Английские купцы и лорды Адмиралтейства не могли остаться в стороне. Путь на юг и юго-запад, к островам пряностей и золоту Нового Света, был Англии закрыт. Вступать в открытую борьбу с Испанией и Португалией за господство на море она еще не могла. Оставалось одно: искать северо-восточный проход. Во что бы то ни стало найти путь на восток! Это был единственный шанс в неравной борьбе за господство в Европе. Больше того, чтобы выжить. А натолкнуть на мысль о его существовании могли только два средневековых сочинения - известное уже нам повествование о поездке Торира Собаки к бьярмам и более ранний рассказ норвежца Оттара о его плавании к "беормам".

Тот или другой? А может быть, оба? Середина XVI века отмечена острым интересом не только к южным, античным древностям, но и к "северным антикам". Поэтому нет ничего удивительного, что в то самое время, когда, устав от странствий и осев окончательно в Англии, Себастьян Кабота основал "Общество купцов-предпринимателей для открытия стран, земель, островов, государств и владений, неведомых и даже доселе морским путем не посещаемых" - то самое общество, под флагом которого отправился на север Ричард Ченслор, - именно в это время у шведского короля Густава Вазы возник точно такой же проект: отправить экспедицию для отыскания северо-восточного прохода в Китай и в Индию. Совпадение? Экономический шпионаж", как сказали бы сейчас? Или естественный результат изучения одних и тех же древних документов?

Скорее всего последнее. Ведь если о знакомстве заинтересованных читателей с рассказом о поездке Торира Собаки к бьярмам можно говорить только предположительно, то другой, более ранний источник сведений о северо-восточном пути был, безусловно, известен и даже опубликован.

История его не совсем обычна.

Павел Орозий, испанский священник, живший в V веке нашей эры, считался одним из высокообразованных людей своего времени. Как полагают специалисты, в 417 году он закончил свой основной труд, в котором проводилась мысль, что христианство нисколько не ухудшило жизни народов, а, может быть, даже оказалось "ко благу". "История против язычников" Павла Орозия представляла "всеобщую историю" от сотворения мира и до 416 года нашей эры. Территориально сочинение испанского теолога и историка охватывало те страны и народы, которые лежали внутри границ Римской империи. Их описание составило первую книгу из семи.

Сочинение Орозия пользовалось огромной популярностью в раннем средневековье. Фактически это была единственная в своем роде энциклопедия об известном тогда мире. Но проходили столетия, и она уже не могла удовлетворить любопытство читателя. Британия, Исландия, Балтика, Север Европы начинали играть первенствующую роль в делах европейского мира. Между тем у Орозия ничего не говорилось об этих странах и населяющих их народах. Вот почему в конце IX века по инициативе английского короля Альфреда Великого "История против язычников" Павла Орозия была не только переведена с латыни на англосаксонский язык, но и значительно переработана. Многое устаревшее было в ней сокращено, и в то же время сама она была значительно дополнена. Одним из таких дополнений был рассказ норвежца Оттара о его плавании на север к "беормам".

Если основой почти всех наших сведений о бьярмах служит повествование о Торире Собаке, то рассказ Оттара является основой для всех расчетов о местоположении Биармии и пути в нее, хотя названия "Биармия" Оттар не знает. Отрывок из рассказа Оттара в переводе известного скандинависта К. Ф. Тиандера, выполненный им в начале нашего века, стал тем основополагающим документом, на который до сих пор ссылаются все русские историки и географы, по той или другой причине упоминающие Биармию. Вот этот текст.

"Оттар сказал своему государю, королю Альфреду, что он живет севернее всех норманнов. Он прибавил, что живет в стране, расположенной на севере от Западного моря. Он, однако, говорил, что эта страна (в другом месте Оттар назвал свою родину Халогаландом. - А. Н.) простирается оттуда еще очень далеко на север, но она вся пустынна, и только на немногих местах поселились здесь и там финны (то есть саамы-лопари. - А. Н.), занимаясь зимой охотой, а летом рыбным промыслом на море.

Он рассказывал, что однажды хотел испытать, далеко ли эта земля простирается на север и живет ли кто на севере от этой пустыни. Тогда он поехал на север вдоль берега: все время в течение трех дней по правой стороне у него оставалась пустынная страна, а открытое море по левой. Тогда он достиг северной высоты, дальше которой китоловы никогда не ездят. Он же продолжал путь на север, на сколько еще мог проехать в другие три дня. Тут известно ему было только то, что ему пришлось там ждать попутного ветра с запада и отчасти с севера, а потом он поплыл вдоль берега на восток, сколько мог проехать в четыре дня.

Тогда он принужден был ждать прямого северного ветра, потому что берег здесь сворачивал на юг или же море врезалось в страну, - этого он не знал. Тогда он поплыл отсюда к югу вдоль берега, сколько мог проехать в пять дней. Там большая река вела вовнутрь страны. Тогда они уже в самой реке повернули обратно, потому что не смели подняться вверх по самой реке, боясь враждебного нападения; эта страна была заселена по одной стороне реки. Это была первая населенная страна, какую они нашли с тех пор, как оставили свои собственные дома. Все же время по правой руке была пустынная страна, исключая поселений рыбаков, птицеловов и охотников, которые все были финны; по левой же руке было открытое море. Страна беормов была весьма хорошо населена, но они не посмели поехать туда. Но земля терфиннов была совсем пустынна, кроме отдельных местечек, где жили охотники, рыбаки и птицеловы.

Много вещей ему рассказывали беормы, как об их собственной стране, так и о странах, лежащих вокруг; но он не мог проверить их достоверность, потому что сам он их не видал. Финны, казалось ему, и беормы говорят почти на одном и том же языке. Вскоре он опять поехал туда, интересуясь природой этой страны, а также и из-за моржей, потому что их зубы представляли собой весьма драгоценную кость - несколько таких зубов он преподнес королю, а их кожа была в высшей степени пригодна для корабельных канатов. Киты были там гораздо меньше обыкновенных; они в длину не больше семи локтей. В его собственной стране, правда, наилучшая ловля китов; там они длиною в 48 локтей, самые же большие в 50…"

Приметы пути в обоих рассказах совпадали. Разница заключалась только в том, что Оттар был первым человеком среди норвежцев, попавшим к "беормам", тогда как меньше чем через полвека Карли и Торир отправляются по этому же пути хорошо наезженной дорогой. Где Оттар жил? По-видимому, на самом севере Халогаланда, потому что в другом месте он сообщает, что путь от его дома до южной Норвегии занимает почти целый месяц.

