не говоря уже о его ценности, как объекта торговли и грабежа. Не интересовал их янтарь? С этим еще можно было согласиться: даже в начале нашего века янтарные бусы и янтарные украшения были уделом беднейшего населения Западной Пруссии и Прибалтики в целом. Но как могли скандинавы не знать янтаря? Вот это в голове у меня не укладывалось. Должны были знать. И знали только, по-видимому, под другим именем. Но каким?

Покойный ныне М. И. Стеблин-Каменский, избегая прямо называть волшебные саги фантастическими, ввел для них в литературу специальное название - "саги о древних временах". К группе таких саг он отнес и Боса-сагу, пересказ которой К. Ф. Тиандером я использовал, отыскивая путь в Биармию. Герои этой саги посещают соседнюю с Биармией страну, называемую "Глезисвеллир", в которой царствует некий Годмунд. Фигура это достаточно известная. В "лживых" сагах Годмунд неизменно выступает в качестве мудрого правителя счастливой страны, где люди доживают до глубокой старости. О Годмунде пишет и Саксон Грамматик в сказании о Торкиле Адальфари и короле Горме, точно так же называя его страну "Глезисвеллиром".

Что такое Глезисвеллир?

Для скандинависта и германиста-филолога, каким был К. Ф. Тиандер, ничего загадочного в этом слове не было. "Глез", по его мнению, - старонемецкая форма слова "гласс" - "стекло", восходящая к общему древнему корню, откуда, кстати сказать, произошло и русское слово "глаз". Так, царство Годмунда оказалось "стеклянным".

Отождествив "Глезисвеллир" со "стеклянной горой" немецких сказок, Тиандер решительно заявил: "Несомненно, "стеклянный" здесь означает блестящий, как стекло, красивый, очаровательный. Я позволю себе следующее сравнение: в немецких сказках чередуются понятия "глассберг" (то есть "стеклянная гора". - А. Н.) и "розенберг" (то есть "гора роз". - А. Н.); да не будет рискованно связать "Глезисвеллир" с "розенгартеном" (то есть "садом роз". - А. Н.) средненемецкого эпоса!"

"Рискованно, очень рискованно, господин Тиандер! Прямо сказать, невозможно!" - хотелось мне возразить ученому финну, которого подвела предвзятость. Царство Годмунда было отнюдь не стеклянным; по уверениям авторов саг, оно сверкало янтарем и само было "янтарным". Стоило только внимательно прочесть Тацита, чтобы увидеть слово "глез", каким обозначали янтарь сами "эстии", то есть пруссы. И хотя в своей работе Тиандер не раз обращался к авторитету К. Тацита, используя тот отрывок "Германии", где описывается Скандинавия, филолога, как я уже говорил, гораздо больше интересовало отыскание сказочных параллелей к сюжетам саг, чем реальная география Севера Европы. Вот почему, комментируя римского историка и географа, он прошел мимо интереснейшей заметки об эстиях. А жаль!

Насколько долго сохранялась память о соседстве "страны бьярмов" с янтарной страной Годмунда, можно было видеть из другой саги "о древних временах" - Стурлаугсаги.

Стурлаугу, герою саги, предстояло совершить множество подвигов, в том числе достать из "страны бьярмов" священный рог. Стурлауг приплыл в реку Вину, поднялся по ней вверх и на западном берегу реки увидел плоскую равнину, на которой стоял "янтарносверкающий" храм. Там, перед статуей Тора (?!), который был окружен шестьюдесятью жрицами, Стурлауг видит волшебный рог, который и похищает. Жрица взмахивает волшебным мечом, из которого как бы исходит огонь, но Стурлауг ускользает от нее. Здесь все справедливо: "янтарная страна" Годмунда действительно должна была находиться к западу от Двины. В этом же направлении жили курши. Но вот описание храма и статуи божества, держащего рог и обладающего волшебным мечом, больше всего напоминает святилище Святовита в Арконе на острове Рюген.

