Ван Гариц вернул девушке зеркальце и не сказал ничего. Отметил лишь про себя, что в других деревнях девки не носят с собой тяжёлых серебряных зеркал. Богато живут огнёвцы, попросту кичливо, и взять с них можно много. Не зря он сюда приехал.

Под вечер Павий поднялся и выбрался на воздух. Старательно дышал, растирал грудь, пил старухины отвары, а, выбрав минуту, шепнул Гарицу:

— К завтрему встану на ноги, и утечём. Тут деревня близко должна быть, не догонят...

К утру угар и впрямь отошёл, Павий начал дышать полной грудью, хотя и хрипел напоказ, изображая калеку. А незадолго до полудня они бежали. Собственно говоря, побегом это назвать было стыдно, поскольку двое караульщиков позорнейшим образом упустили беглецов, а больше, как оказалось, их действительно никто не сторожил. Словно бы прогуливаясь, ван Гариц и Павий подошли к границе росчисти и шмыгнули в кусты. И никто не закричал сполох, никто не кинулся в погоню. Ван Гариц даже испытал нечто вроде разочарования, мужики и тут показали, что не воспринимают сеньора всерьёз.

Росчисть, на которой поместили пленников, оказалась одной из ближайших к деревне и не слишком скрытной; оттуда вела хорошо пробитая тропа. Ещё одно доказательство глупости мужиков, сами они, никому не нужные, забрались в жуткую чащобу, а знатных пленников, которых будет искать вся страна, поместили около деревни, где их отыщут наверняка.

Самого графа предусмотрительная осторожность не покидала ни на секунду, так что, завидев деревню, он не выскочил на тропу и не кинулся к домам, скликая на помощь дружину. Беглецы продолжали пробираться крадучись, держась мест с густым подлеском, что и позволило остаться незамеченными.

Деревня была пуста. Ни ван Мурьена, ни единого солдата. Более того, часть жителей уже вернулась на родные пепелища; несколько мужиков растаскивали обугленные брёвна от двух крайних домов, до которых таки достал лесной пожар, еще какие-то люди обходили остальные дома, видимо подсчитывая убытки от постоя. И нигде никаких следов сражения, ничего, что указывало бы на гибель войска.

Вывод мог быть только один: дядюшка настолько перепугался разрастающегося пожара, что позорно бежал, а солдаты, разумеется, с готовностью последовали за ним. В такое было нетрудно поверить, об огнёвских палах рассказывали много чудес, и при виде пламени солдатами и впрямь могла овладеть паника, тем более что ни ван Гарица, ни младшего командира Павия в деревне в эту минуту не случилось.

Ван Гариц не стал тешить себя мыслью, как именно он поступит с трусами, для подобных размышлений найдётся время потом, а сейчас нужно выбираться из неприятного положения. Рассчитывая быстро добраться к своим, они не путали следов, и всякий охотник легко отыщет их. Особенно, если у лесовиков есть собаки...

Деревню они обошли по большой дуге, причём часть пути пришлось пробираться местами, где два дня назад прошёл пал, едва не погубивший их. Ван Гарицу раньше не доводилось бывать на свежих выгарях, и зрелище погибшего леса неприятно поразило его. По незнанию представлялось пустое место, засыпанное угольями и золой, нечто вроде не вычищенного камина, раскинувшегося на день пути, но оказалось, что лес никуда не делся, он просто умер. Большие деревья остались стоять, они повалятся лишь через два-три года, когда подгниют корни. Подлесок частично сгорел, частично повалился, образовав мешанину стволов и сучьев. От того, что огонь проредил заросли, дорога не стала более проходимой, напротив, покосившиеся опалённые стволы сплелись столь причудливо, что между ними не прополз бы и хорёк. Еловые лапы торчали во все стороны, на конце каждой, лишённой хвои веточки сидел крошечный уголёк, оставлявший чёрный штрих на лицах и руках незваных гостей. К тому времени, когда ван Гариц и Павий выдрались из горелых зарослей, они были разрисованы словно маскарадные черти. Грязный пот стекал по лицам, комары и гнус кружили вокруг голов. Вот уж кого и пожар не берёт!