Итак, два независимых друг от друга письменных свидетельства согласно помещали Биармию на северо-востоке Европы, позволяя догадываться, что путь в нее проходил вокруг Нордкапа и огибал Кольский полуостров, древнюю Лапландию, или Лапонию.

"История" Павла Орозия, переведенная и дополненная при короле Альфреде, на протяжении всего средневековья расходилась во многих списках. Ее переписывали, дополняли, и к началу XVI века списки ее можно было обнаружить во всех крупных библиотеках Европы. Больше того, еще в 1471 году в Вене появилось первое печатное издание "Истории". Рассказ Оттара в полном своем виде был не только включен в это издание, но и занял целиком всю первую главу, так что на него должны были обратить внимание не только английские купцы, но и любой образованный человек того времени. Другим подтверждением значения, которое придавали этому свидетельству древности английские негоцианты и чиновники Адмиралтейства в эпоху, когда древние документы оценивались не по их редкости и эстетическим достоинствам, а по возможности практического использования, была дальнейшая судьба рассказа Оттара.

Спустя 45 лет после плавания Р. Ченслора этот текст был напечатан Р. Хаклюйтом в первом томе второго издания его знаменитого собрания, озаглавленного "Главные мореплавания, путешествия, торговля и открытия Английского народа, совершенные на море или на земле в самых отдаленных и великих расстояниях и частях земли в разное время, в продолжение 600 лет…".

В первое издание "Главных мореплавании…" рассказ Оттара не вошел; по-видимому, его обнародование казалось издателю преждевременным. Ведь поиски северо-восточного прохода англичане продолжали и позднее, в течение всей второй половины XVI века и даже в начале XVII века, когда, казалось бы, они уже должны были удостовериться в тщете этих попыток.

3

Сейчас трудно сказать, насколько были обескуражены английские предприниматели, обнаружив на месте богатой древней Биармии бедную и редко населенную северную страну, далекую провинцию Московии. Ведь это тоже был путь на Восток! Европейские купцы с трудом открывали для себя двери России. После татаро-монгольского нашествия и двух с лишним веков золотоордынского ига между Восточной и Западной Европой возникло множество барьеров - вероисповедные, мировоззренческие, государственные, языковые… Опрокинуть их было нельзя. Они только чуть отодвигались, пропуская одних купцов и дипломатов, и наглухо захлопывались перед другими. Ко времени появления англичан в устье Северной Двины образованная Европа знала о Московии по запискам И. Барбаро и А. Контарини, по сочинению "О двух Сарматиях" Матвея из Мехова, обстоятельным "Запискам о Московитских делах" Сигизмунда Герберштейна, выдержавшим несколько изданий, и по небольшой, но ценной книжечке Павла Иовия, который записал не всегда правдивые рассказы о России Дмитрия Герасимова, переводчика при московском посольстве в Риме. Были и другие европейцы, благополучно вернувшиеся из поездок в "полуночную Татарию".

Открытие Северного морского пути сделало Россию независимой в отношениях с западноевропейскими государствами.

Для англичан и чуть позже голландцев это был, что называется, выигрышный билет, которым обе нации поспешили воспользоваться, захватив в свои руки львиную часть внешней торговли России и выговорив себе право транзитной торговли с Персией и государствами Средней Азии. В результате через каких-нибудь двадцать-тридцать лет на месте нынешнего Архангельска, в Холмогорах, Вологде, Ярославле, Москве, в Нижнем Новгороде и в завоеванных к тому времени Казани и Астрахани возникли подворья английских и голландских купцов и их представителей, ожививших торговый оборот внутри страны и давших ему новое направление.

Но память о Биармии не исчезла. Вот почему на новой карте Московии 1562 года, составленной по заказу и по сведениям Антония Дженкинсона, торгового и политического английского агента, которому Иван IV доверил вести переговоры с королевой Елизаветой о предоставлении ему, Ивану IV, и его семье политического убежища в Англии, "буде придется бежать из России", на севере Скандинавии можно было увидеть уже знакомое читателю название.

Но оно помещалось значительно севернее и западнее, чем это представляется теперешним историкам, вычислившим путь Оттара и плавание Торира Собаки! Биармия оказывалась не на "северо-востоке европейской России", как уверяет "Историческая энциклопедия", а на Севере Европы, там, где расположен современный Финмарк.

В чем же дело?

Обратившись к загадкам Биармии, я не мог пройти мимо этого факта. Но загадок оказывалось достаточно много. Ими пестрела вся история поисков Биармии, создавая впечатление, будто каждый ее исследователь ничего не знал о своих предшественниках или нарочно пытался оставить среди прочих и свою загадку.

Ричард Ченслор и его спутники были всего лишь первыми, кто, повторяя путь Оттара и Торира Собаки, тщетно пытался отыскать Биармию на Северной Двине. Историкам XVII - XVIII веков легко было допустить, что древние бьярмы в последующие века после плаваний скандинавов пришли вместе со всей Северной Русью в упадок и полное разорение. Ничего удивительного в таком предположении не было. История знает много примеров, когда в течение двух-трех столетий могущественный народ, перед которым трепетали соседи, бесследно исчезал с лица земли.

В XIX и XX веках такие объяснения никого удовлетворить уже не могли. То, что исчезало из памяти людской, пропадало с лица земли, оказывалось сохраненным в ее слоях, могло быть восстановлено и прочитано археологами. Тем более это касалось бьярмов, обладавших, по свидетельству Снорри Стурлусона, обилием не только мехов, но серебра и золота, И если Оттар почему-то об этих металлах не сообщил, то наличие золотых и серебряных монет, святилищ с идолами, оседлого населения с уже развитой общественной организацией должно было оставить достаточно многочисленные и заметные следы: остатки поселений, погребения, содержащие богатые вещи, наконец, просто клады с монетами.

