Лукреция между тем попусту тратила время в лаборатории ученого, доктора Франка, о котором была очень высокого мнения. «Добрый» доктор собирался погрузить в формалин некоего рыцаря Анжу, вернее, то, что сохранили столетия, и ломал голову над украшением, которое было надето на его пальце. Арес и сам между делом бросил беглый взгляд на производящее сильное впечатление кольцо и установил, что речь идет об удачной копии украшения, которое в свое время приказал изготовить для себя император Константин, после того как в 312 году одержал победу над Максенцием в битве у Мильвиева моста близ Рима. Этот благочестивый человек якобы видел перед битвой в небе светящийся крест и слышал слова, которые позже велел выгравировать на кольце: «in hoc signo vinces» — «под этим знаком победишь…».[32]

Арес был хорошим рыцарем в ордене приоров. Он усердно учил домашние задания. Ему было известно, что император велел положить это кольцо с собой в гроб. Но, возможно, рыцарь Анжу вел двойную жизнь и параллельно зарабатывал кое-какие деньжишки грабежом, так что речь может действительно идти об оригинале из все еще в значительной степени неисследованных катакомб в районе Ватикана, где, должно быть, и похоронен император. Возможно, кольцо и впрямь имеет историческое значение, но, скорее всего, рыцарю было просто жаль отдавать хорошую вещь за бесценок. Однако зачем ломать над этим голову? Это так же глупо, как исследовать кольцо на наличие спор или других микроорганизмов, а в мумифицированном трупе пытаться обнаружить следы плохо залеченных детских болезней или зубного кариеса. Через несколько минут все регалии полностью перейдут в собственность приорессы и поведают, где рыцарь Анжу спрятал Святой Грааль.

Взглянув в зеркало заднего вида, он удостоверился, что микроавтобус следует за ним на расстоянии нескольких сотен метров, направил свою спортивную машину к монастырским воротам и остался доволен, увидев перед монастырем автофургон Давида. Арес припарковал «Порш» рядом и злорадно потер руки, прежде чем вылез и неторопливо подошел к главному входу. Теперь, когда он снова командир над приорами, он очень хорошо чувствовал себя в роли преследователя, так как взялся за выполнение задания добровольно и не должен больше танцевать под дудку примитивного «Кебабного мозга». Арес надеялся, что Шарифу не удастся сделать Лукреции ребенка прежде, чем он, Арес, найдет время и место разделить араба на отдельные составные части. С другой стороны, маленький племянник в качестве замены, возможно, был бы совсем неплох, так как круг родственников Ареса ограничивался старшей сестрой. Если он сумеет ей помешать кушать во время беременности лепешки и бараньи котлетки, при удачном исходе дела можно будет и вовсе не вспоминать о родителе ребенка.

Крадущиеся шаги приближались к деревянному порталу, после того как Арес постучал в него колотушкой. Дверца смотрового окошка поднялась, и в нем появилось бледное лицо, на котором под большим капюшоном сверкнули недоверчивые старческие глаза. Без каких-либо предостережений Арес просунул в приоткрывшийся люк руку, обхватил старика за глотку и ударил его с такой силой об массивную деревянную дверь, что со стены посыпалась штукатурка на мгновенно потерявшего сознание и упавшего на землю старца.

Позади прошуршали шины. Симон, Тирос и Крулл, заменивший Пагана, которого они недавно похоронили, выскочили из машины, в то время как правая рука Ареса дотянулась до засова и легко его отодвинула.

— Добро пожаловать, — радостно прошептал Арес, вежливо открывая дверь своим спутникам. Затем, переступив через монаха, он вошел на территорию монастыря и прислушался.

Таддеус, стоявший во главе длинного деревянного стола, вокруг которого собрались все монахи — среди них Давид и Стелла, — закончил немую молитву, перекрестился и сел на свое место. Застучали стулья, когда остальные члены ордена последовали его примеру. Потом наступила мертвая тишина. Монахи опустили головы и заглянули в миски, в которых бобы, вареный картофель и кубики шпика плавали в жидкости, выглядевшей как вода для мытья рук, пахнувшей как студень и считающейся супом. Уголками глаз монахи улавливали любое, даже незаметное движение аббата.