Единственное, что могло теперь спасти эти места: мужицкий топор. Растаскивать завалы, недогоревшее пилить на дрова, пережигать в уголь, пусть даже хищнически, как нерадивые жители Пашинской пущи. И тогда лет через сорок на погорелом месте появится здоровый молодой лес.

Теперь, когда самое опасное было позади, ничто не мешало ван Гарицу строить планы в отношении мятежного селения. Вернуться с большим отрядом, да и на будущее держать в Огнёве постоянный гарнизон. Плюс к этому пригнать сотни две лесорубов: расчистить завалы и выгари, чтобы на два полёта стрелы от ближайшего дома не росло ни кустика. Пусть первое время кабанят лес как хотят — плевать! Главное, что огнёвцы уже не смогут избавляться от пришельцев своим излюбленным способом. Пожаров здесь больше не будет никогда.

А если огнёвские строптивцы не вернутся в свои дома... хотя, куда они денутся? Пусть две-три семьи, но вернутся. Вот их он поставит мастерами, десятниками над пашинскими рукосуями. Не наказывать, а напротив, возвысить. Тогда и остальные поползут из лесу. И останутся дикие огнёвские вольности только в сказках, над которыми не властен даже господин граф.

— Ваше сиятельство! — позвал сзади Павий. — Передохнуть бы...

Старый вахмистр и впрямь был нехорош. В пожаре ему досталось сильнее, чем Гарицу, как следует оправиться от угара он не успел, а теперь вынужден целый день то бежать, то продираться сквозь завалы, то ползти на четвереньках. Другой бы уже давно взмолился о пощаде, а то и просто упал бы без сил.

— Хорошо, — согласился Гариц. — Выбирай место для ночлега.

— Чего выбирать-то? Полянка, где вы браконьера изволили судить, совсем рядом. Там и сухо, и ключик неподалёку, и от сторонних глаз укромно.

Через пару минут они вышли на знакомую поляну. Как и в прошлый раз, им предстояла холодная ночёвка, но тогда они опасались вспугнуть сторожких лесовиков, а сейчас боялись погони. Из охотников они превратились в дичь, а в остальном, кажется, ничто не изменилось.

Павий со стоном опустился на лапник, так недавно нарезанный его подчинёнными.

— Спи, — приказал ван Гариц. — Первую смену буду караулить я.

Павий уснул практически мгновенно. Ван Гариц сидел неподвижно, вглядывался в медленно сереющую полутьму леса. Потом скинул суконную, с меховым подбоем бекешу и укрыл Павия. Старое правило: кто спит — должен быть в тепле, кто на часах — может и помёрзнуть. Вот только не думал, что когда-нибудь ему, графу ван Гарицу, придётся применять это правило по отношению к старому больному солдату.

Ночь выдалась нежаркой, в одном камзоле и впрямь было прохладно. Ван Гариц некоторое время сидел, затем встал, походил кругами, стараясь размять ноги, разогнать по жилам застоялую кровь, согреться если не едой и платьем, то хотя бы движением. И замер, услышав, как через чащу идёт человек. Шагает сквозь ночной лес как по собственному дому, беспечно, ничуть не скрываясь, и едва ли песенку не насвистывает.

Это равно могла оказаться ловушка и встреча с беспечным растяпою, у которого можно разжиться сведениями, какой ни на есть едой и если не оружием, то, по меньшей мере — ножом, без какого даже растяпы в лес не ходят. Вот только если лесовики поймают их после встречи с растяпою, то укатают уже не на ближние выжиги, а прямиком в угольную яму. И при этом будут считать себя правыми.

Поколебавшись мгновение, Гариц решил предоставить выбор случаю. Пройдёт гулёна мимо беглецов — его счастье, наткнётся на спящего Павия — тут уж не взыщи. Хотя, судя по лёгкости передвижения, встречный отлично видит в темноте и, значит, вполне может обнаружить стоянку.

Все эти длинные размышления заняли от силы пару секунд, а затем шаги смолкли, и знакомый голос сказал:

— Вот вы где. Я так и думала, что найду вас здесь.

К такому варианту ван Гариц не был готов и стоял молча, ничего не предпринимая. Золица подошла ближе, протянула какой-то длинный предмет, в котором Гариц на ощупь опознал охотничье копьё.

— Вот рогатина ваша. Что ж вы ушли без вещей, без оружия?.. Даже на дорогу с собой ничего не взяли. Я должна тащить, да?

