Без предварительного предупреждения, одним решительным ударом Давид разбил стеклянный шкаф. Он услышал, как магистр тамплиеров, оскорбленный столь неуважительным обращением со святой реликвией, испустил подавленный крик. Клинок с отвратительным шипением резал воздух вверх и вниз, и исполненный ужаса возглас его отца заглушался далеко разносящимся неприятным звяканьем и шипеньем. Еще прежде, чем маленькие, опасно поблескивающие осколки плотно усыпали каменный пол, прозвучал оглушительный вой сигнальной сирены.

Теперь уже Давид не мог подавить испуганный кашель, хотя давно ждал, что их обнаружат. Чудом было уже то, что они добрались сюда. Если бы они так же просто выбрались на волю, он, наверное, перед тем, как сесть в фургон, ненадолго по доброй воле повернул бы с добычей назад, чтобы спросить Лукрецию, все ли с ней в порядке или день Страшного суда, возможно, так близок, что все, что он делает, — напрасный труд.

— Что случилось? Вставай! — призвал он через плечо отца, так как, взглянув на него краешком глаза, увидел, что тот все еще стоит на коленях на холодном полу и не делает никаких попыток сдвинуться с места. Но даже после того как Давид заговорил с ним, ни малейшее дрожание мускула не подтвердило, что тамплиер собирается последовать словам сына.

Давид затравленным движением повернулся к фон Метцу… и окаменел, увидев выражение его лица. Тамплиер улыбался!

Это была не та счастливая улыбка, которая так часто показывалась на его лице, а глубоко горестная и безнадежная. В соединении с твердым, решительным взглядом его ясных голубых глаз в ней было что-то трагичное, что-то… окончательное! Давид смотрел на него, полный ужаса, когда понял значение этого выражения лица еще прежде, чем фон Метц неспешно поднялся, поправил свой короткий до щиколоток плащ, под которым был старинный кожаный нагрудный панцирь, а его правая рука с непоколебимой твердостью сомкнулась вокруг рукоятки великолепного меча. Он не собирался бежать вместе с ними. Он никогда и ни от кого не прятался. Отец сопровождал их, чтобы сражаться: за Стеллу, за сына и за то единственное, ради чего он так долго жил на земле, — за Святой Грааль. Он пошел, чтобы пожертвовать собой ради них и ради того задания, которое возложил на него Господь. Но эта жертва была такой бессмысленной.

Давид чувствовал, как его руки и колени непроизвольно начинают дрожать. Тамплиер не может, не имеет права так поступить! Давид уже потерял свою мать из-за ее болезненных иллюзий и самообмана. Черт побери, ему так нужен отец! Человек, которого ему недоставало каждый день восемнадцать лет подряд, которого он искал бы день и ночь, если бы у него был хоть малейший отправной пункт, чтобы он мог начать эти поиски. Человек, который наряду со Стеллой был всем, что у него осталось, единственный, кто мог ему помочь.

— Отправляйся к Квентину, — тихо сказал фон Метц и ободряюще кивнул. — Он живет со своими братьями.

Давид не понял.

— Квентин… — взволнованно прошептал он и недоверчиво посмотрел на отца. — Ты… он… Что?

«Это не может быть правдой! — снова и снова кричал истерический голос в его сердце. — Это не имеет смысла! Они могут убежать все вместе, и они это сделают, совершенно определенно, сколько бы людей и собак их ни преследовало. А Квентин? Что это должно означать: «Он живет со своими братьями?» Все они там, куда, видимо, стремится также и его отец? Они все мертвы?!»

— Да, — спокойно ответил фон Метц. — Но он жив. — Однако затем мягкость и спокойствие исчезли из его взгляда и голоса. Его следующие слова не были предложением и уж точно не были просьбой. Это был приказ. — А теперь уходи, черт тебя побери!

Над главным входом в сводчатый подвал бесшумно пришла в движение железная решетка, вделанная в стену полуметровой толщины. До сих пор она была скрыта от их взглядов. Откуда-то прозвучали громкие шаги.

Стеллин взгляд нервно блуждал между Давидом и двумя выходами.

— Мы должны выбраться! — вырвалось у нее плаксивым тоном.

Давид медлил. Последнюю, бесконечно долгую секунду он отчаянными глазами умолял тамплиера уйти вместе. Отец не должен требовать от него оставить его здесь, а он, Давид, не может оставить Стеллу одну.