Давид улыбался. Ничего не изменилось с тех пор, как он был здесь в последний раз. Вероятно, ничего не изменилось и за последние пару сотен лет. Раньше он был лучшим в этой странной игре, но за прошедшее время у него пропала охота в ней участвовать. Не только потому, что за время пребывания в Мариенфельде он избаловался картофельным пюре с рыбными палочками и лапшой с томатным соусом, что по сравнению с едой, подававшейся ежевечерне голодным в Сан-Витусе, тянуло на добрые три звездочки. Гораздо больше он был переполнен беспокойством, из-за которого ему было трудно оставаться на месте. Плащаница пока не выдала им свои тайны, поэтому о том, чтобы все закончить, думать рано. Он должен сначала выяснить, где его отец спрятал копье. Возможно, придется вернуться в Тамплиербург… Во всяком случае, нужно что-то предпринять. Не может он без дела сидеть сложа руки и надеяться, что добрый Боженька все уладит в награду за то, что Давид всегда хорошо себя вел.

Квентин призывал его сохранять спокойствие и не бросаться сломя голову в бессмысленные авантюры. Давид дал себя уговорить, по крайней мере до следующего дня, чтобы запастись новыми силами и идеями, но тем временем добровольное согласие уже начало его тяготить. Он хотел покончить с предстоящим делом как можно быстрее. Каждая минута, которая отделяла его от нормальной жизни без страха и священного наследства, казалась ему чересчур долгой.

Аббат взял в руки деревянную ложку, и в ту же секунду, когда он окунул ее в своеобразный бульон, то же самое проделали остальные монахи, начав быстро вычерпывать скромную трапезу, отхлебывать ее большими глотками и громко причмокивать. Давид не знал, откуда взялся этот ритуал: возможно, чем менее вкусно, тем быстрее ешь. Но далее если хотя бы один из монахов знал причину спешки во время еды, из-за обета молчания он ничего не смог бы рассказать Давиду. Давид оставил свою ложку в миске и легонько толкнул локтем Квентина, в то время как Стелла смело принялась за еду.

— Черт возьми, Квентин, — прошептал он, — что мы… делаем?!

Вновь из-под больших холщовых капюшонов в их сторону полетели неодобрительные взгляды.

Давиду было жаль монахов — ведь он доставил им неприятности: явился в монастырь с девушкой, постоянно разговаривал, а сейчас еще и черта помянул. Впрочем, он не собирался долго обременять их своим присутствием, а еще немножечко пускай потерпят.

— Я не могу сидеть здесь и есть, — добавил он, продолжая глотать бульон — эту «полоскательную» воду с бобами.

Теперь даже Таддеус, который в прошедшие часы определенно старался проявлять терпимость, послал юноше взгляд, полный упрека. Квентин состроил извиняющуюся гримасу и обратился к Давиду.

— Я должен спокойно подумать, — сказал он серьезно. — Ешь. Пожалуйста.

Давид вздохнул и разочарованно закатил глаза. Стелла взяла его руку под столом и прижала к своему бедру, погладила ее и ободряюще улыбнулась. Давид сдался, взял ложку и смело бросился в борьбу против рвотного, которое мгновенно его одолело.

Отец Христофор, коренастый маленький монах, о полноте которого наверняка ходили всякие возбуждающие любопытство слухи, считался среди жителей монастыря человеком с телепатическими способностями; сегодня он с большим преимуществом выиграл пари на быстроту поедания супа, как вдруг передняя дверь в трапезную с грохотом распахнулась. Все взгляды испуганно устремились на дверь. Сердце Давида, когда он узнал, в вошедших Симона, Крулла и Тироса, сделало такой мощный скачок вверх, что у него возникло чувство, что оно может переломать ему изнутри ребра. Возглавлял троицу его дядя, и все они с шумным топотом ворвались в зал. Квентин коснулся Давида и опустил голову, так что его лицо стало всего лишь тенью под огромным капюшоном. Давид, Стелла и другие монахи поступили так же, как он, причем Стелла под столом испуганно схватила руку Давида. Тот, сдержав дыхание, ощупал меч тамплиеров, который, завернутый в тряпку, был принесен из машины и лежал у его ног. Только Таддеус взглянул на вооруженного незнакомца, вторгшегося в монастырь, скорее раздраженно, чем неуверенно.

