– Как красиво, – говорит Писатель. – Темнота и ничего не видно… А вы в самом деле профессор?

– Да.

– Меня зовут… – начинает Писатель, но проводник прерывает его:

– Тебя зовут Писатель.

– Гм… – говорит Профессор. – А меня как, в таком случае?

– А тебя – Профессор, – отвечает проводник.

– Меня зовут Профессор, и я профессор.

– Польщен, – говорит Писатель. – Значит, я – писатель, и меня, естественно, все зовут почему-то Писатель. Представляете, как неудобно?

– Известный писатель?

– Нет. Модный.

– И о чем же вы пишете?

– Да как вам сказать… в основном о читателях. Ни о чем другом они читать не хотят.

– По-моему, они правы, – замечает Профессор. – Ни о чем другом и писать, наверное, не стоит.

– Они не совсем правы. Писать вообще не стоит. Ни о чем. А вы – химик?

– Скорее физик.

– Тоже, наверное, скука, а?

– Пожалуй. Особенно когда долго не везет…

Туннель позади. В предрассветной темноте, озаряемая искрами от тролля, электродрезина катит по насыпи.

– А у меня наоборот, – говорит Писатель. – У меня скука, когда долго везет…

– Это кому долго везет? – осведомляется проводник. – Ты же каждый день на скачках просаживаешься.

– Уважаемый Соколиный Глаз! – провозглашает Писатель. – Мы с Профессором говорим о совсем других скачках. Мы с ним скачем всю жизнь, и это называется у нас не стипль-чез, а отражение объективной действительности, или, говоря языком профанов, поиски истины. Она прячется, а мы ее ищем. Найдем, поймаем, побалуемся и скачем дальше. Верно, Профессор?

– Моя истина, во всяком случае, не прячется, – отвечает Профессор. – «Бог хитер, но не злонамерен».

– Дьявол, – поправляет Писатель.

– Эйнштейн говорил – «бог», а имел в виду природу

– А манихейцы говорили – «дьявол», и имели в виду дьявола. Так вот ваш дьявол, может быть, и не злонамерен: он как спрятал вашу истину в самом начале один раз, так и плюнул на нее. А вы ходите и копаете – то в одном месте, то в другом. В одном копнули – ага, ядро состоит из протонов. В другом месте копнули – красота, треугольник а-бэ-цэ равен треугольнику а прим-бэ прим-цэ прим. Вы неплохо устроились. А вот мой дьявол – другое дело. Он не сидит сложа ручки. Я истину откапываю, а он в это время с нею что-то делает. И получается так, что откапывал я истину, а выкопал дерьмо. Возьмите там какой-нибудь закон Архимеда… С самого начала он был правильный, и сейчас он правильный, и всегда будет правильным. Каждый может его проверить, пожалуйста. А стоит взять какой-нибудь расписной горшок восьмого века… Да в восьмом веке в него объедки кидали, а нынче он в музее стоит и вызывает восхищение лаконичностью рисунка и неповторимостью формы, и все вокруг ахают до тех пор, пока не выясняется, что никакого он не восьмого века, а сработал его одноглазый Гур и подсунул в раскоп для сенсации… И форма у него осталась неповторимой, и рисунок лаконичный, но аханье, как ни странно, стихает…

– Ну, вы неправы, – говорит Профессор. – Вы говорите о профанах и снобах…

– Ничего подобного, – говорит Писатель. – Я говорю о горшках. Я сам двадцать лет леплю такие горшки. И поскольку я писатель достаточно известный, то они восхищают книголюбов лаконичностью рисунка и неповторимостью формы. А лет через десять придет мальчик и в простоте душевной заорет про голого короля… А через сто лет – кто его знает? – явится другой мальчик и заорет «эврика!» по моему поводу. Что, и такие случаи бывали…

– Господи, – произносит Профессор. – И вы об этом все время думаете?

– Первый раз в жизни. Я вообще очень редко думаю. Мне это вредно.

– Я имею в виду, что невозможно, наверное, писать, например, роман и все время думать, как он будет читаться через сто лет…

– Конечно, невозможно. А с другой стороны, если его не будут читать через сто лет, на кой черт его писать..

– А деньги! – со злостью замечает проводник. – Ты за него не беспокойся, Профессор, ни о чем таком он не думает. О бабах он думает, о скачках, вот и все его размышления… Истина! Ты его лучше спроси, сколько ему за строчку платят!

