Вместо предисловия:
Размышления по поводу самой черной книги века
1. Старое hard НАСИЛИЕ
Винстон Смиф, герой романа «1984», «верил, что он был рожден в 1944 или 1945 году», то есть мы с ним ровесники. Поскольку 1984 год давно просвистел мимо и ничего похожего на общество, созданное воображением Оруэлла, на поверхности глобуса не обнаружено, я перечитал приключения человека моего возраста.
Сюжет глуп. В Великобритании 1984 года (в Океании) внебрачный секс между членами партии запрещен. Винстон Смиф нарушает запрет (уже пять лет тюрьмы, минимум). Чуть раньше он начинает вести дневник (двадцать пять лет или смерть). Снимает комнату для свиданий с Джулией (над антикварным магазином, в квартале «пролов») у (как позже оказывается) агента Полиции Мысли. Вместе с Джулией поддается провокации злодея О'Брайяна и вступает в заговор (словесный) против Партии (смертная казнь). Получает запрещенную книгу Голдстина (еще раз смертная казнь). Смифа арестовывают, пытают, подавляют его волю. В последней главе он отпущен «на свободу», но читателю ясно, что тотчас за пределами книги его неминуемо арестуют и ликвидируют. Ясно и то, что глупый сюжет используется Оруэллом, дабы продемонстрировать читателю общество будущего — Великобританию-Океанию 1984 года. Считал ли автор продукт своего творчества пророчеством или лишь возможной моделью будущего, к оценке книги отношения не имеет. Так же, как и причины ее написания.
Смиф во мне сочувствия не вызвал и в высшей степени мне не понравился. По сути дела, он стандартный персонаж английской литературы — маленький человек (пять фальшивых зубов, язва на ноге). Забыв об Океании, видим типичного английского клерка среднего возраста. (Вспомним Т.С.Эллиота: «Я старею, я старею / Я постель бутылкой грею / Можно ль мне носить пробор?..» — или протагониста романа Грэхэма Грина «Человеческий фактор» — Кастла, советского шпиона.) Оруэлл уверяет нас, что ужасная история его клерка разыгрывается в будущем — в 1984 году. Внимательный читатель обнаружит, что в книге паразитически удобно устроилось прошлое (роман написан в 1948 г.). Судите сами.
Падающие через каждый десяток страниц на Лондон «ракетные бомбы» заставляют вспомнить ФАУ-2, посылаемые германцами на Лондон в 1942—1944 годах. Винстон и Джулия встречаются на колокольне, в местности, куда «30 лет назад упала атомная бомба». Банды юношей «в рубашках одного цвета» и «крепкие мужчины в черных униформах с железом подбитыми сапогами и дубинками в руках» заимствованы из германской истории 1920—1945 годов. Туда же относятся голубые и (для высшей иерархии партии) черные комбинезоны героев книги. «Плавающие крепости» Океании, конечно же, содраны с американских бомбардировщиков «Летающая крепость». «Трехлетний план» и «колонии для бездомных детей» отсылают пас безошибочно к истории СССР. Давно установлено, что Голдстин с козлиной бородкой списан с Троцкого. «Две минуты ненависти» и «неделя ненависти», вероятнее всего, заимствованы из ритуалов какой-либо из фрейдистских сект. «Великие чистки 50-х и 60-х годов», без сомнения, ведут свое происхождение от сталинских чисток. (Какими бы абсурдными эти процессы ни казались с Запада, они были следствием и необходимостью борьбы за власть. Дабы процессы над лидерами партии не превратились в процессы над партией, Сталин был обязан выдумать все эти невероятные «предательства» и связи с иностранными разведками. Цели своей он достиг…) В «1984» — засилие деталей прошлого и лишь пара деталей (предположительных) будущего. Прежде всего, знаменитый телескрин, о котором известно, что его нельзя выключать (член Высшей Иерархии Партии О'Брайян имел право выключать свой на полчаса). Во время написания романа телевидение уже существовало, пусть и в зачаточном, полуэкспериментальном состоянии. Оруэлл избрал новое изобретение главным персонажем будущего и основным средством контроля. (Он было заикнулся на первых страницах во поводу полицейских геликоптеров, висящих над улицами, полиция заглядывала в окна, но, поняв, насколько сей метод глуповат, поправился: «Геликоптеры были не важны, однако. Полиция Мысли была важна».) Установка в жилищах членов партии принимающе-передающих телевизионных аппаратов теоретически возможна. Однако, не говоря уже о цене проекта, центр обработки информации должен быть чудовищно велик, и, может быть, половине наблюдаемых придется наблюдать за другой половиной партипного населения. Даже компьютеры не решают проблему, так как программирование разрешенных и неразрешенных движений и текстов — сизифов труд. (Не говоря уже о бесцельности всей затеи — наблюдения. Разве при отсутствии телескрина современный цивилизованный европеянин или американец позволяет себе в стенах своей квартиры экстравагантное поведение? Самое большее, на что может рассчитывать наблюдающий Big Brother[2] или его служащие,— секс-сцены и скандалы.) Современное теле, безусловно, контролирует население. Но не наблюдая, а показывая.
«Ньюспик», вместе с телескрином обязанный постоянно напоминать читателю, что дело происходит в будущем, действительно принадлежит настоящему (и Оруэлла и нашему) и будущему. Вульгаризация, упрощение и смешение языков — феномен нормальный. Происходит это повсюду, со всеми сразу языками мира и во множестве форм. Например, вкрапление английского в языки мира. «Франгле» — испорченный английским французский существует, и плацдарм его расширяется. Но вовсе не с помощью «мужчин в черных униформах и с дубинками в руках», но добровольно, согласно необходимости и желаниям масс.
