8

Сева Алтунин ездил на "девятке" тренера сборной Виктора Петровича Гущина по доверенности. Он работал помощником врача у Туровского и был еще как бы разгонным шофером. В общем - на подвахте. Веселый, общительный, исполнительный, он пришелся по нраву и Туровскому, и Гущину...

- Едем к Погосову в институт, Сева, - сказал Туровский, усаживаясь в машину...

Они припарковались на маленьком пятачке возле НИИ фармакологии.

- Может, я к своей зазнобе съезжу, пока вы тут? - спросил Сева.

- Конечно... Обязательно! С этим тянуть нельзя.

Постучавшись в дверь на втором этаже и услышав громкое "Прошу!", Туровский вошел. Погосов сидел за письменным столом, заваленным бумагами и книгами, что-то писал. Белый халат оттенял его большое смуглое лицо с темными умными глазами. Крупный череп Погосова был почти лыс, легкий венчик седых волос на висках и затылке, черная, в мелких кудряшках борода, закрывавшая поллица, делали его похожим на библейский персонаж.

- О, какой гость! - Погосов поднялся. - Давно не виделись! Жаль, угостить нечем, даже спирта нет - дефицит.

- Зато я могу угостить хорошим коньячком, Баграт Гургенович, - сказал Туровский, усаживаясь на стул. - Бутылочка "Ахтамара" сохранилась. Поедем? Я на колесах.

- Не выйдет, Олег Константинович. У меня через час семинар.

- Это вам на сезон, - Туровский протянул ему пропуск на бассейн. Форму надо блюсти, полнеете.

- Некогда следить за формой. Содержание бы сохранить. Но за пропуск спасибо. Может выберусь... Какие заботы привели?

- Все те же.

- Сейчас не могу, срочная хоздоговорная тема, сулит большие деньги институту.

- Когда же, Баграт Гургенович?

- А вам срочно?

- Да.

- У вас всегда срочно. Так нельзя, нервные клетки сгорают, доктор. Надо жить спокойней.

- Не получается... Так когда же? - спросил Туровский.

- Посмотрим по обстоятельствам. Постараюсь...

Они заканчивали разговор, когда вошла Ирина Костюкович.

- Знакомьтесь, Олег Константинович, - сказал Погосов. - Это Ирина Григорьевна Костюкович, еще один наш завлаб и мой антагонист. Ира, а это доктор Туровский.

- Погос, я же тебя учила, сперва представляют женщине мужчину, а ты всегда делаешь наоборот.

- Вы не родственница Марка Костюковича? - спросил Туровский.

- Родная сестра.

- Очень приятно. Мы с Марком учились вместе в институте, кончали в один год, правда, в разных группах. - Туровский внимательно посмотрел на нее и быстро отметил в уме: "Она говорит Погосову "ты", хотя на вид ей лет тридцать пять, а Погосову пятьдесят четыре".

- Я не вовремя? Ты занят, Погос? - спросила Ирина.

- Мы уже вроде закончили, - Погосов взглянул на Туровского.

- Да-да, - закивал тот и, попрощавшись, пошел к двери...

- Лечишься у него, что ли? От чего, Погос? От лени или болтовни? засмеялась Костюкович.

- Он спортивный врач, принес мне пропуск в бассейн. Говорит, форму соблюдать надо. Может, тогда полюбишь?

- В наших отношениях, Погос, помеха не только это, - она ткнула пальцем в его большой живот.

- Но я неисправим, Ира: несерьезный, болтун, не умею хранить тайны, меня от них распирает. Принимай, какой есть. Я ведь все-таки талантлив.

- Я еще не так стара, Погос. У меня еще есть право выбора... Ладно, хватит трепотни, одолжи с полфлакона эфира. Моя Настя заперла шкаф и куда-то ушла с ключами.

- Налей, сколько надо, вон из того коричневого бутыля.

Она открыла бутыль, запахло эфиром.

На таможню они приехали в конце перерыва. Ягныша на месте не было, пошел обедать в рабочую столовую аэропорта. Туровский прохаживался у входа в таможню, подстерегал Ягныша, не желая торчать в коридоре на глазах у сотрудников. Сева, купив в киоске пачку газет, читал в машине.