Резким поворотом, который стоил ему большего насилия над самим собой, чем все, что он до этого делал в жизни, Давид отвернулся от отца, вытащил плащаницу из кучи осколков и бросил ее Стелле. Она ее поймала и таким же стремительным движением запихнула в рюкзак, затем повернулась на месте, чтобы выполнить то, что он поручил ей при обсуждении плана, — бежать. Давид собрался следовать за ней в направлении заднего входа, через который они вошли, но в эту секунду топот тяжелых боевых сапог вдруг стал значительно громче. Несмотря на плохую акустику сводчатого помещения, Давид правильно истолковал этот топот. Он схватил Стеллу за запястье и потащил ее назад так стремительно, что она испуганно вскрикнула, споткнулась от внезапного рывка и резко взмахнула в воздухе свободной рукой.

Если бы Давид ее не удержал, она, скорее всего, наткнулась бы на обнаженный боевой нож Ареса, приблизительно сто десять сантиметров длиной, который имел позолоченную, украшенную элегантной резьбой рукоять и такой острый клинок, что им можно было расщепить волос.

Арес загородил беглецам проход своим массивным телом. Оружие он, улыбаясь, держал обеими руками перед собой.

Стелла попятилась, завидев дядю Давида и других рыцарей ордена приоров, которые в следующий момент протиснулись в помещение мимо «мастера меча». Изящные пальчики Стеллы решительно впились в ремень черного рюкзака, в который она запихнула плащаницу.

Ужас исчез из ее черт так же быстро, как появился. Она упрямо выставила вперед красивый подбородок, набросила рюкзак на плечи и повернулась, чтобы бежать к главному входу, решетка над которым постепенно опускалась и снизилась уже наполовину. Давид также отпрянул назад с готовым к бою, поднятым мечом, чтобы никому из противников не дать возможности напасть на него со спины, не выпуская из виду Ареса и прочих даже на мгновение одного взмаха ресниц.

С внутренним отчаянием он отметил, что отец не изменил своего решения и, вторично перекрестившись, поднял меч еще выше и сделал маленький, но решительный шаг навстречу врагам. Его взгляд встретился с во взглядом Ареса.

С пронзительным боевым криком, который скорее звучал как завывание жаждущего крови зверя, чем как голос человека, Арес бросился на тамплиера.

Фон Метц парировал первую атаку Гунна, пошатываясь, отступил и толкнул Давида, отбросив его на два-три шага назад, дальше, к Стелле, которая уже достигла решетки. Девушка, нервно пританцовывая, стояла перед ней, раздумывая, сможет ли протиснуться в щель не более метра высотой и должна ли попытаться спасти свою шкуру или может еще несколько секунд, во время которых решетка продолжает опускаться, подождать Давида. В это время тамплиер отразил второе нападение «мастера меча», а Тирос, Симон и Паган одновременно сделали первые угрожающие шаги в их направлении. Стелла прыгнула вперед, схватила Давида за руку и потащила его к решетке.

Он не сопротивлялся, но он не мог также решиться бросить отца. Полный ужаса, он следил за началом битвы, которая, возможно, станет битвой гигантов.

— Идите же, наконец! — крикнул фон Метц задыхаясь, в то время как несколько раз блистательно и с разных сторон атаковал «мастера меча». — Сматывайтесь!

«Парад слева и сверху», — отчаянно пронеслось в голове у Давида. У него было почти два дня, чтобы выдать отцу слабое место своего гунноподобного дяди, но он про это забыл. Теперь его забывчивость будет стоить тамплиеру жизни.

Паган трусливо атаковал фон Метца сбоку, но тот, обороняясь, убил его небрежным движением. Однако этого крошечного отклонения хватило Аресу, чтобы нанести противнику режущий удар в правое плечо, который наверняка дошел до самой кости или еще глубже и вынудил фон Метца закричать от боли. Тамплиер переложил меч в другую руку.

«Он борется левой рукой против трех мужчин, — с ужасом наблюдал Давид, за тем, как на фон Метца напали также Симон и Тирос. — У него нет шансов, и он, Давид, должен помочь ему».

Но внезапно под сводами раздался новый крик боли. Его источник находился непосредственно за спиной Давида. Стелла!

Он вихрем крутанулся и увидел Шарифа, который, должно быть, незаметно пролез под решеткой или просто материализовался из каких-нибудь частиц пыли, летающих в воздухе. Он схватил девушку за ремень рюкзака и как раз в эту секунду замахнулся на нее острой как бритва саблей, которой явно собирался перерезать ей шею.