— Добрый вечер, — приветствовал собравшихся Арес. Он пребывал в хорошем настроении и подошел к нижнему концу стола, чтобы одарить сидящих за трапезой безобразной гримасой.

Давид под столом развернул меч, в то время как «мастер меча» пытался кого-либо узнать под низко опущенными капюшонами. Как, черт побери, приоры его выследили?! И как он оказался глуп, поверив, что сможет чувствовать себя в безопасности от них хотя бы на короткое время! Рука Давида твердо обхватила рукоять грозного оружия.

Его дядя схватил одну из деревянных мисок.

— Честное слово, выглядит превосходно. Жаль, что мы не можем остаться и отобедать с вами, — усмехнулся он и вылил содержимое миски на монаха, из-под носа которого ее вытащил.

Монах заметно вздрогнул и, не поднимая глаз на своего мучителя, сложил руки для немой молитвы. Арес перестал ухмыляться и смерил Таддеуса и остальных братьев угрожающим взглядом.

— Где люди из автофургона, который стоит перед воротами? — спросил он грубо.

Никто ему не ответил. Само собой разумеется, никто. Кроме Таддеуса, никто не смотрел на «мастера меча». Большая часть монахов, казалось, сконцентрировалась на невразумительном кусочке чего-то, что плавало в бульоне, и, возможно, они впервые задумались над тем, кого или что, собственно говоря, регулярно поедают.

Давида занимало нечто иное. Он должен переправить Стеллу в безопасное место. С каждым вздохом он боролся с желанием вскочить, схватить ее за руку и бежать отсюда как можно быстрее. Тут имелся второй выход, который вел через кухню и кладовую. Всего два-три шага отделяли его от узкой двери, однако это расстояние в данной ситуации казалось непреодолимым. Их преследователи в тот же миг бросились бы за ними, сделай они первое предательское движение. Кроме него здесь никто не вооружен. Давид считал, что мог бы справиться с Симоном, Круллом и Тиросом одновременно. Он не отступил бы и перед Аресом. Но обезоружить сразу четверых? Впрочем, ему ничего другого не остается. Холодные капельки пота выступили на его горячем лбу, в то время как рука крепко, до боли, стискивала меч.

Таддеус медленно поднялся со своего места и смерил Ареса строгим взглядом Мафусаила[33]. Он выставил вперед правую руку жестом, который не мог бы быть строже и авторитетнее. Его указательный палец без слов указывал на дверь.

В чертах Ареса выступило недоумение. Затем он презрительно ухмыльнулся.

— Ты веселый старый засранец, — насмешливо сказал он и медленно пошел вдоль стола, похлопывая по лезвию своего меча левой ладонью.

Давид нервно переглянулся со Стеллой и едва заметно кивнул в направлении кухонной двери. Стелла, казалось, все поняла. Она подняла рюкзак и стала ждать сигнала.

— Итак, мои молчаливые друзья, знаю, вы дали обет или что-то вроде этого, но мне нужен ответ на вопрос и у меня не очень много времени, — заявил «мастер меча», пристально вглядываясь в тени под неподвижными капюшонами. — Поэтому будем играть в игру, и она называется… — С режущим звуком его меч пролетел по воздуху в половине ладони от затылка отца Тимотеуса. — Сколько голов покатится, прежде чем я услышу то, что хочу услышать?