Пауза. Потом Профессор тихонько говорит:

– Если все это так просто, то зачем он с нами в Зону пошел?

– Тихо… – говорит проводник.

Дрезина замедляет ход. Впереди из тумана надвигается какое-то полуразрушенное станционное строение.

– Приехали. – Проводник спрыгивает на шпалы. – Отдых!

– Фу-ты! – произносит Писатель, распрямляясь. – Ну теперь-то хоть можно хлебнуть?

На газете, расстеленной поверх платформы, стоят термос с кофе, бутылка спиртного, развернуты пакеты со снедью. Все трое усердно жуют, прихлебывая из складных стаканчиков. Теперь уже совсем светло, но туман не рассеялся, он такой же густой, как и раньше, только не молочно-белый, а зеленоватый.

– Вы для меня оба новички, – говорит проводник. – Я вас в Зоне не видел и ничего хорошего от вас не жду. Вы меня наняли, и я постараюсь, чтобы вы остались живы как можно дольше, а поэтому не извольте обижаться. Церемониться некогда. Буду просто лупить чем ни попадя, если что не так.

– Только, пожалуйста, не по левой руке, – говорит Писатель.

– Почему?

– Она у меня сломана в детстве. Я ее берегу.

– А… – Проводник усмехается. – А я думал – ты левша, пишешь левой. Ладно, тогда буду по голове. Как она у тебя с детства?

– Уж очень вы с нами суровы, – говорит Писатель и тянется к бутылке.

Проводник перехватывает бутылку, накрепко завинчивает пробку и сует бутылку в карман куртки.

– Эхе-хе-хе-хе, – произносит Писатель и наливает себе кофе.

– Тихо как, – говорит Профессор. Он задумчиво курит, прислонившись спиной к борту дрезины.

– Здесь всегда тихо, – говорит проводник. – До пулеметов далеко, километров пятнадцать, а в Зоне шуметь некому.

– Неужели пятнадцать километров? – говорит Профессор. – Я и представления не имел, что можно так углубиться.

– Можно. Углублялись. Сейчас вот туман разгонит, увидишь, как они тут углубились.

Длинный скрипящий звук доносится вдруг из тумана. Все, даже проводник, вздрагивают.

– Что это? – одними губами произносит побледневший Писатель.

Проводник молча мотает головой.

– А может быть, это все-таки правда, что здесь… живут? – говорит Профессор.

– Кто? – презрительно бросает проводник.

– Не знаю… Но есть легенда, будто какие-то люди остались в Зоне…

– Болтовня это, а не легенда, – обрывает его проводник. – Никого здесь нет и быть не может. Зона это, понятно? Зона!

На протяжении этого разговора Писатель вертит головой, переводя взгляд с одного на другого. Он все еще бледен, но постепенно успокаивается.

– Я, конечно, понимаю, – говорит он, – что Зона – это именно Зона, а не лоно, не два газона и не три, скажем… э… бизона… Но на всякий случай я с собой кое-что прихватил.

– Что прихватил? – проводник уставляется на Писателя неподвижным взглядом. – Что ты там еще прихватил, чучело?

Писатель многозначительно похлопывает себя по заду.

– Дай сюда, – говорит проводник и протягивает руку.

– Зачем?

– Дай сюда, говорю!

Писатель колеблется. Выражение многозначительного превосходства сходит с его лица.

– В Зоне стрелять не во что, дурак, – говорит проводник. – Дай свою пушку.

– Не дам, – решительно говорит Писатель, но сейчас же добавляет тоном ниже: – Мне нужно, понимаете?

– Понимаю, – говорит проводник неожиданно мягко. – Только на самом деле ничего такого тебе там не понадобится. Если долбанет тебя по-настоящему, то ничего тебе уже не поможет. А если прикует тебя или, скажем, прижжет, то я тебя вытащу. Мертвого – да, брошу. Ну, а живого – вытащу. Это я тебе обещаю. Зря денег не беру. Давай.

Писатель нехотя вытаскивает из заднего кармана крошечный дамский браунинг.

– Там всего один заряд, – бормочет он. – В стволе.