Основную предпосылку, на которой держится интрига «суперкниги», то, что в будущем внебрачный секс будет караем «пятью годами исправительных лагерей» (в лучшем случае), Оруэлл придумал сам, а не заимствовал из опыта прошлого, посему неправдоподобность резко бросается в глаза. Не говоря уже о воспеваемом всеми режимами семейном содружестве противоположных полов (семья — священная единица для советского и гитлеровского режимов, для Петена вчера и для Раймона Барра и Рейгана сегодня), секс был законным и заслуженным правом немецкого солдата, офицера и партийного чиновника: публичные дома сопровождали немецкую армию. Второй человек в СССР после Сталина, глава грозного НКВД Лаврентий Берия, разъезжал в авто по улицам Москвы, выискивая красивых юных девушек. Идиоту известно, что сексуально удовлетворенный гражданин менее склонен интересоваться социальными проблемами. Казалось бы, уже находящаяся у власти партия должна быть заинтересована в том, чтобы население сублимировало часть своей энергии (хотя, разумеется, власть всегда предпочитает упорядоченный секссоюз). Лишь сумасбродная, умопомешавшаяся власть способна вдруг запретить секс (хотя бы и только членам правящей Партии) и сурово карать за нарушение запрета. Фраза Оруэлла, характеризующая сексуальный акт Винстона и Джулии: «Это был удар, направленный против Партии. Это был политический акт»,— нонсенс. Звучит, однако, красиво, как «встреча швейной машинки и зонтика на столе для анатомирования трупов». (Кстати говоря, между лотреамоновскими «Песнями Мальдорора» и «1984» существует определенная, невменяемая, летучая похожесть, как один кошмарный сон похож на другой.)
У персонажей Оруэлла отсутствует честолюбие, нет у них даже человеческой жажды власти или ненависти к тем, кто эту власть оспаривает. (Ее, впрочем, никто в книге и не оспаривает.) Они повинуются машинной логике или, может быть, даже квантовой механике. Непонятно, почему О'Брайян выбирает в жертвы совсем ничтожного Винстона Смифа, почему он и Полиция Мысли затягивают Смифа в сеть, словно агенты ФБР, затягивающие американского сенатора в скандал с целью свалить его. К середине книги выясняется, что за Смифом следили с самой первой страницы, читали его дневник, следовали за ним в кварталах «пролов», подослали агента — хозяина антикварного магазина, наблюдали (через спрятанный за гравюрой телескрин) его акты любви с Джулией… Арестованному Смифу «готический» злодей О'Брайян (образ следователя-инквизитора, позаимствованный у Достоевского?) адресует театральные речи, простительные разве что школьнику, выкручивающему руки другому школьнику в темном углу здания школы. «Когда вы наконец сдадитесь нам, это должно быть сделано по вашей собственной, свободной воле…» — шипит он. Невозможно поверить в серьезность супервласти, один из высших чиновников которой ведет себя, как опереточный злодей. Знаменитая сцена пытки (несостоявшейся) крысами сделана мэтром Оруэллом в манере Эдгара По, устарело-патриархальной. (Но эффекта он добивается, ибо само слово rat[3] y большинства населения земного шара вызывает неприятнейшие эмоции.)
Все большее число людей занимается Смифом по мере приближения конца книги, и все большее раздражение вызывает Винстон Смиф. Почему они возятся с больным варикозом с пятью вставными зубами, не могущим наклониться без боли в костях, преждевременно состарившимся чиновником министерства Правды? Фактически, Смиф — законопослушный гражданин. Он аккуратно ходит на работу и даже находит в своей работе известное удовольствие. Подавлять волю Смифа нет нужды, она у него подавлена еще на первой странице книги. Все, чем занимаются О'Брайян (государство Океания в его лице, Партия и Большой Брат) и Оруэлл, следя за уже бескрылой мухой на стекле, время от времени ловят ее и отрывают по одной ножке мухи. Отпущенная опять на стекло, как она станет себя вести?
Если муха (Винстон Смиф), может быть, и убедителен в своей ничтожности, то отрывающий ей ножки Большой Брат (О'Брайян, Партия) неудался. Не хватило таланта у мистера Оруэлла. Ясно, что он хотел сделать книгу о «чистом» насилии. Но получилась карикатура, будущее в стиле романов для консьержек. «Божественный» маркиз в «120 днях Содома» преуспел в той же цели куда больше. (Что до меня, я предпочитаю футуролога Герберта Уэллса и его «Машину времени».)
Творца «1984» вдохновляло превратно понятое чужое, не английское прошлое. Оруэллу казалось, что общества Германии и сталинской России были скреплены исключительно насилием. Государственное насилие, вне сомнения, присутствовало необходимым элементом в структуре обоих режимов, но количество и значение насилия преувеличено и Оруэллом в 1948 году, и вообще иностранцами, не жителями Германии или СССР. (У других — всегда Ад.) Мифологические «тоталитарные» системы были воздвигнуты Западом в своем воображении с невинной грацией. Дабы вызвать в себе необходимую для борьбы с врагом ненависть, следовало хулить врага, и в результате на месте реальных стран и систем прочно обосновались Монстры. Путем отсечения реальных мотивировок поведения остался лишь феномен уродливой абстрактной жестокости. Партия в «1984» столь же жестока и злобна, как скальпирующий белого индеец в вестернах.