Саксон Грамматик, свидетель разрушения этого храма, пишет, что статуя Святовита держала в правой руке рог, который каждый год жрец наполнял вином, чтобы по его уровню судить о грядущем плодородии. За изваянием хранились седло и узда, а также меч бога. Очень возможно, что схожий культ был и у куршей. Пять дюжин жриц Стурлаугсаги находят себе параллель в точно такой же корпорации жрецов у балтийских славян, у которых наряду со священными деревьями и рощами были обширные и богатые храмы в городах. И хотя о городах и крепостях в земле куршей саги ничего не говорят, об их существовании нам известно из "Жития епископа Ансгария". Считается, что оно написано во второй половине IX века архиепископом Римбертом, преемником Ансгария на бременской кафедре, на основании рассказов самого Ансгария.

По его словам, шведское войско, отправившееся в Курляндию, чтобы наказать куров за отказ платить ежегодную дань, сначала разорило город куров Зеебург, в котором "было семь тысяч воинов", а потом осадило Апулию, которая принуждена была сдаться, несмотря на то, что в ней было "пятнадцать тысяч воинов". Города куров оказываются более чем внушительными, что невольно вызывает мысль о преувеличении размеров их населения. Есть и еще одно обстоятельство в рассказе бременского архиепископа: название города - "Апулия" - в сочетании с именем короля свеонов - "Олав" - заставляег думать, что в повествовании о жизни Ансгария был включен отрывок саги о подвигах Олава Тригвессона в Италии, где и находится собственнно Апулия. Подозрение вызывает и название первого города, обозначающего всего лишь некий "приморский город". Так что не исключено, что весь рассказ о карательной экспедиции шведов в Курляндию никакого отношения к Восточной Прибалтике не имеет…

Сходство храмов западных славян, святилищ куршей, сембов и, возможно, пруссов меня не удивляло. У всех этих народов, принадлежавших к семье индоевропейских языков, живших и развивавшихся в тесном контакте друг с другом, сложились и общие представления о мире. Не случайно культ литовского бога грома Перкунаса был распространен на обширнейшей территории Восточной Европы, а при Владимире Святом на какое-то время Перун стал главным богом в Новгороде и в Киеве. С другой стороны, я знал, что многоликие божества западных славян, стоявшие в храмах балтийского Поморья, чтились на Днепре и его притоках, доказательством чего может служить знаменитый Збручский идол. Мне всегда казалось, что и трехличинные капители георгиевского храма в Юрьеве-Польском, каменные маски соборов в Суздале и во Владимире на Клязьме - не что иное, как воспоминание о трехликих языческих богах славян, может быть, слегка облагороженных, перенесенных из пределов храма на его внешние стены. Древние боги славян были не изгнаны и забыты, а как бы "понижены в должности", перейдя из ранга высших божеств на положение стражей-хранителей новой святыни…

Разноязыкий, разнокультурный мир Восточной Прибалтики отразился и в описаниях святилищ, которые грабили викинги. Именно грабили, а не только похищали, как то делали Стурлауг и Боси. Похищение какого-либо предмета из святилища или другого специально охраняемого места нельзя приравнивать к простому грабежу, поскольку этот акт представлял собой определенное ритуальное действие, связанное с обрядом посвящения, включавшее иногда и обязательное убийство жреца. Этим волшебные сказки отличаются от сказок бытовых, а "саги о древних временах" - от исторических королевских саг. В. Я. Пропп, изучая истоки волшебных сказок, анализируя испытания, выпадающие на долю героя, который в конце концов не только преодолевает их, но становится качественно иным - бедняк превращается в богача, калека становится богатырем, дурачок-замарашка оказывается красавцем и царским зятем, неуч овладевает искусством магии, - предположил, что в них сохранились поэтические картины обрядов посвящения, в результате которых человек социально перерождался. Подросток становился полноценным членом племени, простой человек превращался в вождя, жреца или врачевателя, наделенного знанием и магической силой…

"Саги о древних временах" восходили, по-видимому, к такой вот первобытной магии, сообщая об особенно ярких и славных подвигах-испытаниях. Именно этим, а не отсутствием правдивости они отличались от саг бытовых. Подвиг в сагах "о древних временах" приносит герою силу, знания, власть и никогда - богатство, хотя герой часто становится королем. Наоборот, в обычных, бытовых сагах подвиги ведут всегда к приобретению богатства. Их герои - Торир Собака, Одд, Эгиль и другие - просто грабят местных жителей, не делая различия между обычным хутором и святилищами. Именно святилищами, хотя на первый взгляд у непредубежденного читателя саг может сложиться впечатление, что речь идет об одном и том же святилище бьярмов на берегу реки Вины, в описании которого авторы то прибавляют, то убавляют подробности.

