Михаил Абрамович Гершензон

Робин Гуд

БАЛЛАДА О ГЕРШЕНЗОНЕ

(Вместо предисловия)

Немало песен и баллад сложили в средневековой Англии про веселого Робин Гуда, защитника угнетенных. Под протяжное гудение волынки на зеленых полянах их исполняли глимены — странствующие музыканты. Народ узнавал из этих песен о вольном Шервудском лесе, о метких лучниках, притаившихся в заповедных чащах, о том, как боролись они за правое дело с феодалами, шерифами и жадными монахами.

— Пой, добрый глимен, пой, — просили слушатели, и странствующий музыкант пел еще и еще о новых похождениях храбрых стрелков славного Робина.

Когда вы закроете эту книгу, вам покажется, что вы слушали песню глимена, хотя исполнена она была не стихами, а прозой.

Однако пропел эту песню совсем не глимен, и не было в руках у него протяжной волынки, и жил он не в средневековой Англии, а в России, в Москве, в сороковых годах нашего столетия.

Звали его Михаил Абрамович Гершензон, и был он книжный человек — переводчик, писатель, редактор, работавший до Великой Отечественной войны в детском издательстве.

Зиму и лето он ходил в белых рубашках с широким отложным воротником и открытой шеей, как на портретах у Байрона и Шелли, английских романтиков, которых любил и чьи стихи переводил на русский язык.

Длинен список его работ. Даже неполный, он заключает в себе более пятидесяти названий повестей, стихов, рассказов и переводов.

Это Михаил Абрамович Гершензон познакомил советских ребят с их любимцем братцем-кроликом. Это он перевел и обработал «Сказки дядюшки Римуса».

Гершензон рассказал о замечательном русском писателе — сатирике Салтыкове-Щедрине — и о французском естествоиспытателе Фабре. Он создал книгу по истории картофеля. Да-да, у обыкновенной картошки была увлекательная история! Всех книг Гершензона не перечислишь.

Он знал английский, французский, немецкий языки, итальянским владел настолько блестяще, что читал в подлиннике «Божественную комедию» великого Данте.

На фронте Михаил Абрамович Гершензон стал военным переводчиком. Да, есть такая профессия: военный переводчик. И занимались ею гражданские, штатские люди, вот такие же «книжные черви», как Михаил Абрамович Гершензон. Он присутствовал при допросах пленных, иногда допрашивал сам.

Но писатель-романтик не укладывался в штабные рамки. Он стремился вперед, туда, где решались судьбы маленьких и больших сражений, потому что известно, что большое складывается из малого. Сколько рапортов написал Михаил Абрамович с просьбой послать его на передовую!

В каждом настоящем детском писателе сидит мальчик, подросток, читатель его книг. А Михаил Абрамович навеки оставался романтиком в белой рубашке с открытым воротом… И даже когда родина потребовала от него закрыть шею солдатским подворотничком, надела на него портупею, он не ушел от романтических представлений.

Представьте себе жестяной рупор, такой, каким пользуются моряки или затейники на эстраде. С рупором в руках шел он к самому переднему краю наших расположений и кричал немцам то, что впоследствии стало их судьбой. Вместе с ним туда шли его «ученики» — ребята, окончившие десятилетку, в школе проходившие, именно только проходившие, немецкий язык и теперь обучавшиеся у него правильному, но школьному произношению.

— Нет, нет, не так, говорите с придыханием, как украинцы произносят: «Гаврила», «господи». Попробуем снова. Еще раз. Не «генде гох», а «хендэ хох»…

И нередко немцы действительно поднимали свои «хендэ», если не сейчас же, немедленно, то потом. Но чаще в ответ на «концерт» — а это и называлось у Михаила Абрамовича «концертом»- били их минометы. Фашисты стреляли туда, откуда неслись усиленные рупорами голоса, чисто и раздельно произносившие немецкий текст. Ученики Михаила Абрамовича делали заметные успехи, сейчас они вкладывали в это всю ненависть к врагу, всю силу, всю обиду и жажду мести за сожженные дома, за разрушенные города, за уничтоженную мирную, созидательную жизнь.

На войне Михаил Абрамович провел всего один год. За это время и он сам сильно изменился и все вокруг него преобразилось необыкновенно. Из мирного человека он стал солдатом. И умер как солдат, как офицер — в бою.

Случилось так, что в батальоне убили командира. Тогда Гершензон вытащил из кобуры свой парабеллум и крикнул громче, чем кричал в рупор немцам:

— Батальон, слушай мою команду! Вперед! За мной! За мной!