Если забыть о всемирной славе «1984» и попытаться оценить книгу по стандартам литературы, то удивляет инфантильность и мелодраматичность книги — качества, присущие поп-литературе. Никогда таковым не объявленный, «1984» написан, по сути дела, в жанре бестселлера. (Понятно, почему «Book of the Month Club» потребовал в свое время от Оруэлла, чтобы он убрал главы из книги Голдстина и Аппендикс, объясняющий принципы «Ньюспик». Только эти два куска написаны не в поп-стиле.) Вполне закономерно также, что «1984» вдохновил поп-звезду Дэйвида Боуи на создание шоу. «1984» — это будущее, каким оно представлялось популярному, вскормленному дешевыми газетными мифами воображению, всегда отстающему от реальности на полстолетия.
2. Новое soft[4] НАСИЛИЕ
Мягкие методы управления массами зародились задолго до окончания второй мировой войны. Подавляя населения других стран, своих германцев Гитлер соблазнил нацизмом. Арестантом в крепости Ландсберг, еще в 1924 году, он набросал модель популярного автомобиля «фольксваген» и проект идеального дома среднего германца: пять комнат с ванной. Своей нацией он, кажется, собирался управлять с помощью мягкого насилия.
Испуганное проявлениями своего собственного каннибализма в первую и, более всего, во вторую мировые войны, «цивилизованное» человечество отшатнулось от hard к soft режимам. (Плюс сыграли роль еще два важнейших фактора: 1. сдерживающее агрессивность влияние ядерных вооружений и 2. появление новых технологий производства, сделавших возможным закармливание масс.) Если сущность hard заключается в физическом подавлении человека, soft основано на поощрении его слабостей. Идеал жесткого насилия — превратить мир в тюрьму строгого режима, идеал мягкого — превратить человека в домашнее животное.
Soft оперирует не черными униформами, дубинками или пытками. В его арсенале: фальшивая цель человеческой жизни (материальное благополучие), страх unemployment[5], страх экономического кризиса, страх и стыд быть беднее (хуже) соседей и, наконец, просто лень — присущая человеку, как энергия, инертность. Самоубийства безработных — пример могучей хватки мягкого насилия, степени психологического давления, того подстрекательства к PROSPERITY — ПРОЦВЕТАНИЮ, которому подвергается гражданин цивилизованных частей планеты.
В витрине современной цивилизации завлекающе светятся экраны теле, компьютеров и минителей.[6] Публика ослеплена изобилием информации и могуществом моторов автомобилей, в которых она весело несется (12 тысяч смертей в год на автодорогах Франции) в порыве коллективного безумия передвижения. Портрет Большого Брата на стенах выглядел бы убого в сравнении со все более могущественными трюками паблисити. Ослепленный жонгляжем ПРОЦЕНТОВ, под дробь барабанов СТАТИСТИКИ (цивилизация отдает решительное предпочтение относительной математике, блистательным цифрам, в которых у публики нет времени разобраться), под грохот ставшей обязательной поп-музыки все более худшего качества (эмоции музыки как противоположность мышлению) совершает «цивилизованный» житель счастливых «развитых» стран свой скоростной пробег от рождения к retirement.[7] Необыкновенно высокий материальный уровень жизни, любит повторять счастливчик сам себе, достигнут лишь в Европе, Соединенных Штатах, Австралии и в нескольких других, белых в большинстве своем, точках планеты, вроде Израиля и Южной Африки. Есть исключения, скажем, Япония, но в основном весь остальной несчастный небелый мир влачит жалкое существование. (Сколько презрения в термине «слаборазвитые страны».)
Разнеженный, живущий в кредит (и часто за счет презираемых «слаборазвитых» стран, у которых он за бесценок скупает raw materials[8], сельхозпродукты и собирает гигантский урожай процентов за предоставленные кредиты), «цивилизованный» человек панически боится unemployment — свободы. Потому он каждый день отдается под покровительство государства-опекуна, потеряв (отказавшись от них сам!) основные привилегии человека, присущие ему как биологическому виду,— независимость и свободную волю.
За послушание его награждают ЗАМЕНИТЕЛЯМИ. Его грезы о путешествиях воплощаются в организованный туризм, жажду авантюр он может безопасно удовлетворить, включив теле или пойдя в синема. Полицейские романы и фильмы с неумеренным количеством револьверов и выстрелов — substitute[9] необходимой человеческому существу ежедневной дозы борьбы за жизнь. Отвыкнув от защиты самого себя, современный «цивилизованный» человек параноически озабочен своей security.[10] Но его вмешательство в обеспечение его же security не только нежелательно, но карается законом. В цивилизованном обществе мягкого режима безопасность граждан — есть бизнес полиции.
В обществе мягкого режима (в этом его принципиальное отличие от жесткого) не Партия, не банда злоумышленников подавляет трепещущее большинство, но все в той или иной степени подавляют всех, сами. Ибо таков характер отношений. Однако многих общество мягкого режима обслуживает лучше. Ничтожный Винстон Смиф оказывается в нем в лучшем положении, чем энергичный (пусть и позер) О'Брайян. (Я вижу, как Смиф в этот самый момент выставил варикозную ногу на асфальт автодороги, ведущей к Лазурному берегу. Пробка. Впереди тысячи машин со Смифами и Джулиями и их детьми, отправляющимися в отпуск… О'Брайян, водрузив на нос очки, грустно читает Библию в камере тюрьмы Флёри-Мерожис. Выпалил из охотничьего ружья в соседей — эмигрантов-арабов, не вынеся шума…)
Чтобы они не забыли, что живут в наилучшем из обществ, доместицированным массам демонстрируют с большим удовольствием дистрофических африканских детей, облепленных мухами. Или скелеты Аушвица… Мораль этих демонстраций такова: бесполезно пытаться устроить какое-либо другое общество. Поглядите, к чему приводят попытки. Что произвел марксизм в Эфиопии и гитлеровский фашизм…
И напуганные массы сидят тихо. И опыляют их мозги паблисити сыров, вин и стиральных порошков. Предлагают им покупать суперделикатную туалетную бумагу и носить не черные, но ярких, детских расцветок ткани. (К насильственной математизации и насильственному озвучиванию жизни следует еще добавить и насильственную «инфантилизацию».)