Следом опешивший граф получил узелок с какой-то снедью, два охотничьих ножа и две фляги, в одной из которых бултыхались остатки вина. Фляги и ножи они специально оставили в балагане на видном месте, как доказательство того, что не сбежали, а находятся где-то рядом или, в крайнем случае, заблудились по незнанию. Такая немудрящая хитрость должна была хотя бы на час отсрочить погоню. Теперь брошенные вещи нагнали их на полпути.

— Копья было два, — глупо произнёс ван Гариц. — И луки...

— Не нашли, — коротко ответила Золица. — Должно полагать — сгорели.

Теперь, ощущая в руках надёжную тяжесть копья, ван Гариц мог вести себя уверенней. Вот только к чему эту уверенность применить?

— Ты что же, — спросил он, — специально в такую даль шла, чтобы всё это вернуть?

— Вот ещё... — фыркнула девушка. — Это я на всякий случай захватила. У меня здесь силки стоят. Одну ловушку вы спортили, а остальные целы. Проверить надо.

Даже сейчас девица считала себя вправе браконьерствовать в чужом лесу! Впрочем, на такую мелочь не стоило обращать внимания. Запомнить и забыть до поры.

Граф опустился на выпирающий из травы камень, радуясь, что никакое кошачье зрение не позволит собеседнице рассмотреть его чумазую физиономию и совершенно не графский вид. Золица отгребла в сторону часть лапника, в изобилии нарезанного солдатами во время прошлой ночёвки.

— Костерок затеплю. Товарищ твой всё равно проснулся.

Солдата она называет товарищем благородного графа! Хотя, впрочем, сейчас так оно и есть. Если они не будут товарищами во время этого похода, то никуда не дойдут. Общая беда уравнивает.

— Меня удивляет, — произнёс ван Гариц, — что вы так легко позволили нам уйти.

— Я предлагала тебе остаться. Ты сам не захотел.

И опять молодому графу было не избавиться от ощущения, что он чего-то не понимает. Словно они говорят на похожих, но разных языках.

— Скажи, — спросил он, — зачем вы подожгли лес? Я же обещал, что не буду взыскивать прошлые долги и наказывать за прошлые вины.

— Это мы подожгли лес?! Это вы подожгли лес! Не ты именно, но двое ваших. Под утро выбрались в чащу, где позалето смерч вывал устроил, да и подпалили бурелом. Никто ничего понять не успел. Мы же не знали, что они за этим идут, полагали, что к вам на засидку, добычу помочь нести. Знали бы, что они замышляют, головы бы им не сносить за такие шалости.

— Вот как? — скрипуче произнёс граф. — И что, сможешь шалунов опознать?

— А чего их опознавать? Их тут всё равно нету, они вместе со всем отрядом ушли. Солдаты собрались ещё с вечера, а сбежали, едва дымом запахло. Потому и остались целыми.

— Понятно... И всё-таки, опознать сможешь?

— Ну, один-то приметный: росточка небольшого, чернявый и плешь на макушке. Больше среди ваших плешивцев вроде бы нет. А второй — обычный, средних лет, с усами.

— Так... — протянул ван Гариц, тщетно стараясь вспомнить имя дядюшкиного слуги и камердинера. Кроме этого человека больше плешивых в отряде и впрямь не было, если, конечно, не считать Павия, у которого волосы сохранились только за ушами и на затылке. — Плешивого я, кажется, знаю.

— Браск, — подсказал Павий, который и впрямь проснулся при первых же звуках разговора, но лишь теперь решился напомнить о себе. Вахмистр поднялся и присел к разгорающемуся костерку.

— Точно, Браск, — согласился ван Гариц. — А остальной отряд, получается, к утру уже был собран?

— И лошади осёдланы, — подтвердила Золица, — и мешки уложены, и нашего добра кое-что прихвачено.

— Что скажешь? — повернулся ван Гариц к Павию.

— Измена, — коротко ответил старый служака.

— Зачинщик кто? — вопрос был задан скорее для порядка.

— Я человек маленький. Не мне судить.

Что ж, это верно. Судить заговорщиков ван Гариц будет сам. И каждому воздаст по заслугам.