Это был призыв Робин Гуда, романтические слова молодости Михаила Абрамовича, ее порыв, ее стремление, ее слава и ее доблесть. И батальон пошел следом за новым командиром, за мужественным человеком, за глименом и Робин Гудом одновременно. Но пулеметная очередь остановила его движение. Он был ранен в живот и в руку… Однако Михаил Абрамович не чувствовал боли, слишком высоким был его взлет; и здесь же, на поле боя, он написал прощальное письмо жене и сыновьям:

«…Мне не жалко смерти. Я умер в атаке, ранен в живот, когда поднимал бойцов, это вкусная смерть…»

Обо всем этом на страницах одного из томов «Литературного наследства», посвященного писателям на фронтах Великой Отечественной войны, рассказал фронтовой друг Михаила Абрамовича — писатель Теодор Гриц.

Мне хотелось бы, чтобы, читая эту книгу о Робин Гуде, слушая песнь советского глимена о нем, вы не забывали об ее авторе, таком неотделимом от самого героя старинных английских и шотландских баллад.

И. Рахтанов

ГЛАВА ПЕРВАЯ

О трех святых отцах и милосердии божием

Двенадцать месяцев в году,

Двенадцать, так и знай!

Но веселее всех в году

Весёлый месяц май.

Двенадцать, но самый весёлый — май! Зелёным шумом полны леса, по самый зелёный лес в Шотландии — Шервудский лес. Дождь обрызгал листву дубов, солнце торопится высушить землю, а в сырой прохладе лопается за жёлудем жёлудь, гонят кверху ростки остролист и чертополох, пробивая зелёными стрелами рыхлую прошлогоднюю прель.

По узкой лесной тропе, то и дело пригибая головы и стряхивая с ветвей дождь радужных капель, ехали два всадника. Копыта лошадей глубоко уходили в разбухшие листья, мох и молодую траву.

Птицы звонко пересвистывались над головами путников, словно потешались над неуклюжей посадкой толстенького, который трусил впереди. Он болтался в седле из стороны в сторону, так что распятие подпрыгивало у него на груди. Капюшон его плаща сполз на затылок, открыв дождевым каплям и солнечным лучам блестящую круглую, как тарелочка, тонзуру.

Второй всадник, ехавший следом за ним, посмеивался, глядя, как короткие ножки его спутника беспомощно ловят подтянутые к самой луке седла стремена. Он одет был в такой же плащ, и такое же распятие висело у него на груди. Только поверх плаща и спереди и сзади нашито было по большому кресту.

Не только по этим крестам можно было узнать в нём крестоносца: он сидел на коне прямо, чуть-чуть подавшись назад, и даже монашеский плащ не мог скрыть его могучего роста и широких плеч. Это была посадка воина, привычного к седлу и к дальним походам.

— Подле острова Корсика, — говорил крестоносец, спокойно покачиваясь в седле, — подле острова Корсика водятся рыбы, которые, выскочив из моря, летают по воздуху. Пролетев около одной мили, они снова падают в море. Однажды Ричард Львиное Сердце приказал подать обед на палубе, и одна из таких летучих рыб упала на стол прямо перед королём…

«Так, так», — постучал дятел, повернув головку и недоверчиво посматривая на крестоносца.

Но тот продолжал:

— Диковинная рыба также камбала. Вы знаете, отец приор, это рыба великомученицы Агафьи.

Маленький всадник придержал лошадь.

— Почему же вдруг святой Агафьи, каноник? Я слыхал, что камбала — это рыба богоматери. Говорят, что пречистая однажды пришла к рыбакам, которые вкушали от этой рыбы, и сказала им: «Накормите меня, потому что я — матерь божия». Но рыбаки не поверили и стали смеяться над нею. Тогда святая дева протянула руку к-сковородке, на которой лежала наполовину съеденная рыба, и половинка рыбы ожила и запрыгала на сковородке. С тех пор камбалу и зовут рыбой богоматери. А при чём тут святая Агафья?

— Не верьте, отец, — ответил каноник, — Такие басни выдумывают люди, которые не видели света и всю жизнь просидели в своём приходе. Я знаю совершенно точно, что камбала — это рыба святой Агафьи. Когда мы покинули Сицилию, нам случилось пройти мимо огненного острова Мунтгибель. Когда-то он изрыгал столько пламени, что возле него высыхало море и огонь сжигал рыбу. И однажды большой огонь вырвался из жерла горы Мунтгибель и двинулся к городу Катанаму, где почивали чудотворные мощи блаженной Агафьи. Тогда жители города Катанама стеснились вокруг её гробницы и выставили её плащаницу против пламени. И огонь возвратился в море и высушил воду на расстоянии одной мили и сжёг рыбу. Немногие из рыб спаслись полусожженными — от них произошла камбала, рыба блаженной Агафьи… Что с вами, святой отец?