Ничего подобного на беломорском Севере не было - в этом и заключалась, пожалуй, основная загадка этой таинственной страны. Биармия в полном смысле слова "провалилась сквозь землю"!

Может быть, ее плохо искали?

Собственно говоря, интерес к местоположению Биармии у историков возник только в первой половине XVIII века. Во всяком случае, произошло это после 1730 года, когда Ф.-И. Страленберг, сначала шведский полковник, попавший в русский плен во время Полтавского сражения, а после своих тринадцатилетних мытарств по Сибири ставший историком и географом России, с которой он смог достаточно близко познакомиться, издал в Любеке на немецком языке "Историческое и географическое описание северной и восточной частей Европы и Азии".

Так произошло как бы второе открытие Биармии. Да и не только Биармии.

Широко образованный, наблюдательный, всем интересовавшийся Страленберг сумел свести воедино знания, почерпнутые в России и о России, с известиями саг, повествующих об отношениях между Россией и Скандинавскими странами в древности. Исторические изыскания Страленберга были как нельзя более кстати. Взаимоотношения России и Швеции, регламентирование судоходства на Балтийском море, особенно в районе проливов, споры о Восточной Прибалтике были "больным местом" как русской и шведской, так и западноевропейской дипломатии на протяжении всего XVIII века. Естественно, что сочинение Страленберга имело огромный успех. К тому же написано оно было по-немецки, получив читателей практически не только во всей Европе, но и в России.

Знакомясь с выводами Страленберга, я не без удивления обнаружил, что многие догадки самодеятельного исследователя не только дожили до наших дней, но превратились в аксиомы, не вызвав у моих современников даже мимолетного желания подкрепить их системным анализом или подвергнуть проверке.

О, это удовольствие быть первым и всему давать имена! Первое имя - произнесенное, написанное, напечатанное - приобретает магическую власть над читателем и слушателем, особенно если прозвучало оно впервые на иностранном языке и сопровождалось ученым покачиванием туго завитых париков… Ведь это именно Страленберг первым отождествил "Холмгард" саг с Новгородом на Волхове, а "Гардарики", "страну городов" - с Русью, разместив ее на территории современной Новгородчины и Псковщины. Пораженный сходством названия "Холмогоры" на Северной Двине с "Холмгардом", позднее Страленберг расширил границы этой земли далеко на восток. Это он решил, что Биармия тождественна Карелии, с чем согласился и В. Н. Татищев в первом томе своей "Истории Российской", однако настоящей страной бьярмов скандинавских саг Страленберг считал некую Великую Пермь с центральной гаванью у города Чердыни на Каме. Да-да! Именно там, у Чердыни, и возникло по милости Страленберга это мифическое государство, куда, по его мнению, поднимались суда из Каспийского моря, даже из Индии, пробираясь в Скифское - или Печорское - море, и далее, вдоль морского берега, в Норвегию…

К моменту выхода сочинения Страленберга интерес к отечественной истории в России еще лишь зарождался. В. Н. Татищев только приступил к написанию своего огромного труда, поэтому одним из немногих исторических сочинений, каким мог располагать тогдашний читатель о России на русском языке, кроме "Синопсиса" Иннокентия Гизеля, оказывалось сочинение Петра Шафирова с обширным заглавием: "Разсуждение какие законные причины его царское величество Петр Первый, царь и повелитель всероссийский, и протчая, и протчая, и протчая:

к начатию войны против короля Карола 12, шведского 1700 году имел, и кто из сих обоих потентатов, во время сей пребывающей войны более умеренности и склонности к примирению показывал, и кто в продолжении оной столь великим разлитием крови христианской и разорением многих земель виновен; и с которой воюющей страны та война по правилам христианских и политичных народов более ведена. Все без пристрастия фундаментально из древних и новых актов и трактатов, також и из записок о воинских операциях описано, с надлежащею умерен-ностию и истинною. Так что в потребном случае может все, а имянно: первое оригинальными древними, меж коронами Российскою и Шведскою постановленными трактатами, грамотами и канцелярийскими протоколами, також многое и безпристрастными гисториями, со стороны Российской доказано, и любопытным представлено быть: с соизволения Его Царского Величества всероссийского, собрано и на свет издано, в царствующем Санктъ-питербурхе, лета Господня 1716 года, а напечатано 1717".

Это длиннейшее заглавие я привел потому, что в нем содержится и ответ на вопрос, почему известия о древних сношениях между Россией и Швецией оказались столь актуальны в первой половине XVIII века.

Но интерес в России к открытой Страленбергом Биармии был далеко не только теоретическим. Первое, что останавливало внимание государственного чиновника и ученого, было упоминание о серебре бьярмов. Серебряный голод в России ощущался всегда. Недостаток этого металла с самых ранних времен восполняли его закупкой у иностранных купцов, западноевропейских и восточных. Собственных рудников у России до середины XVIII века не было или они были ничтожны. Почерпнутые Страленбергом из саг сведения о серебряных богатствах Биармии позволяли надеяться, что вскоре на Севере России будут открыты новые и достаточно богатые прииски.

Действительно, очень скоро из района Кандалакшского залива на Белом море, как раз из той области, на которую, как прилегающую к Биармии, указывал Страленберг, были получены первые образцы самородного серебра, а в 1732 году здесь был открыт и рудник приглашенными саксонскими рудокопами. Первое известие о работах на нем относится к 1737 году, но уже в 1741 году его закрыли по причине истощения руды и полной нерентабельности. Отдельные проявления самородного серебра, встречавшиеся на отмелях при отливе, никак не могли компенсировать стоимость сложных горных разработок, уходивших к тому же под воду…

Так сразу определилось два местоположения Биармии - на побережье Белого моря, где Северная Двина отождествлялась учеными с "рекой Виной" древних саг, и в области Прикамья, на Чердыни, откуда в XVIII веки и позднее поступали в музеи предметы так называемого "камского серебра" - произведения восточного искусства, по большей части эпохи Сасанидов.