Тимотеус закрыл глаза и сжал губы, когда Арес без церемоний снова замахнулся, чтобы отрезать ему голову. В ту же секунду Таддеус, позабыв про свой артрит, метнул в Гунна стул. Он попал в цель, как будто в течение всей своей жизни монах ничего другого не делал, как бросался мебелью, — меч выпал из рук Ареса. В то же мгновение трапезная превратилась в ад. Стулья, миски и кружки летали по воздуху, в то время как монахи, презирая смерть, набросились на «мастера меча» и других рыцарей-приоров. Арес нагнулся за мечом, его толкнули, он упал, но сразу же снова встал на ноги. В тот момент, когда Давид вскочил и метнулся к задней двери, их взгляды на кратчайший миг встретились.

То, что Давид увидел, глубоко его потрясло. Речь шла уже не только о реликвиях, которые его дядя хотел отобрать. Речь шла о жизни. В глазах Ареса сверкнула яростная жажда убийства.

— Вперед! — заревел Давид и толкнул Квентина, отчего тот, спотыкаясь, пролетел два шага по направлению к кухне.

Позади, задыхаясь от ярости, рычал Арес. С уст монахов слетали отдельные крики боли, но Давид ни разу не обернулся, он крепко держал Стеллу за запястье и бежал так быстро, как могли нести его ноги.

Арес освободился мощным рывком, скинув с себя сразу трех стариков. Те неожиданно быстро встали на ноги, но не бросились на него снова, так как видели, как он отгонял мечом двух стоящих поблизости монахов. Другой клубок святых братьев был разогнан Тиросом, который, разъярившись, бил всех вокруг себя, в то время как Симон и Крулл оттесняли стариков, которые бросались на них с голыми руками, к стене и держали их там, размахивая для острастки мечами. Тирос ударил по ребрам упавшего отца Таддеуса, который несколько мгновений назад пытался выставить нежданных гостей из трапезной. Искаженное болью лицо старика не могло смягчить приоров. Ярость Ареса была безгранична: Давид снова ускользнул, а на них неожиданно, как снег на голову, навалилась орда одичавших старцев, чьи лучшие дни и физические силы остались далеко в прошлом… Но его страдающий манией величия недозрелый племянник и его сладкая невеста далеко не уйдут. Он лично их поймает. Тем более теперь, после такого позора. Для этого ему не понадобятся даже трое перемазанных супом неудачников, которые его сюда сопровождали.

Арес, проходя мимо, дал аббату еще один пинок, а затем, громко топая, с грозным рычанием вышел в ту же дверь, через которую вошел в трапезную, в то время как трое вооруженных, ничтожных, по мнению Ареса, людишек — Давид, Стелла и поп — пробежали через узкий задний ход. Какими бы окольными путями беглецы не воспользовались, думал Арес, все равно им придется выйти наружу. И здесь им предстоит наконец узнать, почем фунт лиха, и много чего изведать на собственной шкуре…

Он увидел эту троицу через ветровое стекло своего «Порша» с шоссе: они свернули на узкую тропку, проходившую между маленьким озерцом и опушкой леса. В нескольких десятках шагов за ними поспешали задыхающиеся Тирос, Симон и Крулл. Но даже учитывая то обстоятельство, что Давид и его подруга потащили с собой дряхлого священника и что все они были в длинных рясах, темп горе-рыцарей был недостаточно быстрым. «Мастер меча» поддал газу и обогнал сотоварищей.

В раздражении Арес нажал на кнопку телефона, закрепленного на щитке водителя, который с тех пор, как он сел в машину, постоянно звонил, включенный на полную громкость.

— Что?! — рявкнул он.

В то время как, сняв ногу с газа, он выворачивал на тропу, в салоне раздался взволнованный голос «Кебабного мозга»:

— Арес! Почему ты не отвечаешь?!

— Потому что я должен прихлопнуть парочку надоедливых мух! — заорал в ответ «мастер меча» и с досадой установил, что священник и его овечки направились к небольшому косогору, после того как заметили его автомобиль.

— В том-то и дело! Арес, ты не должен… — начал Шариф.

Но Арес в ярости его перебил.