Тождество описаний здесь только кажущееся. Конечно, можно считать вслед за филологами-скандинавистами, что по мере того как эпоха морских набегов уходит в прошлое, подлинная реальность начинает заменяться "реальностью саги" - реальностью художественной, идеальной, отвечающей не действительности, а всего лишь представлениям нового времени о героическом прошлом. Такое описание святилища вроде бы можно найти в саге об Олаве Святом. Торир Собака грабит святилище Йомалы, в котором есть приметы святилищ, ограбленных его предшественниками, - курган, идол, ограда, схватка с бьярмами… Так, во всяком случае, казалось и мне, но лишь до той минуты, когда я решил подробно рассмотреть это святилище, войдя в него вместе с Ториром Собакой и Карли.

Внимание прежде всего останавливается на имени божества - Йомала. Никаких других имен богов бьярмов саги не знают. Да и это имя в текстах заключено в определенное словосочетание - "святилище Йомалы", оставляя нас в неведении, святилище ли это "бога Йомалы", некое "святилище в Йомале" (Юрмале), святилище округа или народа Йомалы и так далее. По счастью, известно, что Йомаль-Юмала-Йомала является, как я уже говорил, верховным божеством почти всех без исключения финно-угорских народов - финнов, карел, саамов, коми и других. Йомаль - бог грозы и грома, точное подобие скандинавского Тора, русского Перуна, литовского Перкунаса, югославянского Ильи, а если продолжить аналогии дальше - греческого Зевса, римского Юпитера и индийского Индры… Все исследователи мифологии финно-угорских народов согласны, что Йомаль-Юмала является божеством небесного свода и само его имя может быть переведено как "жилище грома". На берегах Западной Двины, Рижского залива и западного побережья Курляндии так называть своего бога могли только ливы - единственный здесь финноязычный народ.

Однако на этом соответствия саг финно-угорскому миру Восточной Прибалтики кончаются. Все, о чем повествуют саги, начиная с храмовой ограды и кончая описанием идола и знаменитым "курганом", который грабят викинги, не находит никакой аналогии в том, что нам известно о ритуалах и святилищах финнов.

Ну а если святилище отделить от имен ливского божества и рассмотреть его непредвзято?

Первое, что бросается в глаза викингам, подходящим к святилищу, - его высокая ограда, частокол. Перелезть через него можно только с помощью боевого топора, как то делает Торир Собака. Не стоит взбираться вслед за ним, - ведь они с Карли все равно откроют ворота. А пока норвежцы возятся с запорами, можно вспомнить, что у Саксона Грамматика рассказывается, как король Горм в "стране бьярмов" увидел храмовую ограду, увенчанную отрубленными человеческими головами. Факт этот можно было бы отнести за счет фантазии Саксона Грамматика или авторов тех саг, которым он следовал, если бы не Генрих Латвийский.

В "Хронике Ливонии" Генрих рассказывает, как в 1205 году литовцы совершили удачный набег на эстов и возвращались назад, положившись на мир с ливами. В это время семигаллы - современные земгалы, - уговорив крестоносцев, напали на литовское войско и перебили всех литовцев вместе с пленными эстами, захватив огромную добычу. У всех убитых литовцев земгалы отрубили головы, погрузили их на сани и повезли домой, чтобы такими страшными трофеями украсить свои святилища.

Ливы, эсты и литовцы такими вещами как будто не занимались. Правда, Генрих мало интересовался этнографией окружавших его племен, тем более их языческими обрядами и капищами, которые, на его взгляд, были "мерзкими", почему их следовало не изучать, а безжалостно искоренять и уничтожать. Но кое-что из таких описаний в его текст все же попало. Так оказывается, что ливы совершали гадание с помощью священного коня, переступающего через копья, подобно тому как это описано у Титмара Мерзебургского, рассказывающего о священных обрядах славянского племени лютичей; курши и эсты сжигали своих мертвых, а у всех этих народов были священные рощи и даже леса…

Что же находится внутри ограды храма?