Названия "Пермиа" и "Биармиа" казались тождественны на слух неспециалистов. Поэтому Ф.-И. Страленберг и особенно его последователи - Ф.-Г. Миллер, Ф. Эмин и П. Рычков - уже прямо утверждали, что "купечество чердынское распространялось на полдень до Каспийского моря, а на север до Скифского океана, равно и к ним из различных стран приходили купеческие суда. Предания народные утверждают, что индианцы и персияне, приходя до устья Волги, оставя свои корабли, перегружались в такие суда, коими удобнее можно было пройти вверх по рекам Волге и Каме до города Чердыня. В чем состоял торг между древними городами, - самокритично писал Рычков, - за верное неизвестно; одна-кож можно думать, что индийцы привозили к ним золото, серебро, шелковые товары и тому подобное; напротив того, здешние народы продавали им пушной товар, которым они в самой древности изобиловали паче всех других народов".

Такие утверждения вызывают сейчас у нас улыбку. Но тогда это был далеко не худший, даже весьма распространенный уровень науки. Я привел эту цитату, чтобы показать, на каких "сваях" утверждался фундамент Биармии в далеком от моря Приуралье. Вернее - как рождалась "Великая Пермь", еще и теперь живущая в некоторых научных трудах.

Поднимая и растягивая на этимологической и филологической "дыбе" названия Биармия - Берма - Перма - Пярмия, присовокупляя к этимологии находки восточного серебра в Прикамье, оставалось только дотянуть границы никогда не бывшей древней страны до берегов Белого моря, чтобы воскликнуть: вот оно, искомое! Так и было сделано в середине прошлого века. Сначала выход "Великой Перми" на берега Белого моря провозгласил Ф.-Г. Миллер в двухтомном исследовании "Угорские народы", а еще позднее в категорической форме, подготовившей базис для пропаганды "Великой Финляндии", об этом заявили финские ученые М.-А. Кастрен и И.-Р. Аспелин. Все трое были крупнейшими авторитетами в своей области, и люди, специально не занимавшиеся изучением вопроса о Биармии, не имели оснований им не доверять.

"Великая Пермь" - Биармия - переходила из области догадок Страленберга и Рычкова в обиход науки, обретая реальность на исторических картах в солидных научных изданиях. Теперь можно было понять, почему королевские саги, повествующие о путешествиях норвежцев и исландцев в Биармию, ничего не говорили о Древней Руси. Что такое была Русь по сравнению с богатой и могущественной державой, простиравшей свои границы от Великих Болгар на юге до побережья Ледовитого океана?! Поскольку же основными подданными этой державы были финны, то вполне естественно, у древней Биармии был выход и к Балтийскому морю через территорию Карелии и Карельский перешеек.

Не надо думать, что никто не протестовал против фантастических построений. Первым, кто высказал сомнение в былом богатстве пермяков и их тождестве с бьярмами, был А.-Л. Шлецер, человек, влюбленный в русскую историю и сделавший для ее развития и популяризации в Европе больше, чем какой-либо другой ученый XVIII века. Я бы сказал, что Шлецер был первым настоящим ученым историком, пытавшимся в своей критике русских летописей создать научный метод их исследования. Шлецер неоднократно возвращался в своих работах к вопросу о Биармии и с негодованием восклицал: "Все это совершенный вздор!.. Где доказательство торговли между восточною Индиею и Ледовитым морем? Так же никто не видел и развалин знатных городов, а есть кой-где остатки разрушенных острогов…"

Столь же скептически к "Великой Перми" относились Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, Д. И. Иловайский и академик В. Берх, производивший специальные раскопки на городищах возле старой Чердыни. Но главный удар по пермской Биармии, к сожалению, не отразившийся на жизнеспособности фантома, нанесли археолог А. П. Иванов и пермский историк А. А. Дмитриев, своими выводами предвосхитив итоги вот уже более чем столетнего изучения древней истории Прикамья.

"Судя по находимым остаткам, - писал в конце прошлого века А. П. Иванов, - культура пермской чуди не была самостоятельная. Мы не находим изделий специально пермских: все они заносные, кроме разве несложных железных поделок. При таких условиях для нас вполне объясним с первого раза непонятный факт исчезновения якобы самостоятельной, довольно высокой культуры биармийцев. Куда она девалась? Как она могла исчезнуть? Ее не было никогда. Прекратилась историческая автономия и торговое преобладание Болгаро-Билярской земли - прекратился отсюда и доступ металлических изделий в чудской север. Все рассказы о баснословных богатствах Биармии не находят никакого фактического подтверждения и должны быть отнесены к области тех вымыслов, которые слагаются по поводу отдалённых, малоизвестных земель…"

"Ни в каких преданиях, - следом за ним писал А. А. Дмитриев, - ни в данных раскопок не видим мы никакого указания на древнюю, мнимо великую Биармию. Она упоминается в преданиях, только не местных, а чуждых - скандинавских. Равным образом нет ее следов и в древних городищах и могилах… Вместо того чтобы местному чудскому племени приписывать только грубые бронзовые, медные и железные изделия, обыкновенно находимые в городищах и курганах, ему стали без разбора приписывать чуть ли не все серебряное богатство, отрытое из земли и с очевидностью обличающее свое случайное, заносное появление в области древней Перми и несомненно восточное происхождение…"

Итак, на пермской Биармии "крест" был поставлен давно и прочно.

Ну а как обстояло дело с Биармией двинской и беломорской?

Здесь тоже было все далеко не просто.

Двинские Холмогоры сопоставил с Холмгардом все тот же Страленберг. Правда, в таком случае получалось, что древняя Биармия в какой-то момент становилась Русью:

саги согласно именовали главную реку Биармии "Виной". То, что это Северная Двина, следовало из названия реки и пути, которым отправлялись в Биармию Торир Собака и Оттар. Между тем в исландских сагах "Холмгард" существовал одновременно с Биармией и на совсем другой территории. Из этого явствовало, что такие параллели лучше не проводить, остановившись на одном только отождествлении - "реки Вины саг" и реальной Северной Двины.

Вот почему еще в 1781 году в первой части "Исторического описания российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до ныне настоящего" М. Чулков с уверенностью писал, что "славено-руссы производили торговлю мехами и прочими товарами на Белом море и по Северному океану еще до времен Рюрика. Пермия, или Биармия, далече простиралась от Белого моря вверх около Двины-реки, где обитал народ чудской, сильный, купечествовал дорогими звериными кожами с датчанами и другими нормандцами. В Северую Двину входили с моря морскими судами, где стоит город Холмогоры, бывший столицею древней Биармии, летом бывало многолюдное и славное торжище".