— Ты сообщил все, что хотел, выбивальщик ковров! — отчеканил он и закончил разговор, ударив кулаком по кнопкам телефона.

Затем его пальцы цепко обхватили руль, в то время как нога ударила по педали газа, выжав ее до максимума. Давид еще не взобрался на косогор. Арес сможет его схватить. Едва ли двадцать метров разделяют дядю и строптивого племянника. Пятнадцать, десять…

Давид остановился на обочине дороги, повернулся лицом к Аресу и… поднял вверх меч магистра тамплиеров!

Арес своевременно заметил это. Он мог уклониться от безумного нападения мальчишки, но упорно пер прямо на него и лишь немного наклонился над рулем, когда увидел летящий навстречу клинок. Давид сможет самое большее разбить ветровое стекло, но после этого колеса «Порша» раздробят его кости.

Однако Арес основательно ошибся в расчетах, и теперь эта ошибка могла стоить ему жизни. Его поле зрения охватывало уже только тахометр[34] и бензосчетчик, так что он не мог увидеть, что, в сущности, произошло. Ясно было только, что Давид с помощью меча каким-то образом ухитрился превратить его спортивную машину в нечто вроде кабриолета[35]. Под оглушительный грохот на Ареса посыпался дождь искр и осколков стекла и металла. От удара «Порш» начал раскачиваться, а затем, без крыши и оконных стекол, неуправляемый, покатился вниз по склону к озеру.

Арес не успел даже крикнуть — его машина с оглушительным плеском прорвала водную поверхность и в мгновение ока опустилась на дно.

Триумф Давида на данном этапе был бы не столь впечатляющим, если бы Стелла и Квентин с редким присутствием духа не держали его каждый со своей стороны под руки и не тащили бы вверх по склону. Тирос, Крулл и Симон тоже взбирались вверх и были от них на расстоянии двадцати метров. После того как клинок меча разрезал металл и стекло, словно Арес ехал в машине из черного шоколада, Давид, на время застывший и превратившийся в соляной столп, хотя и с широко открытыми глазами, сумел все же высмотреть и поднять свой меч. По собственному желанию в ближайшие минуты Давид не двинул бы ни рукой, ни ногой, так что сделался бы легкой жертвой трех мракобесов из ордена приоров. Он еще немного помедлил, пока голос Стеллы, призывавшей его поспешить, не прорвался к нему, словно из другого мира, в то время как они взбирались на косогор, а затем целую вечность продирались сквозь заросли леса, где колючие кусты и низко свисающие ветви безжалостно рвали их рясы.

Еще долго после того, как они, едва дыша, с багровыми от напряжения лицами, укрылись за разросшимся кустом дикой малины и двое из них нашли в себе силы постоянно прислушиваться, спустились ли наконец вниз их преследователи, Давид не вполне способен был осмыслить, что произошло и что он, собственно, сделал. Вероятность, что он никогда этого не поймет, была достаточно велика. Он не знал, какой черт надоумил его ударить мечом по «Поршу», который приближался к нему со скоростью добрых пятьдесят километров в час. Он понятия не имел, как все это получилось и как ему удалось самому не попасть под колеса. Прежде всего, он не имел ни малейшего представления, откуда вдруг появилась столь мощная сила, которая была необходима, чтобы, так сказать, «обезглавить» машину Ареса. Уж точно, не от него самого. Он только почувствовал короткий толчок в плечах, когда сталь клинка и металлический кузов, высекая искры, столкнулись друг с другом, и ему даже не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы сохранить равновесие. Когда все закончилось и его дядя в «Порше» быстро понесся вниз, а затем погрузился в воду, Давид не ощутил даже мускульной боли в запястьях, хотя разум, как тогда, так и теперь, убеждал его, что все кости должны быть сломаны.