— Значит, Браск и второй, с усами, пытались меня сжечь, — подвёл итог ван Гариц. — А остальные были готовы к тому, что я не вернусь с охоты. Ты сообщила очень интересные сведения, я благодарен тебе. Я... — ван Гариц запнулся на мгновение, раздумывая, как бы наградить крестьянку. — Я дозволяю тебе беспрепятственно ставить силки в моих лесах. Я прикажу, чтобы тебя никто не смел трогать.

— А ты, если хочешь, можешь охотиться в нашем лесу, — простодушно ответила Золица. — Тебя тоже никто не тронет.

Она так ничего и не поняла! При виде столь сокрушительной наивности ван Гариц не выдержал и расхохотался. Павий тоже заухмылялся в густые усы, а следом рассмеялась и девчонка.

На рассвете Золица ушла проверять свои, отныне разрешённые, капканы, а ван Гариц и Павий отправились в путь, уже не опасаясь мести лесовиков, но зато не зная, какой приём ожидает их дома.

Идти по тропе оказалось не в пример быстрее, нежели проползать густой чащей, так что, хотя путники двигались пешком, но довольно быстро достигли границ Огнёвской пущи. Собственно говоря, здесь была граница леса, а никакой административной границы не было. По обе стороны незримой полосы тянулись земли графства, и даже неугомонный Райбах не пытался на них претендовать. Не было по опушкам леса ни таможен, ни воинских застав, никакого начальства, кроме волостных и деревенских старост, сюда не наезжали чиновники и вербовщики рекрутов, словно само государство истончалось, соприкасаясь с огнёвскими чащобами. Какая уж тут граница. И всё же, граница была, всякий сиволапый мужик очень хорошо её чувствовал. Равнинные жители боялись Огнёвской пущи пуще огня. Лесовики, почитавшиеся среди пахотных крестьян колдунами, а то и оборотнями, в случае надобности ездили в графские деревни и на ярмарки, а вот к ним охотников ходить не было. Не то чтобы гинули смельчаки, а просто не приживались в лесу. Даже Пашинских боров, где обитал самый каторжный люд, опасались меньше. Было чему удивляться — земли считаются своими, но действие всякого закона прекращается на меже последней пахотной деревни. Дальше можно идти только с оружием в руках, а потом спасаться, теряя войско в огненной круговерти, которую сами же выпустили на волю.

И всё-таки, новшества пришли и сюда. Неожиданно оказалось, что не признанная властью граница охраняется. Ван Гариц и Павий шли накатанной тропой, по которой в добрые времена ездили повозки с углем и всяким местным товаром. Обычно лесные тропы при выходе к полю становятся торней, поскольку деревенские жители не упускают случая забраться в лесные угодья с невинным лукошком, сенной волокушей, а то и с топором или иной браконьерской снастью. Но здесь только густели по обочинам заросли крапивы и чистотела. Наконец, знаменуя близость деревни, показалась первая прокошенная обочина. И тут, Павий предостерегающе поднял руку и, пригнувшись, попятился за поворот. Гариц немедленно последовал за ним и, лишь когда вахмистр остановился, спросил:

— В чём дело?

— Секрет впереди засел, — одними губами ответил Павий.

Чем-то происходящее напоминало недавнюю историю, когда весь отряд бежал от оборзевшего лешака, но теперь ван Гариц не возмущался и не твердил, что он на своей земле и в своём праве. Хорошо, если засада окажется против едущих на ярмарку лесовиков, но все же следует предполагать, что это дело предательских рук. Наверняка дядюшке очень не хочется, чтобы чудом уцелевший государь объявился хотя бы и в самой дальней из деревень. Опять же, и простым бандитам в руки попасть приятного мало.

Теперь Гариц и сам видел, что впереди обустроен секрет: крапива по самой обочине срублена, чтобы открыть дальний обзор, на тропе в хитром беспорядке разбросаны тонкие хворостинки и ломкие сухие бурьянинки. Посмотреть — косарь недовольно откидывал лезущее под косу быльё, а на деле — тоже ловушка: хочешь, не хочешь, а идя по хрусткому, шумнёшь и даже в ночи себя обнаружишь. Хорошо, что рядом Павий, который на таких засидках зубы съел, а то попался бы граф прямиком в лапы караульщикам.