Давид не раздумывал, что делать. Его мускулы реагировали, не дожидаясь соответствующих решений и команд из центрального пункта управления головного мозга. Прежде чем понял, что в действительности делает, он уже напал на «мясника» и одной только силой своего наскока швырнул его на землю. Но араб успел ухватить его за воротник, и Давид грохнулся рядом. Стелла упала на них обоих, так как коварный агрессор либо из-за внезапности нападения запутался в ремнях ее рюкзака, либо просто не подумал о том, чтобы выпустить их из рук. Следствием было то, что Шариф, который, несмотря на свою отвратительную трусость и коварную жестокость, с точки зрения грубо анатомической все-таки был человеком и, как большинство представителей этого вида, располагал только двумя руками, очутился в положении, когда свободна у него была лишь одна рука, а одна рука в такой ситуации — это очень мало. Шариф не мог вытащить лежащую на земле саблю, так как все трое сцепились и образовали единый дергающийся клубок из рук, ног и голов, который прокатился на другую сторону решетки.

Давид тоже потерял в этой потасовке оружие. Как сумасшедший, он ударил несколько раз араба кулаком, но его кулак словно натыкался не на человеческую плоть, а на эбонит[27]. Шариф не издал ни стона, но за решеткой сразу вскочил на ноги. Так как Давид все еще лежал на земле, араб сильным рывком потянул его вверх. Он освободил эфес своей сабли от ремня рюкзака, и Стелла тут же отползла от них на некоторое расстояние, после чего так же лихорадочно, хотя и с трудом, встала. «Мясник» замахнулся, чтобы ударить кулаком в лицо Давиду, которого держал за плечо. Но юноша инстинктивно пригнулся, и тыльная сторона ладони араба лишь слегка коснулась его виска.

«С ним что-то неладно, словно он думает не о том», — отметил про себя Давид. Действительно, его противник сконцентрировался вовсе не на нем. Араб далее не взглянул на него, когда замахнулся вторично, в его глазах было только одно — Стелла и рюкзак.

Давид вырвался из рук араба, издал крик ярости, схватил темнокожего «мясника» обеими руками и стукнул головой о стену сбоку от железной решетки, которая тем временем спустилась так низко, что едва ли еще можно было проползти под ней на четвереньках. В каком-нибудь плохом кинофильме Шариф, ошарашенный силой и своеобразным методом атаки, вероятно, закатил бы глаза и с глубоким вздохом упал бы на землю, и задние кости его черепа шумно треснули бы. Но здесь было не кино, а жестокая действительность, и она была более суровой и беспощадной, чем продукция Голливуда.

Давид изо всех сил стукнул араба головой о стену еще раз, прежде чем тот сумеет замахнуться на него или отбросит, его назад; затем он повторил то же самое третий, четвертый и пятый раз. Снова и снова череп ударялся о твердый камень, кровь ручьями текла по шее «мясника». Давид был захвачен стаккато[28] своих движений, превращая араба в отбивную котлету. Шариф больше не сопротивлялся.

«Ты или я?» — кричал внутри Давида инстинкт выживания. Если бы он его выпустил, араб убил бы сначала его, потом Стеллу. Он его не отпустит, чтобы араб не причинил Стелле зла — никогда!

Только когда Шариф действительно закатил глаза и из его мускулов ушли последние силы, Давид его отпустил. «Мясник» упал и остался лежать — мертвый или в глубоком обмороке, причем одна из его вялых рук схватилась за решетку и затормозила ее на расстоянии двух ладоней от земли. Давиду не надо было делать никаких попыток, чтобы понять, что поднять ворота они не смогут. Он услышал сквозь шум битвы, как ломались локтевые и лучевые кости араба, прежде чем решетка остановилась. Они оказались перед запертыми воротами.

Фон Метц сопротивлялся, как раненый тигр, в борьбе против Ареса, Симона и Тироса, но Давид заметил, что сила его ударов уже давно не была такой мощной, как в начале боя. Нет, ему их не одолеть — и Давид не мог больше ничего для него сделать.

— Остановитесь! — голос Лукреции перекрыл звон мечей и крики ярости и боли сражающихся.

Давид увидел у заднего входа мать. Арес, Симон и Тирос послушно оставили свою жертву и повернулись к ней, впрочем не оставляя магистра тамплиеров совсем без присмотра. Фон Метц замер посреди движения и, тяжело дыша, также глядел на Лукрецию.