После того как беглецы довольно долго просидели за кустами, они решили, что их преследователи временно приостановили охоту, и тогда Квентин повел их в маленькую рыбачью хижину на другой стороне озера, где они переночевали. Вернее сказать, Стелла и Квентин вздремнули на двух небрежно сколоченных нарах, которые со своими завшивевшими матрацами и изъеденными молью одеялами походили не на кровати, а на жалкие бутафории, в то время как Давид сначала сидел на посту у двери внутри хижины, потом перед хижиной, затем снова сидел внутри, где все пропахло рыбой и плесенью, или же беспокойно ходил туда и обратно.

Тем временем выглянули первые солнечные лучи, пробившись сквозь клубы тумана над озером, в котором утонул дядя Давида. Юноша не чувствовал себя усталым — напротив, он был бодр и чрезвычайно возбужден, несмотря на то что ночью не сомкнул глаз. Поскольку Давид как раз только что перестал размышлять, не ответственен ли, в конце концов, за этот могучий удар сам Господь Бог, и тогда вовсе не его сила, но сила Господня срезала крышу с «Порша», его совесть использовала эту возможность, чтобы задать вопрос: можно ли сказать, что он убил собственного дядю? И в результате он запретил своей совести так думать и предложил другое решение: вполне возможно, что Арес жив и что он пережил вынужденное купание. После этого его подсознание использовало момент, чтобы вспомнить о плащанице в Стеллином рюкзаке, и о мече магистра тамплиеров, и о неизвестном местонахождении копья Лонгинуса. А также о возможности проникнуть к Граалю без последней реликвии, чтобы положить конец безумию.

Не раз в течение ночи Давид садился на шаткую табуретку перед не менее обветшалым столом и задумчиво вертел в руках меч магистра тамплиеров. Меч перенес нападение на «Порш» не совсем без ущерба, как с сожалением заметил Давид: рукоятка немного шаталась. Это не было непоправимым изъяном, но тем не менее вызвало досаду, так как это оружие было все, что осталось у Давида от отца. Он даже не знал, где Лукреция похоронила магистра тамплиеров и есть ли такое место, где бы он мог уединиться и спокойно о нем тосковать… Если разум отца был светлым и бодрым, то душа его устала. У Роберта уже не было более сил страдать.

Давид взял жестяную кружку с дымящейся бурдой, которую он сварил, использовав извлеченный из покрытой паутиной жестяной коробки кофе и прокрутив его в древней кофейной мельнице, когда его внимание привлек скрип. Давид встревоженно вскочил и повернул голову, но это была всего лишь Стелла, которая поднялась со своего скромного ночного ложа и тихонько подошла к нему. Он расслабился и снова сел:

— Хочешь кофе?

Стелла улыбнулась ему заспанной, но от этого не менее очаровательной улыбкой. Ее волосы растрепались, комбинезон — вечером она сняла рясу так же, как и Давид, — совершенно измялся, оттого что она всю ночь беспокойно вертелась на неудобных нарах. Но Давид в который уже раз убедился, что все равно, во что одета Стелла, — в бальное ли платье или в мешок из-под картошки, — Стелла всегда выглядела сногсшибательно.

Он ответил на ее улыбку и кивнул в сторону древнего очага, вокруг которого на стене висели верши и рыбацкие сети. На железной перекладине вовсю кипел старый чайник с большой вмятиной. Стелла сняла с полки вторую жестяную кружку, насыпала в нее молотого кофе и залила его кипятком, в то время как пальцы Давида вновь и вновь ощупывали поврежденную рукоятку меча.

— Сломался? — спросила она тихим шепотом, чтобы не разбудить Квентина.

— Нет. — Давид провел пальцами по широкой стороне клинка. — Он не сломался, только рукоять немного расшаталась. Или нет?

В этот момент он заметил совершенно случайно то, чего до сих пор не замечал. Если он двигал эфес, двигался также и врезанный в рукоятку восьмиугольный крест — всего на несколько миллиметров, но теперь, когда он внимательно за этим следил, этого нельзя было не заметить. Значит, крест не был единым целым с рукояткой. Давид попытался покрутить крест, но у него не получилось. Тогда он нажал на крест большим пальцем, и тот ушел вниз примерно на полсантиметра, но больше ничего не произошло. Тем не менее здесь явно должен быть какой-то механизм — в этом Давид был убежден. Кончик эфеса и рукоятка, несомненно, находятся в хитрой связи друг с другом.