Секрет было решено обойти стороной, что Павий выполнил с блеском. Ван Гариц не протестовал, когда пришлось двигаться ползком. На войне случается делать и не такое. Истинное величие состоит в том, чтобы суметь подняться.

Впрочем, идти словно воры по собственной стране они тоже не собирались. Рано или поздно нужно будет объявиться и придать делу об измене законный ход. Раз устроены пикеты, значит, где-то поблизости должно быть и солдатское начальство. И там можно начинать политические игры.

Удивительное дело, вроде бы нет на свете ничего серьёзнее государства, но искусство управления им сродни азартной игре — кто кого переиграет, тот и окажется прав!

Выделенный для охраны пущи гарнизон лагеря не разбивал, а привычно расположился на постой в избах ближнего посёлка, потеснив, а то и просто погнав долой недовольное мужичьё. Гарнизонные офицеры, как было известно ван Гарицу, тоже выказывали неудовольствие такой практикой, поскольку сиволапые, даже те, что позажиточней, словно нарочно строились тесно и нищевато, так что выбрать для штаба лучшую избу бывало непросто. И только в Огнёве избы рубились как на подбор: большие и светлые, каких нигде в графстве больше не сыскать. Зато в этой, почти лесной деревеньке с не запомнившимся названием, не нашлось ни одного приличного дома, и солдаты расположились в крайних к лесу избах, где хотя бы уличной грязи поменьше, да на пост идти не так далеко.

Ван Гариц и Павий подкрались достаточно близко, чтобы разглядеть часового, который маялся возле одной из деревенских развалюх. Значит, там и обитает начальство, туда и следует идти. А дальше уже играть на недовольстве гарнизонной службой, давить на чувство долга и вообще, действовать по обстоятельствам.

— Первым иду я, — Павий, как более опытный, привычно командовал, а ван Гариц не одёргивал вахмистра, понимая, что сейчас не до чинопочитания. — Меня уж всяко дело не тронут. Я погляжу, что там за дела творятся и, ежели всё в порядке, то вас позову, а буде там заговорщики, то скажу им, что я один спасся, а ваша милость в огне сгинули.

— Хорошо, — согласился ван Гариц. — Ступай.

Себе Павий оставил только нож, всё остальное передал ван Гарицу, отполз в сторону, там поднялся на ноги и, пошатываясь, направился к караульному. Часовой окликнул его, Павий что-то ответил и беспрепятственно вошёл в дом. Гариц ждал. Долгое ожидание начало раздражать, когда на крыльцо вышел офицер, видимо, командир поста. Сделав несколько шагов в сторону леса, он громко крикнул:

— Ваша светлость! Всё в порядке, можете выходить!

И хотя сигнал должен был подать Павий, изнывший ожиданием ван Гариц поднялся навстречу. Ведь этот человек тоже был в форме и почтительно звал его. В этот самый момент из дома донеслось:

— Изме!.. — вопль оборвался, словно Павию заткнули рот или, вернее, перерезали горло.

— Вот он! — закричал офицер, указывая на ван Гарица. — Взять!

Только теперь ван Гариц узнал Браска. До чего меняет человека его наряд; достаточно поменять серый секретарский сюртучок на расшитый офицерский камзол, и ничтожество обретает осанку и благородство. За спиной мелкого интригана во всём блеске встаёт власть, так что измена становится государственной необходимостью, а угодливая подлость высшей мудростью.

Стало ясно, что Павий угодил в ловушку, и даже если он ещё жив, помощи от него не будет. Со стороны деревни спешили солдаты; ван Гариц понимал, что ему следует немедленно бежать, но всё же сделал шаг навстречу Браску и метнул копьё.

Охотничье копьё, скорее действительно рогатина, а не воинское оружие, совершенно не приспособлено для метания. Гариц промахнулся совсем немного, копьё ударило не в горло, а в грудь, и стальная кираса спасла Браска. От удара секретарь-камердинер кувырнулся в траву, но остался жив.

— Тревога! — орал он, лёжа на земле. — Белич, скачи к его сиятельству, остальные за мной! Взять самозванца!

Ван Гариц развернулся и побежал в сторону леса, из которого так стремился выбраться.