Михаил Дмитриевич Чулков был примечательной фигурой своего времени. Поэт, писатель - и плодовитейший! - замечательный этнограф, историк, чиновник, дослужившийся до советника и секретаря сената, Чулков прославился не только своими стихами и пьесами, но, главным образом, своими изданиями сборников народных песен, былин, народных суеверий. Он был настоящим энциклопедистом, которого сравнивали с Ломоносовым, причем надо признать, что количество сочинений, которые он оставил после себя, намного превышает объем печатных работ академика. В отношении Двины и Холмогор Чулков следовал последнему слову науки своего времени, и оно живет до сего дня, подкрепленное авторитетом К. Ф. Тиандера, о котором мне придется говорить отдельно.

Точку зрения Чулкова с теми или иными оговорками разделяли все без исключения историки и филологи, кто так или иначе касался вопроса о Биармии, - С. Ф. Платонов, М. Н. Тихомиров, А. Н. Насонов, один из замечательных исследователей и переводчиков древней исландской литературы М. И. Стеблин-Каменский, Е. А. Рыдзевская, В. Т. Пашуто, а из ныне живущих - И. П. Шаскольский, А. Я. Гуревич, М. Б. Свердлов и Е. А. Мельникова.

Если М. Д. Чулков прямо писал о Холмогорах, уступивших первенствующее положение Архангельску в конце XVII века, как о древней столице всего Двинского края, именуемого скандинавами Биармией, то современные историки не менее категоричны. Археологическое изучение Холмогор не подтвердило существование здесь столь древнего поселения. Поэтому торжище биармийцев, на котором якобы происходил обмен товаров с норвежцами, многие, как М. Б. Свердлов, помещают на мысе Пур-наволок, в центре современного Архангельска, где тоже ничего не обнаружено, а возле Холмогор, на одном из островов, - святилище Йомалы. Правда, получается, что до святилища требовалось еще подняться вверх по течению на пятьдесят с лишним километров, что вместе с расстоянием от Белого моря достигает почти ста километров, но на карте это не так заметно, на местности же никто из этих историков, насколько я знаю, никогда не бывал. По-видимому, это было единственно приемлемое решение проблемы, которое хоть как-то увязывало направление поездок скандинавов, имя реки, совпадающее с Двиной, и память о каких-то жертвенных местах чуди близ Холмогор. Никаких других доказательств археологического характера в руках ученых не было. На всем протяжении Северной Двины, от Белого моря до Великого Устюга, ни археологи, ни счастливые кладоискатели не подняли ни одной серебряной восточной или западноевропейской древней монеты, восходящей к временам викингов. Более того, на этих землях не было обнаружено никаких следов сколько-нибудь постоянной и обеспеченной жизни до начала новгородской колонизации здешнего края.

Вот почему, собирая все сведения о спорах по поводу размещения бьярмов на русском Севере, я не мог не вспомнить решительное возражение Чулкову со стороны Василия Крестинина - архангельского купца, краеведа, исследователя русского Севера и члена-корреспондента Императорской академии наук, - который еще в 1790 году писал, что следует "исключить из истории города Холмогор все чужестранные торги, присвоенные прежде XVI века сему месту, которое никогда столицею в Биармии не бывало и которому также чуждо имя города Ункрада".

А курган над Пялицей? А могильник XII века возле устья Варзуги? А крица возле той же Кузомени? Нет, я никак не мог поверить, что все это возникло только в XII веке и на совсем пустом месте! Да ведь и новгородцы в то время давно уже курганов не насыпали. Если в низовьях Северной Двины никаких следов скандинавов не оказывалось, то теперь они отчетливо выступили на противоположном, Терском берегу Белого моря. Стоило вспомнить о самородном серебре на отмелях Кандалакшского залива и о штольнях XVIII века, которые оставили на одном из его островов саксонские рудокопы. Правда, ничего путного из попыток разработок не получилось, и мои знакомые геологи, занимавшиеся этими же вопросами, не находили никаких следов самородного серебра в этом районе, но что-то ведь прежде было!

Вот почему я был готов принять своего рода компромиссный вариант объяснения Биармии, пытающийся примирить непримиримые, казалось бы, противоречия.

Да, той сказочно богатой Биармии, о которой говорят саги, здесь никогда не было. Не было, вероятно, ни золотых идолов, ни курганов, насыпанных из земли с серебряными монетами. Все должно было быть гораздо скромнее, проще, беднее, как был беден и прост быт жителей севера Европы во все времена до появления здесь русских, шведских и норвежских колонистов. Была медовая торговля, были грабежи и набеги. Из походов возвращались с богатой добычей, которую на рынках Северной Европы превращали в золото и серебро. И по мере того как рассказы об удачливых походах распространялись среди скандинавов, они варьировались, обрастали вымыслом, легендами, расцвечивались фантазией и завистью, а весьма скромная добыча, полученная в результате обмена и грабежа, превращалась в сверкающие драгоценности, которые многим норвежцам были знакомы скорее всего понаслышке…

Между походами и записью - или сочинением - саг лежало два века. Иногда больше. Далекие страны, путь в которые был уже забыт, легко заселялись персонажами волшебных сказок и становились ареной фантастических приключений. Но так было всегда. Не точный математический расчет, не скрупулезно проверенные факты, а причудливые легенды, глухие предания, фальшивые карты толкали ученых и просто искателей приключений на поиск никогда не существовавших стран, народов, сокровищ, проливов. Результатом же часто были открытия не столь сенсационные, как на то надеялись, но, в конечном счете, гораздо более важные и ценные.

Курган над Пялицей представлялся мне той самой драгоценной ниточкой, которая должна была связать несвязуемое. Это была первая - и пока единственная - реальная нить той исторической основы, которую в течение тысячи лет расцвечивали сначала вымыслы сказителей, а потом - труды профессиональных историков. Что ж, может быть, именно теперь можно было начать разматывать весь клубок загадочной пряжи!