Сбитый с толку, Давид показал Стелле эфес и то, как он связан с крестом тамплиеров.

— Потяни-ка! — попросил он, наморщив лоб, и нажал на крест двумя большими пальцами, в то время как Стелла молчаливо выполнила его просьбу.

Раздался тихий щелчок, и в следующую секунду Давид держал в руке полую рукоятку, в то время как между пальцами Стеллы при свете свечи блеснуло что-то треугольное и серебристое, выскользнувшее из дупла. Копье?

Давид разыскивал оружие примерно двухметровой длины, поэтому он недоверчиво смотрел на небольшую продырявленную металлическую штуковину, которую Стелла держала перед собой, взирая на нее так же удивленно, как и Давид. У него, однако, не было ни малейшего сомнения в том, что находка, обнаруженная ими благодаря стечению несчастливых случайностей, и есть недостающая реликвия, которую они искали. Нечто особенное, повелевающее и внушающее почтение исходило от холодной стали. В заброшенной, одинокой рыбацкой хижине они нашли его — то самое копье, которое положило конец страданиям Христа. Оказывается, Давид все время носил его при себе.

— Господь мой…

Стелла и Давид оглянулись, услышав приглушенный шепот Квентина. Поглощенные и очарованные последней реликвией, они не заметили, что священник перестал храпеть; не заметили даже, что он встал со своего ложа и зашел за спину Давида.

Давид схватил дрожащими руками острие копья и молча передал его Квентину, взявшему его с осторожностью музейного смотрителя, который хочет сдуть единственную пылинку с «Моны Лизы».[36]

— Копье Лонгинуса, — почтительно прошептал Квентин, растерянно покачав головой, и перекрестился. — Святое копье. Оно пролило кровь Спасителя. В нем сокрыта магия.

Стелла первой освободилась от сковавшего ее почтения и дрожи. Она встала и вынула плащаницу из рюкзака, чтобы со свойственным всем женщинам мира природным талантом мгновенно разгладить ее и постелить на маленький стол. Задумчиво прижав к нижней губе указательный палец и прищурившись, она рассматривала место вблизи отпечатков ног Мессии, в то время как Давид и Квентин все еще безмолвно созерцали треугольное острие копья.

Когда монах очарованно поднес металлический клинок ближе к свету разгорающегося дня, который все сильнее проникал через открытую дверь хижины, Давид понял свою ошибку: копье вовсе не было дырявым, как ему показалось вначале. Святость реликвии не давала ржавчине ни единого шанса обезобразить ее пометами времени. Копье сияло чистейшим серебром, словно его отлили вчера. Отверстия, которые он заметил, были безупречно круглыми, специально вырезанными; всего их было десять.

— Я бы скорее сказала, что в нем сокрыта не магия, а логика, — возразила старику Стелла, в то время как ее взгляд переходил от копья к плащанице и обратно.

Она взяла у Квентина копье и прицельно положила его на то таинственное место на плащанице, которое в монастыре так долго и безуспешно разглядывала.

— Десять отверстий, — сказала она задумчиво, — и десять знаков. Спорю, что это имеет какой-то смысл.

Как прикованный, взгляд Давида следовал за ее изящными пальчиками, которые осторожно двигали копье в тех прямоугольниках, где и так-то едва различимые, а в недостаточно освещенной хижине едва заметные были сосредоточены различные знаки: кресты, штрихи и точки. Еще раньше они втроем так долго смотрели на эти непонятные символы, которые произвели на них неизгладимое впечатление, что те чуть ли не отпечатались в их мозгу.