Среди всех преступлений наиболее ужасным (но вовсе не наказуемым) является преступление против самого себя — неиспользование индивидуумом его собственной единственной жизни. Слушал глупые музыкальные шумы, парковал автомобиль, занимался нетяжелым, но неинтересным трудом, а срок пребывания на земле закончился. Коллектив, так называемое «цивилизованное человечество», преуспел в создании (и навязывании всем вплоть до самых окраин планеты) бесцветной, скучной, глупой, лишенной реальных удовольствий жизни. Жизни домашних животных.
Против насилия Большого Брата, старого hard-режима в сапогах и зловещей униформе возможно было однажды (как доказывает история, это рано или поздно происходило) подняться на восстание. Но вот подняться на восстание против собственных слабостей, возможно ли?
О структуре книги
В основе книги лежит метафора — уподобление современного «развитого» общества санаторию для психически больных, где гражданина-больного содержат и лечат в мягком и все же дисциплинарном климате. Уподобление понадобилось мне для создания эффекта остранения, для того, чтобы читатель поглядел бы на привычный ему окружающий его мир чужим взглядом (в данном случае моим.— Э.Л.). Невиннее совсем еще недавно широко распространенного несправедливого уподобления СССР — ГУЛАГУ уподобление европейских (и европейского происхождения) обществ санаториям родилось, я признаю, в именно этой семье уподоблений: общество-тюрьма, общество-концлагерь. Почему бы не санаторное общество?
Я вынужден был пользоваться английской и французской социальной терминологией по той простой причине, что, уехав из СССР много лет назад, русской просто не знаю.
В книге нет ничего, что бы не было уже известно читателю. Я лишь сложил всем видимые элементы в мою картину. Важен мой взгляд.
Возможно было выбрать сотню цитат из Ницше, Маркса, Фрейда, Достоевского… и украсить ими книгу, но я предпочел внятно изложить мои мысли и мое видение мира. (Не обладая латинским полемическим темпераментом, я склонен, скорее, к ясной сухости.) Цитаты употреблены только в практических целях, а не для подкрепления моей позиции мнениями авторитетов.
В книге мало внимания уделено полиции. Потому что в «неполицейских», я настаиваю на этом, санаторных государствах мягкого режима полисирование есть одна из функций администрации, и как самостоятельная сила полиция не выступает. То же самое можно сказать об интеллектуалах, оттесненных media[11] со сцены. Сегодня интеллектуалы не есть самостоятельная сила. Функция производства prefabricated[12] мнений узурпирована media. Сегодня мыслитель не Вольтер, не Сартр, но Ив Моруззи и Бернар Пиво[13] — мыслители. Основная масса интеллектуалов служит в сфере развлекательного обслуживания санаториев, в университетах и исправно выполняет свои функции. Интеллектуалы сегодня — привилегированная вспомогательная группа, и их претензии на обладание истинной истиной абсурдны, так же как и претензии на якобы особую «революционность».
Если в сфере производства профессиональные категории, определяющие граждан, достаточно многосложны, то человек социально-поведенческий может быть сведен к куда более простым категориям. Потому я оперирую в книге категориями: «People», «администрация», «идеальные больные», «возбуждающиеся», «жертвы», а не какими-нибудь узаконенными: blue-collar worker, white-collar worker[14] и пр. Все большая универсализация стилей жизни, вкусов, потребностей и потребляемых продуктов сделала так, что различные отряды обществ (профессиональные, возрастные, с различной покупательской способностью etc.) слились в один, с единой социопсихологией — в People. Я намеренно отказался выделить из People буржуазию и мало употреблял термин middle class, поскольку сегодня поведенческая психология рабочего мало или совсем не отличается от психологии буржуазии.
Фиктивным противникам санаторной системы также отведено мало места. Профсоюзы, компартия и даже крайние группы типа «Аксьен Директ»[15] ведь не оспаривают принципы санаторной цивилизации — prosperity и progress. Они возражают лишь против существующей системы распределения национальных богатств, предлагая заменить ее более справедливой, по их мнению, системой. В известном смысле, оппозиционных партий в санаториях нет. Эколожисты и Фронт насьеналь[16] оппозиционны каждая лишь одной гранью.
Мой анализ есть взгляд из Западного блока, из Франции, страны, где я живу, и из Соединенных Штатов, где я прожил шесть лет. Отношениям к Восточному блоку санаториев (Россия и восточноевропейские государства) уделено множество страниц. Куда меньше внимания досталось на долю несанаторного мира планеты. Почему? Прежде всего потому, что из противоборства двух блоков с нацизмом и между собой и сформировались санаторная цивилизация и санаторные общества. Во-вторых, количество моего внимания справедливо соответствует диспропорциональному вниманию, уделявшемуся до сих пор самим Западным блоком СССР, одержимости Западного блока Восточным. «Мы одержимы Востоком,— признался недавно администратор Эдгар Пизани постфактум.— Однако наши отношения со странами Юга куда более важны для нас… Отношения же с Востоком сделались сегодня проблемой не стратегической, но экономико-культурной». (Под «Югом» Пизани имел в виду страны Магреба: Алжир, Марокко, Тунис.)