Маленький всадник так резко остановил свою лошадь, что конь каноника ткнулся мордой в её круп. Отец приор испуганно вглядывался в лесную чащу, словно увидел в кустах жимолости страшное чудовище.

— Что с вами, отец приор? — повторил свой вопрос каноник, убедившись, что ни справа, ни слева от дороги не видно ничего угрожающего.

— Скажите, каноник, — прошептал маленький всадник, — ведь это… ведь в этих лесах скрывается Робин Гуд?

Лёгкая тень пробежала по лицу крестоносца: может быть, просто птица пролетела между ним и солнцем, может быть, ветка, качнувшись, уронила на него прохладу.

— Ну и что же? Надеюсь, вы не боитесь жалкого разбойника, отец приор?

Очень тихо, точно опасаясь, как бы соседние дубы не услышали его слов, маленький всадник ответил:

— Боюсь, дорогой каноник. Вы ведь знаете, я не из храбрых. И потом, вы слыхали, что говорил аббат в монастыре святой Марии? Они чаще всего нападают на нас, беззащитных служителей церкви.

— Хотел бы я встретиться с этим хвалёным разбойником! — сказал каноник. — Не думаете ли вы, что он страшнее сарацин? Оставьте заботу, отец приор. Вот эта кольчуга, — при этих словах крестоносец распахнул свой плащ, — вот эта кольчуга отразила тучи стрел под стенами Иерусалима, а этот меч, — тут он выдернул наполовину из ножен короткий меч, — будет вам такой же верной защитой, какой был королю Ричарду на Аскалонских полях.

Дёрнув поводья, каноник объехал лошадь своего спутника и решительно двинулся вперёд. Отец приор потрусил за ним, стараясь не отстать ни на шаг. С полчаса они ехали молча.

Мало-помалу лошади ускоряли шаг; солнечные сетки гораздо быстрее скользили теперь по лицам всадников, непочтительные ветви задорнее сбрасывали на путников пригоршни алмазов, и распятие все яростней колотилось на груди неумелого ездока.

Деревья расступились, и лошади пошли рядом, голова к голове.

Отец приор оглянулся через плечо и прошептал:

— Вы знаете, каноник, почему я боюсь Робин Гуда? В день святого Климента убежал у меня ослушный виллан, Клем из Клю. Прошёл слух среди моих людей, будто он ушёл к разбойнику в Шервуд. Плохо придётся мне, если я встречу его в лесу.

Горелый пень в сумраке леса часто прикидывается человеком, опустившимся на колени, а хитрые дрозды пересвистываются и вовсе разбойничьими голосами…

— Хотел бы я знать, о чём думает лорд шериф, — громко сказал крестоносец. — И что ему стоит прислать сюда десяток хороших солдат! Будь я на его месте, через три дня голова разбойника болталась бы на рыночной площади в Ноттингеме!

— Тише, тише, каноник, не искушайте провидение. А я так думаю, что шериф ничего тут не может поделать. Ведь у Робин Гуда нора — под каждым кустом. Поди-ка его поймай, когда каждый виллан, каждый раб готов отдать ему свою шкуру на сапоги и в беде поминает прежде его, а потом уж святую деву.

Теперь то одна лошадь, то другая забегала вперёд, и всякий раз отставшей приходилось нагонять свою соседку.

— Да не спешите вы так, отец приор! — воскликнул наконец каноник, заметив, что его спутник окончательно выбился из сил. — Если вы будете так сильно болтаться в седле, у вас непременно лопнет подпруга. Бросьте поводья, пусть лошади отдохнут. Я не рассказывал ещё вам, как мы встретились в Средиземном море с кораблём сарацин?

Лошади пошли шагом; после быстрого бега они продолжали носить боками, шерсть на груди у них потемнела от пота.

Каноник перекинул ногу через седло и сел боком, обернувшись к своему спутнику.

— Завладев островом Кипром, мы двинулись к Аккре. Близ этого города мы заметили сарацинский корабль. Борта его были выкрашены зелёной и жёлтой краской, три высокие мачты уходили под облака. Мы узнали потом, что на этом корабле сарацины везли оружие всякого рода — пращи, луки, копья — и двести штук самых ядовитых змей на погибель христианам. Тучи стрел посыпались на нас. Наши галеры окружили корабль со всех сторон, но ничего не могли сделать. Король Ричард кричал изо всех сил: «Неужели вы дадите врагу уйти невредимым? Так знайте же: вы будете повешены тут же на мачтах, если сарацины уйдут живыми!»