* * *

Вторые сутки граф ван Гариц бежал, спасаясь от банды заговорщиков. Бежал через свой лес, по своей земле, от собственных подданных, которые травили богоданного государя, словно дикого зверя. Граф давно был бы пойман и убит, но у ван Мурьена насчитывалось слишком мало верных людей, и он не мог организовать облаву как следует. Ясно, что за одну неделю вероломный дядюшка не успел переманить на свою сторону всех сановников, не говоря уже о комендантах дальних крепостей. Любой из военачальников, несомненно, захочет выслужиться и, значит, поддержит законного государя. Не может ведь в каждом гарнизоне сидеть по Браску, столько камердинеров у ван Мурьена нет. Так что дядюшкино положение покуда очень и очень шатко. Честно говоря, его даже жаль, задумывая переворот он не мог ожидать, что ван Гариц выживет в лесном пожаре, да не в простом, а в жутком огнёвском пале, о котором легенды ходят. В гибель молодого графа поверит любой, собственно говоря, люди уже поверили, но некстати приключившееся воскрешение племянника может мгновенно разрушить планы ван Мурьена. Значит, воскресшего надо добить, пока о нём не знает никто, кроме горстки доверенных людей. Это понимали и дядя, и племянник, и все, пошедшие за ван Мурьеном. Уж им-то точно не сносить головы в случае неудачи заговора.

Вторые сутки люди ван Мурьена гнали беглеца в самую гущу гиблого леса. За ночь ван Гариц сумел оторваться от преследователей, но он понимал, что, удаляясь от населённых мест, теряет последнюю надежду на спасение. Единственное, что ему оставалось, попытаться пройти лес насквозь, перевалить Карловы горы и очутиться в землях Райбаха, где просить помощи против родного дядюшки. Старый герцог, конечно, не упустит возможности посеять смуту в землях Гарица и помощь предоставит, выторговав предварительно что-нибудь в свою пользу. А может и не выторговывать... У герцога нет сыновей, лишь одна взрослая дочь. Соседи давно намекают, что династический брак мог бы разрешить все противоречия между странами. С этим трудно не согласиться, и хотя принцесса Элиза на три года старше ван Гарица и вовсе не сияет красотой, но когда речь идёт о тысячелетней истории, три года не кажутся сроком достойным упоминания. А красота и вовсе зависит от суммы гонорара, полученного придворным живописцем. Так что это вполне достойный выход. Главная неприятность в том, что с Райбахом существует прекрасное морское сообщение, и туда же ведёт удобный приморский тракт. А вот через пущу и Карловы горы ходят разве что контрабандисты и огнёвские поселенцы.

Впрочем, ван Гариц рассчитывал именно на это. Раз огнёвские возят уголь в Райбах, значит, туда ведут тропы, не обозначенные на дядюшкиной карте. Но пройти по этим тропам можно лишь с помощью или, по крайней мере, с согласия лесовиков, которым в высшей степени наплевать на происхождение и законные права ван Гарица. Не станут же они ему помогать из-за цвета ресниц... в лучшем случае сохранят жизнь и определят на рабскую работу при угольных ямах. Для них он, видите ли, прирождённый пепельник; бери деревянную лопату и выгребай из ямы золу.

Все остальные варианты спасения были совершенно сказочными и припахивали житиями святого государя. Скажем, из чащи явится шаговитый урсох и пожрёт заговорщиков, а графу поклонится, как законному властителю этой земли. Неплохой, кстати вариант, если доведётся выбраться из заварухи, ему можно будет дать ход. Не признаваться же во всеуслышание, что пользовался покровительством мятежных мужиков. А урсох на гербе будет выглядеть весьма импозантно.

Ещё было бы неплохо предупредить огнёвских холопов, что солдаты возвращаются. Тогда поддержка углежогов была бы обеспечена. К сожалению, этот вариант уже не состоялся. Ещё вчера над вершинами леса взметнулись дымы, и не голубоватые султаны, рождённые незаконной, но всё же мирной работой, а густой сигнальный дым. Значит, в Огнёве уже никого нет, времени на сборы достаточно, так что хозяева и каши в печи не оставят, и курицы не позабудут. Зато сигнальщики явно натропят всюду следов, что должно затруднить погоню. Хоть в этом судьба к нему благосклонна.