То, что лишь экономико-количественные показатели (культура Толстого, Чехова, Шолохова и Солженицына есть одновременно и культура Стендаля, Флобера, Пруста и Камю,— бесспорно) отличают блоки друг от друга, было всегда очевидным. Лишь нарциссизм, невнимательность и необходимость иметь, пусть и фиктивного, Абсолютного Врага мешали Западному блоку опознать лицо брата своего — близнеца. Абсолютный Враг остро необходим Западу для его внутреннего здоровья, для содержания своих граждан в субмиссивном страхе, для того чтобы переносить ненависть и агрессивность из «нашего» общества вовне. Еще вчера одержимый Абсолютным Врагом — СССР, сегодня Западный блок санаториев одержим исламом. Без Врага (вернее, без идеи врага, ибо реальное столкновение нежелательно и избегается) санаторная цивилизация не может быть уверена в своем существовании, ведь она определяет себя, отрицая (морально осуждая) противника.
Я высказал в книге нелестные суждения о People — Народе. Что же, рано или поздно кто-нибудь должен был высказать им это публично. People очень долго уже пользуются иммунитетом не по заслугам, ханжески выдавая себя за жертв администраций, на самом деле являясь их подельником (коконспиратором) и деля с ними прибыль. Администраторы знают истинную природу People, но предпочитают молчать, дабы сохранить миф о плохих администрациях (в противоположность всегда «хорошим» и невинным Народам) в своих целях. Тем самым сохраняется возможность соблазнения People «хорошей» администрацией. Выступить сегодня против диктатуры People кажется мне столь же благородной акцией, какой двести лет назад был бунт против Абсолютизма.
часть 1. Общества-санатории и их структура
Санаторий
Ежедневная жизнь в любом из обществ белой цивилизации, будь то Западный блок — Европа и ее space-колонии (Соединенные Штаты Америки, Канада, Австралия, Новая Зеландия, Южная Африка, Израиль…) или Восточный (СССР с компанией восточноевропейских стран), напоминает реальность хорошо устроенного психсанатория. Подавляющее большинство больных, заколотых транквилизаторами, ведут себя разумно и послушно. У больных гладкие, упитанные лица, они довольны своим состоянием. Покой царит в санатории…
Если случается скандал, медбратья-фельдшеры тихо и профессионально удаляют вдруг грохнувшегося на пол в припадке больного. Удаляют тем незаметнее и тем элегантнее, чем выше степень прогрессивности и богатства санатория. В примитивных, менее «развитых» санаториях провинции, какими были еще недавно СССР, Восточный блок, больных до самого последнего времени удаляли грубо, с кровопусканием, с криками. Набрасывались, подминая, заламывая руки. Удаляли скандально. (Главный упрек Запада СССР до сих пор был направлен именно против употребления старых методов репрессий, но не против репрессирования как такового. Всегда осуждаем был непрогрессивный метод, но не суть.)
Слишком крепкая метафора? Карикатура? Ну почему же… Все элементы реальности дисциплинарного санатория налицо. Бросается в глаза схожесть структур. Больные — Население. Всяких рангов и званий медицинский персонал — Администраторы. Медбратья-фельдшеры с большими мускулами, аппарат насилия, дабы держать в повиновении возбуждающихся больных,— Полиция и Армия. Небольшая часть медперсонала психсанатория устраивает духовное обслуживание массы больных — работники культуры и коммуникаций: media, интеллектуалы.
Тихие, спокойные, трудолюбивые больные, клеящие картонные коробки или копающиеся в санаторном саду, поощряются администрацией санатория. Идеальный больной (гражданин) определяется по наименьшему количеству хлопот, доставляемых им обслуживающему персоналу. Идеальный больной передвигается не медленно и не быстро. Он не хохочет, но и не грустен. На лице идеального больного всегда присутствует тихая приветливая осклабленность (вспомним знаменитую американскую улыбку). Клея коробки, копаясь в земле, он с аппетитом потребляет пищу и не просит, чтоб его выпустили, освободили. Идеальный больной не возбуждается.
Возбуждаться — самое серьезное преступление в санатории. Возбуждаться — значит покинуть состояние тихой спокойности. Вдруг начать ходить от стены к стене, вскрикивать: «Освободите меня, я здоровый!», вариантов возбуждения множество: прыжки, гневные речи, требование всяческих свобод и послабления санаторного режима, обвинения администрации в мошенничестве, вплоть до тягчайшего — физического нападения на санитаров и членов администрации («Аксьен Директ», «Армэ Руж», если ты достаточно вжился в метафору и Франция уже для тебя санаторий,— читатель…). Серьезный вариант возбуждения — выражение сомнений в правильности действий обслуживающего персонала.