4

Неслышно подошла зима, завертела метелями на перекрестках улиц, понеслась по заснеженным проспектам новостроек, вползала в город гриппозными оттепелями. Москва сморкалась, кашляла, хрипела, ругала погоду, ее предсказателей, несбывшиеся прогнозы. Она ждала тепла, солнца и так незаметно пережила не только зиму, но и долгожданную солнечную весну, пришедшую с парниковыми подмосковными тюльпанами и нарциссами, с кипенью цветущих вишен и яблонь, кратким и горьким холодком расцветающей черемухи, после которого вроде бы уже установилось надежное жаркое лето.

Но все это было только здесь, в среднерусской полосе.

Там, на Севере, под холодными туманами Беломорья, течения и ветры еще только начинали гонять вдоль берегов плотный, еженощно смерзавшийся зелено-голубой лед. Его поначалу белая поверхность с желтыми пятнами от лежек тюленей серела, проседала, покрываясь оспинами проталин от холодных весенних дождей, сырого морского тумана и острых солнечных лучей, временами прорывающихся сквозь промозглую пелену. В лесу, в лесотундре, под защитой склонов и в ложбинах, снег лежал метровыми пластами, твердея, оседая, словно готовясь к борьбе с жарким коротким летом.

Даже олени, первые провозвестники наступления теплых дней и незаходящего солнца, не торопились покинуть леса, сменив их на прибрежные просторы еще не проснувшейся от зимней спячки тундры…

В тот год за метеосводками Мурманской области я следил с большим вниманием, чем за переменчивой московской погодой. Подготовка экспедиции шла всю зиму. Сначала - со скрипом и остановками, но потом все встало на свои места. Нашлись средства, на первых порах небольшие, но все же достаточные, чтобы начать раскопки. Нашлись и заинтересованные организации. Как-то незаметно подобралась небольшая группа энтузиастов, готовых отдать пялицкой загадке и отпуск свой, и силу своих молодых рук. Зимой я побывал в Архангельске и сумел договориться с мореходным училищем. На его парусной шхуне все эти годы, вернее, каждое лето я ходил по Белому морю, открывая для себя его острова и берега. На шхуне, кроме команды, было еще сорок курсантов, проходивших обязательную практику, так что при необходимости они могли прийти на помощь. Все складывалось как нельзя лучше. Даже июль по всем долгосрочным прогнозам должен был благоприятствовать нашим начинаниям.

Поэтому, получив долгожданное известие, что первый рейс шхуны в Кандалакшский залив вдоль Терского берега прошел по чистой воде, а лед вынесен течением и ветрами из горла Белого моря, вместе с маленькой киногруппой в конце июня я вылетел из Москвы.

Начало раскопок планировалось на середину июля. Но не подготовка базы экспедиции и организация быта вызвали меня так рано на Терский берег. Нельзя жить только прошлым, как нельзя жить в прошлом. Любой стиль, в том числе и ретро, не более как декорация. Распутывание загадок прошлого увлекательно и интересно, но необходимостью оно становится только тогда, когда ты занимаешься настоящим. Прошлое края, история жизни предков тех людей, вместе с которыми я жил, разговаривал, поднимал сети на тоне, ломал голову над экономическими проблемами, перспективами хозяйства и быта, очень часто помогали понять процессы, на первый взгляд необъяснимые даже для самих этих людей.

От лета к лету, от сезона к сезону я проникал как бы в самую ткань здешней жизни, исследуя ее изнутри и в то же время со стороны. Перед моим мысленным взором один за другим спадали обманчивые покровы простоты и экзотики, романтик" и приземленности. Я начинал понимать образ мышления этих людей, их каждодневную Жизнь, подспудное, им самим не всегда ясные желания и стремления, определяемые консерватизмом быта, который вырос из опыта предшествующих поколений.

Огромный созидательный труд восьми с лишним веков по освоению этого драгоценного, хотя и сурового края, богатого рыбой, поделочным камнем, чистыми реками, оленьими пастбищами, грибами и ягодами, где можно вести экологически сбалансированное хозяйство, благодаря которому здесь утвердилась жизнь, забывался.

Это тревожило, мучило, заставляло ломать голову куда больше, чем над загадками Биармии. Но эти же проблемы побуждали копаться в летописях, анализировать саги, вглядываться в россыпи кварцевых орудий на развеянных приморских дюнах, потому что путь к настоящему, как я уже сказал, обычно проходит через прошлое. Там его истоки. Начав с очевидного, со среза сегодняшнего дня, я, как ныряльщик, опускался на разные глубины прошлого, и каждое такое погружение позволяло увидеть еще какой-нибудь неизвестный ракурс взаимоотношений человека со здешней природой. Черепки, древние шлаки, наконечники поворотных гарпунов древних морских охотников, сезонные стойбища неолитических охотников и рыболовов, кочевавших за стадами диких оленей, - все это позволяло понемногу догадываться об экологических истоках бедствия, увидеть причины социальных изменений в нарушении экологических и экономических законов.

Чтобы помочь краю, надо было привлечь к нему внимание. Показать его богатства - природу, людей, - показать трудности, переживаемые рыболовецкими колхозами и поморскими селами в целом, истоки этих трудностей и резервы, которые только ждут, чтобы человек повернулся к ним лицом и начал их использовать. Радиопередачи, очерки, статьи, кинофильмы, рассказывающие о людях края, его хозяйстве, работе, достопримечательностях, красотах природы и ее богатствах, - все это оказывалось нужным, все должно было сыграть свою роль в продуманном, научно обоснованном обновлении края, как те же раскопки пялицкого кургана.

На этот раз предстояло отснять несколько сюжетов - о водопадах Терского берега, его порожистых реках, на которых в будущем должны были встать небольшие рыборазводные заводы и маленькие электростанции, решающие проблему энергообеспечения края; о рыбаках и оленеводах, их нелегкой работе, от которой зависела вся жизнь здешних сел… И режиссера, и оператора я хорошо знал по прежней совместной работе, поэтому мы легко договорились, что в случае удачи с курганом они же отснимут сенсационные кадры о раскопках первого на Белом море древнескандинавского погребения.