До деревни ван Гариц добежать не успел, его перехватили на той самой поляне, где он не повесил пепельноглазую Золицу. Так уж захотелось судьбе, чтобы именно на этой прогалине разыгрывались главные события последних дней. Судя по всему, конный отряд во главе с ван Мурьеном, всполошив огнёвские дозоры, прошёл по тропе, а затем развернулся и стал поджидать беглого графа, которого звериной облавой гнали сюда пешие преследователи.

Ван Гариц выбежал на знакомую полянку, оглянулся, раздумывая, не передохнуть ли пару минут, и в этот миг из-за деревьев вышли латники ван Мурьена. Все бывалые воины, все как один из южных областей, где располагались дядюшкины поместья. Двенадцать закованных в сталь солдат, а во второй шеренге шестеро лучников. И там же, за чужими спинами стоял дядюшка Мурьен, наконец-то дождавшийся своего часа.

Бежать было некуда и незачем, сражаться бессмысленно. Оставалось погибнуть с честью. Ван Гариц бросил палку, вырезанную в помощь уставшим ногам. Если его попытаются взять живым, кинжал он успеет выхватить в любом случае, а погибнуть с дубинкой, с мужицким оружием в руках!.. — недостойно графа ван Гарица.

— Ах, как благородно! — произнёс ван Мурьен. — Как жаль, что никто из труверов не воспоёт твою гибель!.. — на этих словах лицо ван Мурьена удивлённо вытянулось, и он громко воскликнул: — Ого!

Не теряя противника из виду, ван Гариц покосил краем глаза и тоже замер от удивления. Из зарослей, откуда можно было ждать разве что подоспевших загонщиков, выходили огнёвские углежоги. Человек двадцать, угрюмые черноволосые мужики с кудлатыми смоляными бородами, они тяжело шагали по истоптанной траве, неспешно и уверенно, как ходят своей землёй, где нечего опасаться. В привычных к трудной работе руках не было никакого оружия, даже палки наподобие той, что кинул ван Гариц. Угольно-чёрные глаза сурово смотрели на нарушителей векового порядка.

— О-о-о!.. — протянул ван Мурьен. — Ты успел приручить этих дикарей? Поздравляю, мой мальчик. Похоже, сегодня мы разрешим сразу две проблемы. Пленных не брать! — приказал он солдатам. — И прежде всего, кончайте самозванца!

Лучники вскинули оружие, латники тоже подобрались, готовясь к бою. Неважно, что мужиков почти вдвое больше, безоружный не боец, а хоть бы и было у лапотников оружие, это ничего не меняет; один обученный солдат с лёгкостью уложит десяток деревенских увальней, как бы хорошо деревенщина ни бала вооружена. Опасность представлял лишь ван Гариц, умевший биться не только любым оружием, но и голыми руками. Именно ван Гарица нужно уничтожить в первую очередь, а затем уже не торопясь заняться строптивым мужичьём.

— Стреляйте! — заорал ван Мурьен, обнажая родовой графский меч, на который прежде ему лишь смотреть доводилось.

Но прежде чем хотя бы одна стрела успела лечь на тетиву, трава под ногами лучников вспыхнула, словно туда плеснули масла. С треском занялись кусты, свечой полыхнула одиноко стоящая ёлка. Огненный смерч мазнул по второму ряду нападающих, где были стрелки и предусмотрительный ван Мурьен. Люди вспыхивали чадными факелами, сгорая быстрее, чем это можно представить; ни один даже не успел вскрикнуть, побоище происходило в молчании. Цепочка огневиков стояла недвижно, уголь в их зрачках светился белым кузнечным жаром, от которого плавится сталь. Люди, сызмальства привычные жечь, просто и буднично делали свою работу. А чуть в стороне от небывалого сражения также праздно стояла ещё одна группка людей: Золица и её белобрысый жених поддерживали под руки изсераседого старика. Словно бы эти трое вышли полюбоваться притягательным зрелищем огненной казни.

Затлел лапник, брошенный на месте прошлых ночёвок, закурилась трава под ногами покуда живых латников... ещё мгновение, и всё было бы кончено, но именно в этот миг ван Гариц понял, что ему надлежит делать.

— Стойте! — закричал он, обращаясь не то к огневикам, не то к пепельной тройке, ждущей возле леса, а быть может, и прямо к волшебному пламени. — Хватит!