Босасага внутри храмовой ограды помещает целый комплекс строений, жилища жриц, священного быка, упоминаемого также в Стурлаугсаге, какую-то страшную "птицу гамм", которая набрасывается на Боси. Все это похоже на описания славянских храмов в Ретре и в Арконе, но ничего общего не имеет с тем святилищем, куда стремились Торир и Одд. Согласно рассказу о поездке Торира Собаки, внутри ограды находился истукан верховного божества, перед которым стоял котел с серебряными монетами. В том, что это именно котел, а не чаша, как переводят некоторые скандинависты, можно убедиться, вспомнив, что, поднимая его, Торир просунул свою руку в "ручки" на его краях и в дальнейшем так его нес. Обстоятельство немаловажное, и его стоит запомнить.

На шее идола висело какое-то драгоценное металлическое ожерелье, которое удалось получить, срубив голову истукана, что Карли и сделал. Голова отделилась довольно легко, а упав, произвела большой шум, который удивил норвежцев. Сохранение такой маловажной детали позволяет думать, что голова идола представляла собой металлическую личину, повешенную на деревянный столб, падение которой сопровождалось громким звоном.

Котел с монетами и ожерелье - случайные и не первоочередные объекты вожделения викингов. Главное, за чем они идут в святилище, - "курган", состоящий из земли и перемешанных с нею серебряных монет. Наличие котла с монетами делает бессмысленным существование здесь же "кургана", поэтому можно думать, что в рассказ о Торире "курган" попал уже по традиции. Знаменательно, что Карли с Гуннстейном и не требуют от Торира Собаки раздела монет; наоборот, это Торир хочет получить ожерелье, претендуя, таким образом, на всю добычу!

Но если из святилища, которое ограбил Торир, "курган" можно изъять сравнительно просто, то в повествовании Оддсаги он, по-видимому, и является таким святилищем.

Вообще чем больше я сравнивал, тем яснее видел, что, при всей фантастичности цикла сказаний об Одде, поездка его с братом в "страну бьярмов" оказывается на редкость реалистичной. Здесь все соответствует географии и той исторической этнографии, которая поддается реконструкции и проверке с помощью свидетельств древних авторов и археологических исследований. "Картинками с натуры" можно назвать и сцены грабежа финнов, живущих в землянках возле берега, меновую торговлю с бьярмами и указание на большое количество островков в Двинском устье. Реалистичны и дальнейшие приключения Одда, когда во время празднества у бьярмов он похищает из их дома для общественных собраний норвежца-виночерпия и узнает от него о существовании пресловутого кургана, причем не рядом с торжищем, а выше по реке.

Уже одно это заставляет полагать, что Одд был первым норвежцем, кто узнал о существовании "кургана" в "стране бьярмов". Происхождение кургана виночерпий бьярмов объясняет следующим образом: "Вверху по реке Вине стоит холм, составленный из земли и блестящих монет; за каждого, кто умирает, и за каждого, кто рождается, несут туда горсть земли и горсть серебра".

Один курган - и ничего больше. Ни храма, ни ограды. Никто его не охраняет. В таком описании нельзя не признать черты местного племенного святилища, где скапливаются общественные богатства. В рассказе о Торире подобный холм оказывается уже внутри храмовой ограды, и там несколько иначе объяснено его появление. Как говорит сам Торир, наследство после умершего делится на две части, одну из которых получают родственники, а другую перемешивают с землей или прячут в особо устроенных домах. Здесь ощущается явная неуверенность автора саги и непонимание, для чего и где прячут бьярмы вторую часть наследства? Поскольку спутники Торира идут грабить именно святилище, можно подумать, что первоначально шла речь об ином разделе - между наследниками для совершения тризны по покойнику и для взноса в общественную - храмовую - сокровищницу. Богатство шло "в землю" скорее образно чем буквально. Поэтому ни Одд со своими спутниками. ни Торир Собака с Карли и Гуннстейном не очищают серебро от земли, хотя сага и говорит, что "как и должно было быть, сокровища были перемешаны с землей".