Неприятное отличие современных обществ от санаториев для психически больных состоит в том, что из психсанатория все же можно однажды выйти. Покинуть же общество можно, лишь сбежав в другое, практически идентичное общество. Из бывшего СССР — в Соединенные Штаты, из Соединенных Штатов — во Францию. Минимальные различия в богатстве питания, в климате, в количестве держателей акций крупных компаний (в Восточном блоке до недавнего времени держатель был один — государство), незначительные мелкие особенности поведения местных администраций не скрывают подавляющей общности социальных структур санаториев. О да, никогда не исчезающий конкурентный дух враждебности и благородная задача запугивания «своих» больных заставляли Восточный и Западный блоки санаториев яростно соревноваться между собой. Обязанность служителей культуры и идеологии — рекламировать выгодное отличие «нашего» санатория от их санаториев. Куда бы ни перебежал больной, повсюду он неизбежно слышит, что «наш» санаторий — самый лучший из возможных. Справедливости ради следует сказать, что определенный санаторий может оказаться удобнее для данного больного. В западных санаториях, например, разрешают безгранично делать деньги, в восточных — делание денег до самого последнего времени было ограничено. В одних (Восточных) разрешали писать все, но публиковать все не разрешали (уже разрешают), в других можно и писать и публиковать что угодно, в результате санаторий ломится от книг, но именно по причине этой девальвации больные читать не желают. Десяток стран Западного блока практически не контролирует свои смежные границы (так они договорились), однако ничего страшного не происходит. Куда уйдет больной от своего места за обеденным столом санатория? В несанаторный мир, в голодную Эфиопию? Брррр. Лишь совершенные безумцы решаются бросить ежедневную тарелку с теплым мясом. Старомодные санатории: СССР и Восточный блок — до сих пор еще пытаются контролировать свои пределы…
Якобы радикальная «перестройка», по сути дела, принесла мало что нового в уже существующие отношения мимикрии, ведь по меньшей мере четверть века «коммунистический» блок полностью имитирует «капиталистический» блок санаториев. До такой степени, что только различия количественного порядка существовали между двумя блоками санаториев. У них одна и та же цель: продукция и продуктивность. Один и тот же параметр: Gross National Product.[17] Одна и та же концепция: развить производительные силы до предела. (И одинаковая технология для достижения этого: иерархизация и статистификация человеческих масс с одной и той же целью — повышение эффективности их труда; жесткий менеджмент администраторов, отдающих приказания из высоких правительственных сфер и ассистируемых компьютерами, накормленными холодными фактами рынка, цифрами конкурентности, спада и подъема акций.) В обоих блоках одна и та же доблесть — трудоспособность. И висел над санаторием СССР лозунг: «Труд есть дело чести, доблести и геройства!», а над американским — подобная ему до деталей «Великая Американская Мечта», то есть средство и для достижения коммунизма, и для достижения money[18] предлагается одно — ТРУД.
Санаторий — самая механическая социальная конструкция, какая когда-либо существовала. Не отношение к Богу, не отношение человека к человеку есть ее фундаментальный принцип, но отношение человека к предметам.
Идеал санатория — сам санаторий. Потому у него нет цели, и, оправдывая свое существование, он находит оправдание в прошлом и в несанаторном мире. Истолкованная санаторными мэтрами история есть поступательное движение человеческих коллективов из бедности и страданий прошлых веков к кульминации истории — в уютно устроенное сегодня. Вчера истории, согласно такому толкованию, было ужасным, варварским, достойным презрения, потому что в нем не существовало всеобщего образования, автомобилей и теле, стиральных машин и электрического освещения ночи напролет улиц и архитектурных памятников, компьютеров, телефона, минителей и оплаченных отпусков. Обитатель санатория жалеет жителей прошлых веков, лишенных блистательных игрушек, проживших свой век без комфорта. Достигнув цели, никуда не стремясь (за исключением еще большего development[19] продукции и продуктивности), санаторный человек скучен. И скучна санаторная действительность. Скука в санатории не просто эмоциональная атмосфера, но насильственно введенный, официальный климат. Поскольку возбуждение и его крайности (атрибуты поведения возбуждающихся): отчаяние или восторг — признаны опасными, санаторий предпочтительно выбрал скуку как идеальный общественный климат. Ибо больные должны быть ограждены от крайних эмоций, а скука и есть средняя эмоция между восторгом и отчаянием.
Идеальные больные
Больные-модели всякий день являются перед нами на теле, щебечут мирными голосами из мембран радио, фотоулыбаются, цветные и черно-белые, со страниц газет и журналов.
Нам приводят в пример Бернара Тапи — он идеальный Бизнесмен, французский Стаханофф. В отличие от старого, вульгарного типа «миллионера» (Filthy rich: ванные краны и туалетная раковина из золота), он демократичен, много работает, голосует за социалистов, коллекционирует импрессионистов. Плюс он чуть ли не пролетарского происхождения. Подобно сердобольному мальчику, он подбирает больные бизнесы и вылечивает их. Он не нарушает спокойствия санатория, но, улыбаясь во всю симпатичную физиономию молодой еще Симоны Синьоре, действует поощряемыми санаторием спокойными легальными методами. Идеальный бизнесмен — всегда безжалостный эксплуататор машин, наемного труда и в постиндустриальном санатории — природы. Сегодня он в большой моде. Но похоже на то, что индустриалист будет объявлен преступником в уголовных кодексах первых годов после двухтысячного.
Идеальная больная — актриса Катрин Дэнёв, избранная символом — национальной Марианной, женщина, достойная доверия, призывала нас приобретать акции компании «Суэц» в абсурдно выбранный момент кризиса Биржи. Красивое, никогда не стареющее, спокойное лицо ее, возможно, будет продлено во времени с помощью двойника, подобно тому как бизнесмены — производители консервов для кошек — сумели найти замену скончавшейся celebrity[20] — Коту Моррису.
Вечная, как и Дэнёв, певица Мирэй Матье олицетворяет для окраин мира, для Китая и СССР,— француженку, и ее, тетю Францию, охотно озвучивают Краснознаменный хор Советской Армии и китайские пионеры.
В Соединенных Штатах Голливуд производит идеальных героев санатория в изобилии. Так же, как и Уолл-стрит. Лиз Тэйлор и Пол Ньюмэн такие же идеальные персонажи санатория, как был покойный Артюр Блумингдэйл (основатель «Dinners Club»[21]), есть Генри Киссинджер, и всегда остаются идеальные бизнес-семейства Рокфеллеров, Гугенхаймов и Фордов. Делать деньги не есть возбуждаться.