Ягныш появился минут через пятнадцать. Был он в форменной одежде, отчего выглядел неподкупным и недоступным. Туровский в детстве испытывал робость перед людьми в любой форме - милицейской, железнодорожной, даже перед теми, кто был облачен в мундир лесничих. Сейчас, глядя на Ягныша, он внутренне посмеялся над детскими своими страхами.

- Давай на скамеечке в скверике посидим, - сказал Ягныш.

- Ну что, Федор Романович? - спросил Туровский, когда уселись.

- В перечне их нет, это ты знаешь. Значит надо ждать экспертизу.

- А если экспертиза наложит запрет?

- Тогда будем думать... Ты меня здесь застал случайно. Я уже две недели как откомандирован до конца месяца в другое место, пока коллега из отпуска вернется... Слушай, Олег, как насчет того, что я просил? До осени дачу надо закончить, остались отделочные работы.

- Можешь приехать взять... Но и ты пойми, у нас горит.

- Да, понимаю я. Никогда ж не подводил, но в этот раз количество больно уж заметное...

9

Покойный Зимин жил с матерью в двухкомнатной квартире. Поднимаясь по лестнице, Туровский, Гущин и Алтунин, каждый думал свою думу, хотя все сходились к одному: как предстать им, здоровым, сильным, живым, перед убитой горем женщиной, потерявшей единственного сына, как пойдет разговор с нею.

Кнопку звонка нажал Туровский. Дверь открыли не сразу, сперва тихий голос:

- Кто?

- Это мы, Мария Даниловна, доктор Туровский и Виктор Петрович.

Дверь открылась. В проеме стояла мать Зимина, им показалось, что она стала тоньше, сморщенное личико, собранные со лба седые редкие волосы были завязаны сзади в небольшой узел. И странными казались для этого изможденного лица висевшие на мочках золотые сережки с небольшими рубинчиками. Туровский вспомнил: Юра Зимин покупал их для матери в Лейпциге, когда были на тренировочных сборах в позапрошлом году зимой...

- Проходите, - сказала она, отступая от двери.

Вошли. И сейчас вдруг по-особому бросились в глаза в этом как бы опустевшем жилье знакомые, не раз виденные фотографии, висевшие на стене, и личные кубки Зимина, стоявшие на серванте. Вот снимок, где Зимин во весь рост, в плавках стоит на краю бассейна, воздев руки, смеется, в левой зажата шапочка, только сдернутая с головы, а вот он на групповом снимке со всей командой, в центре - Гущин, Туровский, Сева Алтунин...

Они сели по сторонам стола, покрытого голубой в белую клеточку моющейся скатертью. Это тоже привезено из какой-то заграницы. "Откуда же?" - зачем-то вспоминал Алтунин, но вспомнить не мог.

- Коль уж зашли, соберу чего-нибудь, - негромко сказала Зимина.

Пить в жару не хотелось, но с другой стороны, просто так вот сунуть ей конверт с деньгами и уйти - можно и обидеть, а это уже ни к чему. Туровский и Гущин переглянулись.

- По маленькой можно, - решил Гущин.

Зимина проворно принесла из кухни тарелки, приборы, поставила банку "Завтрака туриста", кабачковую икру, нарезала вареной колбасы, на тарелках - помидоры, огурцы, пристроила хлебницу, а в центр водрузила бутылочку "Пшеничной".

- Вы уж извиняйте, что так вот, - кивнула Зимина на стол, - не ждала ведь гостей.

Гущин, круто вздохнув, налил в большие рюмки ей, Туровскому и себе.

- А ему что ж? - спросила Зимина, указав на пустую рюмку Алтунина.

- За рулем он, нельзя, - ответил Гущин.

Выпили, не чокаясь, молча, стали закусывать. Зимина едва пригубила.

- Весной памятник ставить будем, - по-деловому сказал Гущин. - Надо, чтоб земля осела.