Терский берег встретил нас солнцем, лишь на краткое время приспускавшимся за горизонт, уже просыхающей, по-весеннему рыжей тундрой, на глазах расцветавшей розовым, синим, зеленым и желтым цветом. Он встретил яростным шумом рек на порогах, еще полных светлой талой водой из лесов, озер и бескрайних далеких болот. Первые ставные невода были уже выметаны в море. Уже успел отойти черный шипастый пинагор с розовой, плотной, как песок, мелкой икрой. И тяжелая. быстрая, словно бы литого серебра с чуть лиловатым отливом семга уже металась в лабиринте сетей, вскипала мгновенным выплеском на дне карбасов, а прорвавшись сквозь все заслоны, отстоявшись в опресненном устье реки, начинала свой бег через пороги и перекаты к родным нерестилищам в далеких речных верховьях…

Базой киноэкспедиции и моим обиталищем на первых порах стала Чапома. Здесь находились почта и телефон, правление колхоза и сельский Совет. Здесь был центр колхозной жизни и всегда можно было получить необходимую помощь. За несколько лет до этого самостоятельные рыбацкие колхозы, достаточно крепкие, существовавшие в каждом поморском селе, решено было "объединить". Ничего хорошего из этого не получилось - между селами по берегу было тридцать, сорок, а то и все шестьдесят километров бездорожья, которые оставалось мерить пешком. Связывали их только авиация да море. Можно ли было в таких условиях говорить о каком-то объединении? К примеру, Пялица могла держать гораздо больше скота и оленей, чем все остальные села, расположенные западнее по берегу: на северо-восток от нее начинались тундры и лесотундры, вдоль рек и речек тянулись обширные пойменные луга. Наоборот, к западу от Чапомы шли сплошные леса, пастбищ и сенокосов почти не было, отправляться косить приходилось за пятьдесят, а то и за семьдесят километров вверх по рекам…

И все же Пялицу объединили с Чапомой. Увезли из Пялицы скот, технику; потом закрылся клуб, школа, магазин, медпункт… Жизнь уходила из когда-то крепкого многолюдного села, обладавшего и пахотными землями, и покосами, и большим стадом оленей. Начали закрываться тоневые участки, некого стало на них сажать летом, повалились избушки, сетевки, ледники, люди стали разъезжаться кто куда. Теперь Пялица оживала только летом, когда в отпуск или просто на отдых в заколоченные дома приезжали их владельцы, живущие зимой в городах.

Чапома же не стала ни богаче, ни многолюднее. Ей не под силу было держать разросшуюся ферму, негде было расселять людей, и постепенно все в ней вернулось к исходным величинам, определяемым природными условиями куда более точно, чем добрыми пожеланиями районных руководителей. Но с Пялицей покончено было, пожалуй, раз и навсегда…

Так обстояло дело и с другими селами, половина которых оказывалась на грани гибели. Я хорошо знал человека в районе, который собственной властью и неосмотрительностью вызвал этот процесс. Сейчас он готов был сознаться в ошибке, осудить свою поспешность, но дело уже было сделано. Огромный старинный поморский район требовал немедленной помощи. Об этом я писал в своих очерках, пытался найти выход из создавшегося положения, но должно было пройти еще около десяти лет, смениться руководство в области и в рыбакколхозсоюзе, прежде чем настали ощутимые перемены. Пока же следовало продолжать собирать материал, анализировать его и надеяться, что рано или поздно он ляжет весомым вкладом в возрождение этой древней русской земли…

Мы поднимались вверх по реке к водопадам, выходили по берегу к Стрельне - реке и маленькому умирающему, как и Пялица, селу, снимали рыбаков на тонях… И все же в конце первой недели я не удержался и решил сбегать в Пялицу, чтобы взглянуть на курган и остатки поселения. Да и пора было готовить под базу экспедиции дом, хозяин которого жил в Чапоме и согласился сдать его нам на лето в аренду.

До Пялицы по берегу считалось тридцать с лишним километров - то ли тридцать три, то ли тридцать шесть, я так и не выяснил до сих пор. Сколько бы их ни оказалось в действительности, все их надо было пройти, чтобы попасть из одного села в другое. А коли так, что попусту считать? С моим приятелем, кинооператором, мы вышли под вечер, как уверяли нас часы и собственная усталость после целого дня работы. Солнце стояло высоко за нашими спинами, берег просматривался вперед на много километров, и ориентиры его были мне хорошо знакомы. Далекая белая башня Никодимского маяка отмечала примерно треть пути, разбитого тоновыми избушками на более дробные участки. Почти точно на половине дороги нас ждала единственная "живая" тоня, где можно было отдохнуть и подкрепиться. Две трети пути отмечало устье Чернавки, маленькой речки, возле которой стояла свежесрубленная избушка пялицкого связиста, в чьем доме я всегда останавливался раньше. Ну а дальше было рукой подать…

Как я любил эти маршруты по берегу! Спокойное, переливающееся то синевой, то опаловой мутью, то сплошным солнечным молоком Белое море слегка покачивалось, как в полудреме, отступая от берега и обнажая темно-рыжее песчаное дно, гофрированное прибоем, с лужами и протоками, в которых спасались от отлива оранжевые морские звезды. Тропинка двоилась и троилась, бежала по заросшим вереском дюнам, то взбираясь на гребень, то спускаясь в раздутые ветром котловины, где почти всегда можно было увидеть россыпи кварцевых отщепов и обожженные камни древних очагов. Слева, отмечая очередную морскую террасу, поднимался береговой откос, поросший кустарником, из которого время от времени с истошным кудахтаньем и всхлипами вырывались куропатки. Там, наверху, были мокрые тундры, болота, прикрытые пружинящей сеткой багульника, бесчисленные озерца, ручьи, холмы - и так почти без изменений до самого Баренцева моря!

Удивителен был этот прибрежный северный мир, освещенный незатухающим полярным днем. Шорохи волн о песок, редкие всполохи птиц, попискивание мышей на сухой тундре вокруг тропы… На одиноких столбах, высеребренных дождями, солнцем и ветром, оставшихся то ли от белых тоневых избушек, от амбаров-сетевок или от старого створного знака, сидели неправдоподобно большие, казавшиеся почему-то мохнатыми, белые полярные совы, словно громадные чучела, сбитые из пышного белого войлока. Иногда на краю берегового откоса бесшумно возникали огненно-рыжие, еще не сбросившие зимнюю шубу лисы. Убедившись, что мы не вооружены и никакой опасности не представляем, они втягивали воздух остренькими носами и провожали нас настороженным взглядом.