Наша эпоха, несомненно, испытывает пристрастие к нейтральным профессиям. Балет хорош тем, что в балете не разговаривают, следовательно, он nonsubversive[22] по сути своей. Барышников захватил себе Америку. Нуриев подвинулся и уступил часть французского поля Бежару. Нуриев возмутился… Бежар покровительствует своим любовникам… На все их беззубые страсти взирает гражданин, не рискуя заразиться вольномыслием и возбуждением.
По самому характеру их деятельности идеальными больными можно назвать couturier.[23] После 1945 года значение couturier в социальной жизни общества все растет, ибо в обществе, где функция казаться — самая важная, значение look[24] все увеличивается. В романах XIX века портной тенью проскальзывал из-за кулис, чтобы спустя мгновения за кулисы же и удалиться. Вместе с ростовщиком (или старухой-процентщицей) портной являлся отрицательным персонажем, преследовавшим романтических денди-юношей со счетом в руках. Иногда портной в облике толстого противного старика появлялся на сцене (в спальне романтического юноши) вместе с полицией. «Он задолжал всем… портному, ресторатору…» — на такие строки легко натолкнуться у Бальзака, Диккенса и Достоевского. Сегодняшний портной — Ив-Сент-Лоран — герой сцены, это романтические юноши оттеснены, выселены за кулисы. Портной дружит сегодня с сильными мира сего — с Раисой Горбачевой и Нэнси Рейган. Зачастую он — глава собственной империи; множество азиатских женщин работают на него. О couturier сняты фильмы и написаны многие книги. Аполитичный по сути своей, он всегда на стороне власти, ибо она протежирует ему и его бизнесу. Французский couturier Пьер Бержэ почему-то стал директором Новой Парижской оперы.
Вместе с портным поднялась и возвысилась и другая профессия сферы обслуживания: парикмахер. В санатории Соединенных Штатов кто же не знает имени Видал Сассун. В профессиях парикмахера и couturier риск возбуждения минимален. Самая резкая попытка возбудиться в области look (и почти одновременно поп-музыки) была сделана Малколмом МакЛареном и вышедшим из его магазинчика на Кингс-роад в Лондоне punk-движением. После нескольких лет замешательства punk-look отделился от punk-движения и был переварен империями couturier. Общество отделалось легкой эпидемией. Мода ведь, по сути дела, есть синоним слова «конформизм».
Чемпионы тенниса и шахматисты — идеальные невозбуждающиеся профессии.
Писательство, так как это самый эффективный способ, придуманный человечеством для выражения мысли,— профессия опасная. В прошлом она поставляла обществу возбуждающихся чаще, чем другие профессии. Однако выход из положения найден: механизм признания писателя в санаторном обществе настолько усложнен, что только имена избранных администрацией (обыкновенно старых) писателей достигают читательского сознания. (Затормозить прибытие мысли — значит сделать ее менее эффективной.) Избрание выражается не в запрещении, но в поощрении одних в ущерб другим. Сделав писательство карьерой, общество лишило писателя особого положения. Закономерно увеличилось значение заслуг, собственно пути писателя через общество, и уменьшилось значение книги, текста как такового. Как и в других областях человеческой деятельности, вершиной, временем признания сделался старческий возраст. Если еще и Камю и Сартр стали признанными вождями интеллигенции в возрасте около сорока, то в сегодняшнем санатории Франции знаменитые писатели: Нурисье, Сабатье, д'Ормэссон — люди за шестьдесят. (Я сравниваю здесь, разумеется, не талант.) Старые писатели, как правило, настолько устают от жизни к концу пути, что проповедовать возбуждение уже не в силах. Они поют в своих книгах о старости и усталости и предлагают старость и бессилие в качестве нормы поведения для всего общества.
Для санаторной эпохи характерна все более нейтральная терминология. Термины «герои», «идолы» сменились совсем нейтральными: «star», «celebrity», «super-star» и даже «mega-star».
Уже синема внедрило в жизнь феномен фальшивого героя — movie star.[25] Идол 20-х годов актер Валентино (герой-любовник, соблазнитель, в реальной жизни гомосексуалист), Марлен Дитрих (облик женщины-вамп скрывал холодно-бесстрастное северное существо), впоследствии Джеймс Дин и Мэрилин Монро, сами не являясь возбуждающимися, представляли возбуждающихся на целлулоиде. Представляли более или менее удачно. Поражает, насколько легенда отстоит от действительности. «Bus Stop» — считающийся самым творческим фильмом Мэрилин Монро — убогая деревенская комедия: история ковбоя-колхозника, приехавшего на сельскохозяйственную выставку. Фильмы с участием Джеймса Дина сделаны все без исключения для потребления подростков старшего школьного возраста. Только своевременная смерть спасла Дина от обыкновенной вульгарной карьеры американского актера. Бездарные в жизни, не умея даже додуматься до оригинального способа траты зарабатываемых ими денег, кинозвезды-идолы узурпировали, тем не менее, внимание санаторного человечества. Америка вошла в санаторный период цивилизации раньше других стран и потому раньше других санаториев поняла необходимость серийного производства фальшивых героев — идеальных больных. Звезды санатория есть герои одной функции. Функция кинозвезды — «выглядеть» значительным перед кинокамерой. Другой распространенный идеальный больной Соединенных Штатов — миллионер — также герой одной функции: он умеет делать деньги. И только. (Курьезно, что в Соединенных Штатах наблюдается девальвация миллионеров — сегодня их около 500 тысяч. Кинозвезд все же куда меньше.) Функция настоящего героя — подвиг, функция идеального больного (героя фальшивого) — производство. Денег — в случае миллионера, фальшивого героя — в случае кинозвезды.