Маленький всадник бросил восторженный взгляд на крестоносца, потом украдкой скользнул глазами по зарослям справа и слева от дороги и продолжал слушать рассказ.

— Эти слова придали нам храбрости, — рассказывал каноник. — «Смелее, воины Христовы!» — крикнул я. Мы накинули верёвки на руль вражеского корабля и по этим верёвкам взобрались на борт. Многим сарацины отрубили руки, многих сбросили в море. «На нос!» — крикнул я, расчищая мечом дорогу. Все мои товарищи пали, прославляя имя господне. И я очутился один на носу корабля. Десяток кривых сабель…

Вдруг лошади стали.

От неожиданного толчка крестоносец, сидевший в седле боком, едва не упал.

Посреди дороги, протянув руку вперёд, стоял монах в изорванном, заплатанном плаще.

— Святые отцы, подайте нищему служителю Христову! — послышался голос из-под капюшона. — За весь день мне никто не подал ни фартинга на ужин.

Услышав смиренные слова, маленький всадник облегчённо вздохнул. Лицо его, мгновенно ставшее белым, снова оживилось. Он сунул было руку в кошель, когда крестоносец крикнул:

— Проваливай с дороги, монах! Нашёл у кого просить — у нищих служителей церкви! Нет у нас ничего, ступай своей дорогой.

Каноник тронул поводья и проехал мимо нищего. Но нищий догнал его одним прыжком. Сильной рукой он схватил лошадей под уздцы и остановил всадников.

— Святые отцы, — сказал он тихим, спокойным голосом, — неужели мы не заслужили у господа бога нескольких золотых монет! Братие, преклоним колена и воззовём к милосердию божию. Может быть, господь услышит нашу молитву и ниспошлёт нам от щедрот своих на пропитание.

Каноник положил руку на рукоять меча. Но монах заметил это движение. Он тряхнул головой, и капюшон упал ему на плечи. Молодое, румяное лицо оказалось у монаха. Русая бородка, ровные белые зубы под задорными завитками усов. Крестоносец поспешно слез с коня. Его маленький спутник стоял уже на коленях, сложив руки на груди для молитвы. Неловко подгибая длинные ноги, каноник опустился рядом с ним. Тут и монах преклонил колена.

— Ну, братие, — сказал он, — вознесём молитву к престолу всевышнего. Повторяйте за мной: «Господи боже, внемли смиренным рабам твоим…»

Святые отцы перекинулись быстрым взглядом.

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — дрожащим голосом прошептал приор, подняв глаза к небу, заслонённому яркой зеленью дубов.

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — торопливо прошептал за ним каноник.

— «…и ниспошли нам на пропитание…»

— …и ниспошли нам на пропитание…

— «…золота…»

Не смея повернуть голову, маленький путник искоса посмотрел на крестоносца. Тот, втянув голову в плечи и согнув дугой могучую спину, повторял побелевшими губами:

— …золота…

— «…елико возможно больше!» — громко воскликнул нищий монах, вскакивая на ноги.

— …елико воз-змо-жно… больше, — холодея от страха, прошептали святые отцы.

— Отлично, братие! — сказал нищий. — Вы хорошо молились — видать, от чистого сердца. Уж, верно, господь услышал нашу молитву. Давайте же, братие, осмотрим карманы наши и поделим по-братски всё, что послал нам всевышний. Начну-ка я первый.

Лукаво посмеиваясь, нищий монах обшарил свои карманы.

— Гм! Видно, я грешен перед господом богом: у меня в карманах ничего не прибавилось после молитвы.

— И… и у меня ничего не прибавилось! — в один голос ответили святые отцы.

— Разве? А мне почудился звон. Ведь у вас ничего не было прежде, ни фартинга? Сдаётся мне, всё же молитва наша дошла до престола господня. Посмотрим, посмотрим, чем подарило нас милосердие божие… О! Да тут и впрямь что-то есть!

Так воскликнул нищий монах, вытаскивая из кармана крестоносца туго набитый кошель.

— А теперь у вас, святой отец!

Второй кошель, не менее пухлый, упал на траву рядом с первым.

Под пристальным взглядом нищего крестоносец скинул на землю свой плащ, разостлал его пошире и высыпал на него две пригоршни звонких монет. Он безропотно разделил их на три равные части.

— Блажен, кто верует! — воскликнул монах, сгребая с плаща свою часть золота. — Возблагодарим господа за милосердие его!