Она, не удостоив его взглядом и убедившись, что борьба прекратилась, прошла, шурша платьем, мимо брата и двух других рыцарей. Немного не дойдя до решетки, она остановилась и одарила Давида одной из своих многочисленных улыбок. Он прочел ужас в ее карих глазах, облегчение от того, что она видит его живым и здоровым, и уверенность.

— Ты моя надежда, моя любовь, моя вера, — прошептала она и придвинулась к нему настолько близко, насколько позволял металлический каркас ее юбки. — Я все отдала тебе, Давид. Он не ответил. Он не видел своей матери два дня. Когда он о ней думал, он чувствовал три вещи, едва ли совместимые друг с другом: разочарование, ярость и желание обнять ее, прижаться к ее груди и в течение нескольких вдохов и выдохов возместить себе все, чего он был незаконно лишен в течение прошедших восемнадцати лет. Ничего из этого не улетучилось, когда он взглянул ей в глаза. Но теперь на первое место пробилась его тоска по ней. Только ярость и разочарование мешали ему подойти поближе к решетке и протянуть руки навстречу ей. Но эти чувства не могли заставить его отшатнуться от нее или совсем отвернуться. Он стоял как парализованный и смотрел на нее.

— Я прощаю тебе все. Иди ко мне, мой смелый сын!

Что-то от теплоты ее дыхания донеслось до другой стороны решетки и перенесло ее призыв в благоухании ее кожи. Но одновременно с тоской ее слова разожгли в нем досаду. Она прощает его? Неужели Лукреция полагает, что после всего, что она сделала, он захотел бы просить у нее прощения?!

— Я люблю тебя, — добавила Лукреция. Это прозвучало как мольба. Ее пальцы нежно гладили кончики ногтей его правой руки, которая помимо его воли (он даже не заметил этого), зацепилась за один из толстых железных прутьев. Он воспринял все это как обещание нерушимой любви, на которую способна только мать. Для матери ничего не могло быть важнее ее ребенка.

— Давид!

Голос отца вывел его из странного оцепенения, в которое он погрузился. В ту же секунду магистр тамплиеров метнул свой драгоценный меч в щель под решетку, так что он непременно должен был остановиться у ног сына.

Давид взглянул на меч. Он мог схватить его и убежать. Но он медлил. Его взгляд неуверенно блуждал между родителями.

— Ты не представляешь, как высока его цена!

Нечто совершенно ему чуждое опасно сверкнуло в глазах Лукреции. Улыбка исчезла с ее лица. Голос звучал уже не мягко и нежно, но твердо и расчетливо.

«Она пытается угрожать, — понял Давид. — Лукреция, его мать!»

В нем вспыхнуло упрямство, которое заставило его медленно поднять меч. Никто не перетянет его на свою сторону ради фанатических целей — он сын им обоим, но он не будет их орудием. Своего отца он принял. Лукреция должна с этим смириться.

— Ты никогда не найдешь Гроб, — сказал он ей тихо, но решительно. Его пальцы крепко обхватили эфес меча. — Я его уничтожу.

— Ты не осмелишься, — дрогнул ее голос. Поскольку лицо Давида осталось твердым, она резко отвернулась и дала знак Аресу и Симону.

— Приведите его сюда, — приказала она и отрывисто кивнула в сторону фон Метца.

Те направились к тамплиеру, схватили за руки и подтащили к решетке. Арес встал позади фон Метца, который, Давид только сейчас это заметил, был изрезан многочисленными глубокими ранами, из которых обильно текла кровь, и принудил его встать перед приорессой на колени. В ту же секунду в руке Лукреции появился опасно острый, позолоченный кинжал. Сердце Давида на мгновение перестало биться, когда мать целенаправленно направила его острие прямо в сонную артерию фон Метца. Его сердце остановилось еще раз, когда он увидел смертельную решимость в глазах приорессы.

— Иди, Давид! — Отец бросил на него умоляющий взгляд.

Лукреция прижимала клинок все сильнее к шее тамплиера и с вызовом смотрела на Давида. Ничто в ее позе или в ее взгляде не оставляло ни малейшего сомнения в том, что она готова убить отца на глазах сына. Ради Грааля — этого проклятого сосуда! Они одна семья, но никогда прежде не были так близки друг к другу, как в этот момент. И именно сейчас стало жесточайшим образом ясно, как велика разделяющая их пропасть.

