Олек. Ее мать. Она на меня не согласится. (Безразлично.) Тут кто-то висит.

Витек. Вижу. Почему она может не согласиться?

Разговаривают, разглядывая висельника.

Олек. Ее мать как-то показали по телевидению, ну и она возомнила о себе. Считает, что теперь она дама. А Зося совсем не такая. (О висельнике.) Как думаешь, что это за тип?

Витек. Я-то откуда могу знать?

Олек. Ее мать показывали по Си-Би-Эсу, как единственную женщину, которая по Центральному парку катается на дрожках.

Витек. Да-да. Помню.

Олек (мрачно). Вот видишь. Она — знаменитость.

Витек. Но ее же показали только из-за того, что она кнутом забила насмерть коня.

Олек (с оттенком гордости). Ну вот. Значит, сильная. Думаешь, это поляк?

Витек. Какой там поляк.

Олек. Может, еврей?

Витек. Скажешь еще — еврей!

Олек. Мексиканец?

Витек. Почему вдруг мексиканец? У него же волосы светлые и вьются.

Олек. Я только так сказал. Мне это помогает сосредоточиться.

Витек. А вообще-то, какая разница?

Олек. Большая разница. Вот вчера на Гринпойнте наши побили индуса — по ошибке. Думали, что цыган.

Витек. А-а.

Олек. А потом ему все объяснили и он прекрасно понял. Сказал. что на их месте поступил бы точно так же. (Указывая на висельника.) Как он сюда пробрался?

Витек. А ты посмотри как он одет. Чистая рубашка, галстук, пиджак. Ботинки почищены. Понятно, почему его портье впустил. Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты лучше одевался. А знаешь, какая часть одежды в Нью-Йорке самая важная?

Олек. Ну?

Витек. Ботинки.

Олек. Ботинки?

Витек. Ботинки. Мачек говорит, что в Нью-Йорке смотрят прежде всего на зубы и на ботинки.

Олек. Ты прав. Ботинки у него в порядке. Может, я их у него одолжу, когда пойду вечером к Зосе.

Витек. А как по-твоему, зачем он это сделал?

Олек. Этот мексиканец?

Витек. Да не мексиканец он.

Олек. Сам знаю. Может, у него ноги болели. У меня как-то раз так ступни болели, что готов был на все, только бы не стоять.

Витек. Не пори чушь. А ты знаешь, что если мы не покрасим всю квартиру, нам ничего не заплатят?

Олек. Ну, знаю. Знаю. В этом сучьем мире нет справедливости.

Витек. Вот тут ты прав.

Олек. А я знаю, что сделаю.

Витек. Что?

Олек. Пошарю у него по карманам.

Витек. Лучше не надо.

Олек (обыскивая висельника). Это первая обязанность того, кто найдет висельника. Мне рассказывали про одного мужика, который повесился с пятью тысячами долларов в кармане. (Опечаленно.) Это не тот. Тут руки себе обрываешь, а такой вот тип имеет право забраться в чужую квартиру и повеситься. Проклятая страна свободы.

Витек. Заткнись. Дай подумать.

Олек. В Желязовой Воле, если кто хотел повеситься, то шел себе аккуратненько домой, надевал петлю, толкал стул. И все дела. Для того и есть свой дом, правда?

Витек. Знаешь, Олек, ремонт квартиры, это как с тигром трахаться — и страшно, и смешно.

Олек. Ты это серьезно, ну, насчет тигра?

Витек. Я же выражаюсь метафорически. Неужели я должен все тебе, гаду, растолковывать. Иной раз как с тобой поговоришь, так хоть сам вешайся.

Олек. Лучше не надо. Вот, смотри. (Шевелит пальцами руки.)

Витек. Ну и что?

Олек (указывая на висельника). Он уже так не сможет.

Из-за сцены шум падающей мебели.

Олек. Ты можешь мне объяснить почему этот долбаный писатель не возьмет и не вернется в Польшу?

Витек. Кажется, его бабка со стороны первой жены была наполовину еврейка.

Олек. Вот оно что. Бедный мужик. Так вот почему он такой смурной. Ужасно.

Олек берет ведро, кисти и входит в комнату, где висит покойник.

Витек. Ты можешь мне сказать, что ты делаешь?

Олек. Крашу. Я человек труда и не позволю, чтобы мне мешал какой-то висельник.

Витек. А как ты собираешься красить потолок? Ты же его забрызгаешь.

Олек. Я так думаю. Надо его снять. Перенести в другую комнату, которая у нас уже готова. Покрасить эту комнату. А потом повесить его обратно. Любой подумает, что он повесился уже после покраски.

Витек. А ты хорош. Только что был такой правоверный католик…

Олек. Да, ты прав. Полиция может догадаться. Труп лучше не трогать.

Входит перемазанный краской Писатель. У него под мышкой толстенный номер газеты «Нью-Йорк Таймс». Висельника он не замечает.

Витек. Вот, смотри, ты без конца к нему придираешься, а он уже все придумал.

Олек. Что?

Витек. Как, что? Завернем его в «Нью-Йорк Таймс». Прокроем комнату. Потом его развернем и готово. (К Писателю.) Давай газету.

Писатель (слегка оторопев). Сегодня в ней приложение насчет ремонта квартир. (Замечает висельника.) О, Боже. Вот это ботинки!

Откуда-то доносится музыка Шопена. Все замолкают и довольно долго слушают.

Витек. Что это?

Олек. Шопен. Полонез. Это я играю.

Свет гаснет.