– Поня-атно… – Проводник выщелкивает патрон и небрежно бросает оружие на шпалы. – В Зоне стрелять нельзя, – говорит он поучительно. – В Зоне не то что стрелять – камень иной раз бросить опасно. А у тебя? – обращается он к Профессору.

Тот берется двумя пальцами за край воротника куртки.

– У меня на этот случай ампула.. – говорит он виновато.

– Чего-чего?

– Ампула зашита. Яд.

Проводник ошеломлен.

– Ну-ну, ребята!.. Нет, это… Вы что сюда – помирать пришли? Облегчиться никто не хочет? – Он соскакивает на шпалы. – Смотрите, потом, может, и некогда будет. Или негде…

Он отходит от дрезины и сейчас же скрывается в тумане.

– А действительно, зачем вы сюда пришли? Модный писатель, вилла… Женщины, наверное, на шею вешаются гроздьями… – Профессор смотрит на Писателя, высоко задирая брови.

– Это вам не понять, профессор, – рассеянно отзывается Писатель, подбрасывая на ладони складной стаканчик. – Есть такое понятие: вдохновение. Так вот: понятие-то у меня есть, а самого вдохновения нет. Иду выпрашивать.

– То есть вы что же – исписались? – негромко говорит Профессор.

– Что? А, да, то есть у меня его никогда не было. Да это не интересно. А вы?

Профессор не успевает ответить. Появляется проводник.

– Скоро пойдем. Укладывайтесь.

Зона.

Тумана больше нет.

Слева от насыпи расстилается до самого горизонта холмистая равнина, совершенно безжизненная, погруженная в зеленоватые сумерки. А над горизонтом, расплывшись в ясном небе, разгорается спектрально чистое изумрудное зарево – нечеловеческая заря Зоны. И вот уже тяжело вываливается из-за черной гряды холмов разорванное на несколько неровных кусков зеленое солнце.

– Вот за этим я тоже сюда пришел… – сипло произносит Писатель.

Лицо его зеленоватое, как и у Профессора. Профессор молчит.

– Не туда смотрите, – раздается голос проводника. – Вы сюда посмотрите.

Писатель и Профессор оборачиваются.

Справа от насыпи тоже тянется холмистая равнина, вдали виднеются какие-то столбы, торчит искореженная конструкция высоковольтной передачи. Среди холмов видна дорога. Насыпь здесь изгибается широкой дугой, и с того места, где стоят наши герои, хорошо видна голова состава, которым доставлена была сюда когда-то танковая часть.

Но что-то случилось там, впереди: тепловоз и первые две платформы валяются под откосом, несколько следующих стоят на рельсах наперекосяк – танки с них сползли и валяются на боку и вверх гусеницами на насыпи и под насыпью. Несколько машин удалось, видимо, благополучно спустить под насыпь: видимо, их даже пытались вывести на дорогу, но до дороги они так и не дошли – остались стоять между дорогой и насыпью небольшими группами, пушками в разные стороны, некоторые вросшие в землю по самую башню, некоторые наглухо закупоренные, а некоторые – с настежь распахнутыми люками.

– А где же… люди?.. – тихо спрашивает Писатель. – Там же люди были.

– Это я тоже каждый раз здесь думаю, – понизив голос, отзывается проводник. – Я ведь видел, как они грузились у нас на станции. Я еще мальчишкой был. Тогда все думали, что это пришельцы нас завоевать хотят. Вот и двинули этих… Стратеги… – Он сплевывает. – Никто ведь не вернулся. Ни одна душа. Углубились. Ну ладно. Значит, общее направление у нас будет вон на тот столб… – Он протягивает руку, указывая. – Но вы на него не глядите. Вы под ноги глядите. Я вам уже говорил и скажу еще раз. Оба вы – дерьмо. Новички. Без меня вы ничего не стоите, пропадете, как котята. Поэтому я пойду сзади. Идти будем гуськом. Путь прокладывать будете по очереди. Первым пойдет Профессор. Я указываю направление – не отклоняться, вам же будет хуже. Бери рюкзак.

Профессор поднимает на плечи рюкзак.

– Так, Профессор, первое направление – вон тот белый камень. Видишь? Пошел, – приказывает проводник.

Профессор первым начинает спускаться с насыпи. Отпустив его на пяток шагов, проводник командует.

– Как тебя… писатель! Пошел следом!