До Пялицы мы добрались уже под утро, когда, обойдя нас слева, солнце уже успело подняться довольно высоко и теперь светило прямо в лицо. И все-таки то был не день, а раннее утро! Деревня спала. Сонно, бесшумно и еще робко чертили свои пути над тундрой и берегом проснувшиеся крачки, поднимавшие днем несусветный гомон при приближении человека. Даже река казалась притихшей, и рокот порога отдавался холодно и приглушенно, вполсилы, словно под утро иссякал водный поток, еще питавшийся снежниками в далеких лесах на севере.

Курган стоял на прежнем месте. Он был таким же, каким я оставил его прошлой осенью. Оператор, несмотря на усталость, ходил вокруг него, прикидывая, откуда лучше будет вести съемку, и восхищался. Что и говорить, курган являл удивительное зрелище. В яркой тишине полярного утра он был похож на голову, выступающую из земли, с редкими прядями светлых, поднятых ветром волос, - кривыми северными березками, еще не успевшими надеть свой зеленый летний убор.

На нем мало отразились протекшие столетия. Холм сохранил свою правильную форму, разве что слегка оплыл в сторону реки. Поверхность его поросла березой и вереском, на склоне вытянулся свечкой небольшой можжевельник, а у подножия, почти по всему периметру холма, можно было заметить крупные валуны, крепившие в древности насыпь от сползания. Ни прошлой осенью, ни сейчас, рассматривая насыпь, я не испытал ни малейшего сомнения, что она создана руками человека. Осенью я сфотографировал курган с самых разных точек, и все археологи, которым я показывал снимки, - а рассматривали они их придирчиво и ревниво, - соглашались, что это, безусловно, гробница викинга.

С его вершины взгляду открывалась широкая и глубокая долина реки, где серые каменные плиты, покрытые яркими брызгами и разводами золотого - живого и черного - уже мертвого лишайника перемежались с зеленеющими луговинами и островками кустов, хранивших остатки недавней зимы. Сужаясь, долина уходила в глубь полуострова, к далекой серой щеточке леса. В сторону моря долина расширялась. Обрывались кусты криволесья, гряды холмов, и взгляд разбегался по обширной плоскости высокой береговой террасы, на которой были рассыпаны еще сохранившиеся домики Пялицы. Поодаль поднимались красно-белые антенны метеостанции; за ними к горизонту уходила морская гладь, сереющая под ветром, и там, вдали, стлались дымы невидимых глазу судов, идущих торной морской дорогой из Архангельска во все концы необъятного мира, лежащего за горлом Белого моря, за Сосновкой и Поноем…

Я стоял на кургане, впитывая в себя эту картину, физически ощущая проникающие друг в друга пласты времени. Они не сменяли друг друга, не наползали один на другой, а именно проникали, сосуществуя одновременно и не перемешиваясь. В то же время они дополняли друг друга, как этот ландшафт, почти не изменившийся за последние две-три тысячи лет, как этот курган, насыпанный десять веков назад руками людей, первых, кто начал преобразовывать эту землю киркой и лопатой, как эти дымы над горизонтом и тонкие металлические мачты над холодным морем и тундрой, с проводов которых в определенный час срываются электрические сигналы, несущие сведения о погоде и ее грядущих переменах, предупреждая людей, обитающих за многие сотни километров отсюда…

Был ли я счастлив в эти минуты? Вероятно, был. Ведь я чувствовал свою сопричастность этому миру, ощущал себя его активной, действенной частью, надеясь вернуть жизнь не только лежащему под моими ногам ч неведомому викингу, его современникам, но и современникам своим, тем, что спали в маленьких домиках над устьем реки.

Единственным тревожным сигналом в тот день прозвучало отсутствие руин, замеченных мною осенью. Не было их там, где я их видел с самолета! Плохо запомнил местоположение? Или с воздуха показалось ближе, чем на самом деле? Вместе с кинооператором, одурманенные бессонной ночью и усталостью, мы шагали по тундре, спотыкаясь о кочки, расходились, сходились, но ничего похожего на остатки земляного фундамента не могли обнаружить. Развалины жилища викингов исчезли так же, как появились… Что это было? Мираж? Обман чувств, когда зрение и сознание, внезапно стакнувшись, вдруг формируют из реальности образ предмета, который ты давно уже представил себе в нетерпеливом ожидании встречи? Не знаю, до сих пор не знаю… Но если бы я представлял, что меня ждет в ближайшем будущем!

Две недели спустя мы перебрались в Пялицу. В положенный день, разрезав косыми парусами синеву Белого моря, на рейде появился "Запад" и доставил моих помощников - студентов и десятиклассников. К раскопкам мы готовились основательно, два дня подряд очищая поверхность кургана от кустов и деревьев.

И вот наступил долгожданный день, когда лопатами, но больше ломами и кирками мы начали вгрызаться в поверхность холма, выбивая траншею и зачищая отвесную стенку, на которой должны были проступить слои, рисующие последовательность возведения насыпи. Каждый, кто участвовал в раскопках, может представить волнение, надежды и тяжесть такой работы. Насыпь совсем не походила на курганы нашей среднерусской полосы. Чем глубже мы пробивались, тем тверже становилась земля. Собственно говоря, то была не земля, а плотная, цементированная солями железа переотложенная морена с гравием, валунами, похожая и по цвету на спекшийся агломерат крицы.

Работа пьянила ребят. Они впервые попали на Север, впервые видели море, тундру, семгу, оленей, сторожко переходивших вдалеке реку… Первый день настоящих больших раскопок! Его конец казался им началом открытий. А для меня конец этого дня был концом несбывшихся надежд.

Кургана не было.

Я повторил ту же ошибку, что когда-то А. Я. Брюсов, а до него - Н. К. Рерих. Оба они копали на Соловецких островах "курганы", уверенные, как и я, в их скандинавском происхождении, и каждый раз приходилось признаваться в своей ошибке. Позднее, на острове Анзер, осматривая лабиринты, в полукилометре от берега я увидел тот самый "курган", с которого Рерих писал этюд, названный им "Памятник викингу". Другие, похожие, виднелись дальше по берегу и, подобно этому, никакого отношения к викингам не имели…