Маленькая капля крови брызнула из кожи тамплиера и наконец-то заставила Давида принять решение. У него был выбор: он мог взять меч и бежать, после чего неизбежно последует смерть фон Метца, или он мог оставить оружие, возвратиться к матери и таким образом продлить жизнь отцу…

Но будет ли все действительно так? Лукреция ни словечком не обмолвилась, что в этом случае сохранит Роберту жизнь. Но, даже если бы все было иначе, разве можно положиться на ее слово? Она лгала Давиду, она им манипулировала, желая, чтобы он убил собственного отца. Возможно, она бы сохранила фон Метцу жизнь только для того, чтобы пару часов спустя он умер как бы от несчастного случая. Она была одержима, психически больна из-за своей жажды власти. Давид больше ничего не мог сделать для отца. Но возможно, он мог придать смысл его смерти. Возможно, он мог помешать тому, чтобы его мать принесла огромное несчастье людям. Этого хотел отец. Пусть он умрет, не лишенный надежды.

— Твой путь верный, Давид, — улыбнулся ему фон Метц, как будто прочел его мысли.

Давид задержал на нем все еще колеблющийся взгляд. Вероятно, у "них все же есть шанс, если они отдадут ей то, что она хочет.

Не может же она быть такой скверной, такой жестокосердной, какой изображает себя в эти секунды. В конце концов, она его мать, а он…

Отец освободил его от принятия решения. Совершенно неожиданно и невероятно быстро его левая рука поднялась вверх и крепко сжала кисть Лукреции, движением правой руки он вырвал у нее кинжал. Прежде чем Арес или Лукреция опомнились, он сам проткнул себе сонную артерию.

— Нет! — вырвался у Давида растерянный, безудержный крик, в то время как он, нетвердо стоя на ногах, сделал шаг назад.

Округлившимися от ужаса глазами он смотрел, как черты лица его отца полностью расслабились, прежде чем он упал на землю, умирая, по другую сторону решетки.

Даже его мать не могла не поддаться напряженности момента. Но очень быстро смятение сменилось в ее чертах выражением ярости. Арес несколько секунд недоверчиво смотрел на бездыханного тамплиера, распростертого у его ног. Первой на случившееся отреагировала Стелла: она схватила Давида за руку и грубо рванула за собой.

— Идем! — задыхаясь, бросила она и потащила его к выходу.

Давид послушался. Чем дальше, тем быстрее в голове и в сердце толчками нарастала пустота, делавшая его необыкновенно пассивным. Через плечо он увидел, как Лукреция снова приблизилась к решетке. Ее руки цеплялись за прутья. Она выкрикивала его имя, и в ее голосе больше не звучала угроза, а только беспомощная мольба и отчаянная боль. Она была приорессой ордена «Приоров, или Настоятелей Сиона», когда пыталась обменять жизнь его отца на реликвию. Но в тот момент, когда она потеряла Давида, она была только его матерью. Он слышал и видел, что она страдает, но это больше не трогало его. Ничто больше не трогало его.

Стелла тащила его все дальше. Ноги юноши двигались автоматически. Он не знал, куда они его приведут, но это было совсем неважно.

Его отец мертв. Его мать потеряла душу из-за легенды. Давид снова оказался один.

Шариф потратил долгие часы на залечивание ран и ушибов, чтобы вновь собственными силами держаться на ногах. Арес от души радовался позору, которому подверг араба зеленый юнец.

Итак, теперь Давид владел погребальным покрывалом и мечом. Но радость его по этому поводу была недолгой, потому что дальше это его никуда не вело. У его маленькой подруги был достаточно заметный стиль езды — не прошло и часа, как Арес, просматривая данные полицейского компьютера, в который он легко проникал, наткнулся на номерной знак машины беглецов, который зафиксировала камера дорожного наблюдения. Шариф пока что полностью вышел из игры, и даже сердце его сестры не могло смириться с метафорической пощечиной, когда этот проклятый тамплиер самолично свел счеты с жизнью и, умирая, выдохнул на прощанье:

— Теперь у него есть все, что ему нужно, — sangreal, ma chere.[29]

По крайней мере на этот раз последнее слово осталось не за Лукрецией.

Трупы убрали, когда «мастер меча» вновь вошел в сводчатый подвал, но осколки стекла все еще покрывали пол. Очевидно, араб до сих пор не удосужился вызвать уборщиков. Лукреция, погруженная в безмолвную молитву, стояла посреди осколков и смотрела, все еще шокированная, туда, где всего несколько часов назад находилась погребальная плащаница Христа — самое ценное, что было у приоров. Теперь ее больше нет — она украдена двумя наивными сопляками, у которых молоко на губах не обсохло, запихнута в рюкзак, словно вонючая тенниска.