Квентин подошел к девушке, положил свою руку на ее и начал медленно двигать ею вдоль контуров тела — сначала вверх, а потом вправо, — пока не достиг темного пятна — места, в которое Лонгинус воткнул копье приблизительно две тысячи лет назад. Монах подвинул копье на то самое место, на котором некто написал слова PEZU, OPSKIA, IHSOY, NAZARENUS и некоторые другие, которые Давиду ничего не говорили, сосредоточился и крепко сжал губы. В круглых отверстиях появлялись и исчезали отдельные буквы, но постоянно одно или несколько из них оставались пустыми. Они нашли только одну позицию, при которой в каждой из дырочек появились буквы. Глаза Квентина расширились от изумления.

— Более милостивый, да! Тут должен быть смысл! — вырвалось у старика.

Давид еще ниже наклонился над столом, чтобы разглядеть маленькие буковки, но в отличие от Стеллы отказался опираться рукой на святую ткань.

— «Saxsum Petri», — прочел Квентин слегка дрожащим голосом. Его морщинистый лоб покраснел от волнения.

— А что это значит? — спросила Стелла, в то время как Давид с превосходством понимания смотрел на реликвию.

— «Скала Петра», — коротко перевел Давид.

— Ватикан.

Голос Квентина звучал немного обиженно, потому что Давид поторопился и одной лаконичной фразой лишил его удовольствия дать длинное, с цитатами из Священного Писания, объяснение, однако дулся он недолго и ограничился немногими, связанными со «Скалой, или Камнем, Петра» историческими фактами. Давид совсем его не слушал, так как ему все это было более или менее известно. Он был хорошим учеником, и даже в свободное время Квентин не щадил его и не освобождал от занятий по истории христианства.

— Во всяком случае, Ватикан, несомненно, построен на скале Петра, — заключил Квентин после небольшой паузы.

— Значит, Гроб должен быть там, — сделал вывод Давид и обругал себя дураком, что не додумался до этого гораздо раньше и без всякой реликвии. Что могло быть естественнее, чем спрятать величайшую тайну христианства под центром христианского сообщества?

— А что находится под Ватиканом? — Стелла выпрямилась, повернулась к очагу, разлила кофе по кружкам и подала им.

Квентин ответил на ее вопрос страдальческой гримасой, только затем зашевелились его губы.

— Город мертвых, — сказал он. — Катакомбы. Бесконечный лабиринт.

Он встал, и вдруг они увидели, как он разочарован, когда с горячей чашкой, которую ему протянула Стелла, снова вселяла убогое подобие кровати. Монах выглядел так, словно только сейчас, дав последнее пояснение, понял, какой логический вывод из него следует.

— Тогда мы оказались там же, где и прежде, — застонал он. — Внизу, в лабиринте, невозможно найти что-то определенное.

Стелла снова подошла к реликвиям, отхлебывая горячий кофе, и решительно покачала головой.

— Насколько я понимаю, все, что делают тамплиеры, имеет смысл, — заявила она и смерила Квентина и Давида вызывающим взглядом. — Известно, что реликвии приведут нас к Гробу. Верно? Тогда копье и плащаница должны сказать больше, чем только в каком месте находится Гроб, — заключила она, на что Давид и монах подтверждающе кивнули.

— Да, — сказал Давид и беспомощно повел плечами. Иногда он хотел иметь возможность читать ее мысли, чтобы лучше ее понимать. — Точный путь…

— Карта!

Его подруга машинально поставила свою кружку на плащаницу и снова схватила копье, чтобы подвигать его на ткани, внизу слева.

Квентин испуганно втянул воздух полузакрытым ртом и не удержался, чтобы не сделать Стелле замечание о неуважительном отношении к реликвии Господа: плащаница Христа — это все же не скатерть! С величайшей осторожностью он переставил кружку и заглянул Стелле через плечо.

— Если эти прямоугольники имеют отношение к катакомбам… — размышлял он.

— То это и есть карта, — обрадованно кивнула Стелла и начала медленно двигать острием копья то вверх, то вниз. — Эти точки… иногда в каждом отверстии можно увидеть маленькую точку и всегда — крест… А здесь, сверху, более крупный крест… Это должно быть картой! — Она взволнованно посмотрела на Давида. — Послушай! Дай мне уголек из очага! Мы должны соединить кресты друг с другом!