Зимина согласно подергала головой. Гущин снова наполнил рюмки. Поднял свою и обращаясь к фотографиям, сказал:

- Вот, Юра. Тут мы, с тобой, с твоей матерью, - и посмотрев на просвет рюмку, быстро выпил. За ним, морщась, Туровский.

Глаза женщины наполнились слезами, она утерла их тыльной стороной руки, прошептала:

- Вы уж извините...

Когда бутылку прикончили, Гущин, дожевывая кусок колбасы, выразительно посмотрел на Туровского. Тот понял, вынул из нагрудного кармана конверт, сказал:

- Мария Даниловна, это вам от всех нас, - протянул он ей конверт. Тут двадцать тысяч. Это еще не все, конечно, это на первый случай.

- Господь с вами, - робко сказала Зимина. - Мне теперь ничего не нужно, всего хватит, - и глаза ее снова увлажнились.

- Мы понимаем, что никакие деньги не заменят вам и нам Юру, продолжал Туровский, - но жить-то надо.

Зимина молча подергивала головой, утирая слезы.

- Что поделать, - сказал Гущин, - такая у нас медицина. - Лучше к ним в руки не попадать. Да еще к таким врачам, как этот... Молодой, видать, и неопытный... Вот и прозевал он, наверное, нужный момент... Гнать их таких надо. Загубил он Юру. А мы ведь так его берегли. Кормили самым лучшим. Да что с него, этого лекаря, сейчас возьмешь, - тяжко дыша, Гущин махнул рукой. - Хотя такое не прощают...

Алтунин за все время не произнес ни слова. Наступила пауза. Видя, что она неловко затягивается, Туровский поднялся.

- Нам пора, Мария Даниловна, - сказал он. - Извините нас за вторжение. Если что нужно будет, звоните.

- Да-да! - подтвердил Гущин. - Вы с нами связь держите. Сева у нас под рукой всегда... В нужный момент - и он у вас... Спасибо за угощение.

- Спасибо и вам... Вы уж извините, что скромно, - она пошла провожать их. - И за деньги поклон вам, придержу на памятник Юре.

- Это лишнее, Мария Даниловна. Тратьте их, а на памятник мы найдем, это наш долг, - сказал Гущин.

Когда вышли и уселись в машину, Туровский произнес:

- Что ж, дело сделано...

Было около пяти, когда Костюкович спустился в подвал, взял последнюю канистру бензина из своего загашника, заправил машину и поехал на спортбазу.

Старик-вахтер, сидевший в дежурке, потребовал пропуск.

- Я к доктору Туровскому, - сказал Костюкович, и не останавливаясь, крутанул турникет. В красивом трехэтажном здании размещалась гостиница, спортзал, зимний бассейн, столовая и административные помещения. Где-то в стороне раздавались голоса и плеск, слышались удары по мячу - там, видимо, были летний бассейн и волейбольная площадка. Тыльную сторону базы прикрывал густой сосняк. - Хорошо устроились, - подумал Костюкович.

Навстречу шел молодой человек в джинсах, голый по пояс.

- Где мне найти Володю Покатило? - остановил его Костюкович.

- Он в спортзале железо толкает.

- Вы не могли бы его позвать?

- А что сказать?

- Скажите, знакомый.

Костюкович уселся ждать на скамеечке перед входом в здание. Покатило вышел, сощурился от сильного солнца. Он был не один, с ним еще какой-то парень.

- Володя, - позвал Костюкович.

Тот, видимо, не сразу узнал Костюковича, потом вспомнил:

- А-а, доктор! Здравствуйте. Вы ко мне, что ли? - он и приятель, оба были в плавках: сильные торсы, могучие руки, ноги. Но мышцы не такие, как у гимнастов, не рельефные, а типичные для пловцов - сглаженные.

- К вам, Володя. Присядьте. У меня несколько вопросов.

- Я не помешаю? - спросил второй.

- Нет, - ответил Костюкович, понимая, что невоспитанность отказом не исправишь. - Володя, вы говорили мне, что перед аварией у Зимина болела голова и на несколько секунд он потерял зрение, что иногда жаловался на головные боли.

- Да.

- Они часто его беспокоили после первой аварии в январе?

- Случалось.