Виноват Шариф, думал Арес, но он, Арес, извлечет из этого пользу. Он принесет покрывало обратно и меч магистра тамплиеров тоже.

После этого он выгонит араба к чертовой бабушке — и все будет в порядке, даже лучше, чем раньше.

Лукреция его не замечала или нарочито игнорировала. Во всяком случае, она никак не отреагировала на его приход. Арес не стал глупо откашливаться, чтобы привлечь к себе ее внимание. Он сделал шаг вперед и начал с того, что доложил обстановку:

— Их машину вычислила видеокамера. У нас теперь есть их номерной знак.

Сестра словно не обратила внимания на его реплику и продолжала демонстративно стоять к нему спиной.

Арес незаметно для нее улыбнулся. Она нуждается в нем — он это знал совершенно точно. Возможно, ей не хочется самой себе в этом признаться, но в конце концов этого не избежать.

— Я проверил также по полицейскому компьютеру. После полуночи они проехали по проселочной дороге, — продолжал он как ни в чем не бывало. — Я знаю, где они.

Лукреция немного помедлила, затем, как он и ожидал, обернулась.

— Где? — сдержанно спросила она.

— Дорога, на которой они засветились, ведет к монастырю, к Святому Витусу.

Он с радостью наблюдал вспышку понимания и признательности в глазах сестры. Она изучила документы Давида так же хорошо, как и он.

Вероятно, она выучила наизусть каждое упомянутое в них имя, каждую дату, каждое примечание. Сан-Витус был синонимом первых шести лет жизни Давида. И к этому, в подлинном смысле слова, нечего было прибавить.

Лукреция отвернулась снова и посмотрела туда, где еще сегодня висела стеклянная конструкция, — возможно для того, чтобы подумать, но и, быть может, для того, чтобы у нее не вылетело случайно слово одобрения Аресу, которое она не могла и не хотела произнести. Затем она опять взглянула на брата. В ее глазах не было ничего, кроме заносчивости и решительности.

— Ты убьешь их! Всех! Давида тоже! — приказала она. — И принесешь мне реликвии.

«В ней не осталось ничего, что напоминало бы об отчаявшейся матери, которая горюет о потерянном сыночке», — отметил для себя Арес. Он почти сожалел об этом. После всего, что произошло, в ней появились какие-то больные, опасные черты. В конце концов, она нравилась ему в своей теперешней холодной надменности больше, чем управляемая одними эмоциями дурочка, которая в прошедшие дни поставила под угрозу всех приоров. Вероятно, действительно будет лучше для всех, если Давид умрет. Никто не смог превратить сына магистра тамплиеров в отважного приора, Настоятеля Сиона. Даже он, Арес.

— С величайшим удовольствием, — ухмыльнулся он и повернулся, чтобы уйти, когда Лукреция резко его остановила.

Арес замер с вопросительной миной. Один раз сказать последнее слово — показательно для его сестры, но два раза…

— Это твой последний шанс, — предупредила Лукреция, подняла угрожающе указательный палец и повторила: — Самый последний.

Он убьет Давида, а за ним и араба.

Давид много плакал. Только после того как Стелла — со своим «глаза закрыть, шагом марш!» — вытащила его из подвала, провела через сад, усадила в машину, где сама заняла место водителя, он действительно осознал, что произошло. Стражники перед домом, хотя и увидели беглецов, когда те выскочили из главного входа, явно были к этому не готовы и отреагировали слишком поздно. Когда они додумались спустить собак, Стелла уже включила мотор, и автомобиль помчался, шурша шинами, с невероятной скоростью, причем по неосторожности они переехали одной из собак лапу. И прежде чем охранники уселись в машины и повернули ключи зажигания, Стелла и Давид исчезли за ближайшим углом. Стелле было нетрудно оторваться от преследователей, и лишь когда в зеркале заднего обзора нельзя было разглядеть ничего, кроме лесов, лугов и проселочной дороги, по которой они неслись, она впервые сняла ногу с педали газа.

Давид при случае давал указания, в каком направлении ехать, но старался не смотреть ей в лицо, а только поворачивал голову направо, делая вид, что смотрит в окно. Единственное, в чем он был убежден, так это в том, что их сразу и неоднократно засекли. Он не хотел, чтобы Стелла видела его слезы, но она тем не менее их заметила и плавно замедлила ход.

— Думаю, нас больше не преследуют, — тихо сказала она.

Давид кивнул, не поворачивая головы. Стелла вывела автофургон на обочину и заглушила мотор.

— Он тебя любил, — прошептала она.