Главная celebrity и Идеал — мсье директор санатория, президент с улыбкой Джоконды. Он, однако, одновременно и Идеальный Больной, и Глава Администрации.
Возбуждающиеся
Возбуждающиеся присутствуют на экранах теле, голоса их несут радиоволны, их фото попадают на страницы прессы. Но в отличие от идеальных больных они служат негативными примерами. Потому что всякому Богу необходим Дьявол, а положительному примеру — антитеза, отрицательный, ужасный (лучше с рогами и копытами) враг. Врагом служил в свое время для Соединенных Штатов возбуждающийся Че Гевара. Выбранный по личной инициативе директора санатория Соединенных Штатов Рейгана, служит врагом Номер Один постоянно возбуждающийся Каддафи. Юкио Мишима[26] — певец Самурая в обществе безлицых добродетельных миллионов тружеников Мицубиси и Хонда, был возбуждающимся больным, par excellence. Kingsize (королевского размера) возбуждающимся был редактор журнала «Конкрет» Андреас Баадер. Жерар Лейбовиси, издатель Месрина[27] и друг situationnist(ов)[28], был убит в парижском паркинге в 1984 году, одним возбуждающимся меньше. На пляже Остии убит возбуждающийся Пазолини. Возбуждается независимый и парадоксальный Жак Вэржэс[29] — вызывал возмущение примерных больных и обслуживающего персонала. Рэмбо и Рокки Сильвестра Сталлоне суть провинциальные варианты Супермена Мишимы. Так что Сталлоне тоже возбуждающийся.
Глядя на фотографии возбуждающихся — нарушивших распорядок санатория и поплатившихся за это, как на тиранозавров или саблезубых тигров, вымерших монстров далеких эпох, санаторная толпа забыла, что в прежние времена возбуждающихся называли по-иному — героями. Герои дискредитированы так давно, что само слово это приобрело отрицательный смысл. (Лучшие специалисты по экстерминированию героев, героической мифологии и созданию фальшивых обитают в Соединенных Штатах. Как ловко, к примеру, подменен Супермен. Вышутив термин в популярном комиксе и фильмах, специалисты
Из всех возможных определений героя современность сочла нужным сохранить лишь один смысл: «Главный персонаж вымышленного произведения» — и игнорирует другие, более высокие смыслы: «Имя, данное греками полубогам и большим людям»; «Тот, кто отличился экстраординарными качествами или действиями, в частности, в войне».
Когда великолепный Муаммар Каддафи в голубом бурнусе или в мундире появляется на экране теле, одомашненный житель санаториев дергается в испуге. «Монстр», «террорист», «злодей», public enemy[31] номер один» — называет его media, послушно следуя своей собственной неприязни к возбуждающимся (да еще и иностранным) и фальшивой информации, подброшенной спецслужбой Соединенных Штатов — ЦРУ. (Смотри: ««Вуаль» — секретные войны ЦРУ» Боба Вудьярда. Прекрасная книга для изучения работы администрации и media самого крупного в мире дисциплинарного санатория.) Возбуждающийся Каддафи вызывает у примерных маленьких больных, сидящих перед теле, злобу. Почему? Ни о какой серьезной угрозе санаторной цивилизации (или одному из санаториев) со стороны лидера пустынной страны с населением 2.860.000 жителей говорить не приходится. Напрашивается объяснение психологическое: Каддафи — и возбуждающийся и чужой герой. Арабский. Он раздражает, этот Сарацин, ведущий себя вызывающе, освоивший западные методы паблисити, раздражает больных замиренных обществ, загнанных в санатории. Его существование — укор, videoclip осуществившейся сказки. Смифы и Дюпоны также хотели бы разъезжать в джипах в сопровождении гвардии девушек в беретах и с «Калашниковыми», но бессильны от рождения. Зависть, понимание собственного бессилия (по стандартам иудео-христианского сознания) легко перевоплощаются в злобу. Лидеры санатория ближе больному и понятнее. Он видит их разрешенные мелкие пороки, сравнивает со своими разрешенными мелкими пороками и счастлив посредственности своих лидеров и своей собственности. А этот тип из пустыни! (Интересно, что сотни тиранов в мундирах и без, зависимых от Соединенных Штатов или европейских санаториев, не вызывают у больных и сотой доли той злобы, какую вызывает Каддафи. Очевидно, причина также в его независимости.) Каддафи — экстраординарное живое свидетельство того, что сказочный вариант жизни возможен и сегодня. Но за пределами санаториев. Между тем, существует и рациональное объяснение феномену Каддафи. Мечтающий о слиянии мелких арабских стран в сильную арабскую державу, панарабист, он может быть помещен рядом с объединителем Италии Джузеппе Гарибальди или «либертадором» Симоном Боливаром. Их также изображали в свое время монстрами — их противники: Австро-Венгерская империя и Испанская монархия.
Больше других повезло Че Геваре. Потому что его личность укладывалась в популярную традицию последнего идеологического движения — марксизма. Авторитет марксизма легализировал личность Че, расшифровал ее для массового больного. По поводу того, что Че — герой, возражений нет. Плакаты с его изображением продаются на парижских набережных вместе с фотографиями Джеймса Дина, Мэрилин Монро и голых задов. Были возражения против того, чтобы Че существовал. Потому его убили. (Топтание охотников вокруг трупа убитого в Альпах волка, недавно показанное в тележурнале, удивительным образом напомнило мне знаменитое фото группы боливийцев и цэрэушников вокруг трупа Че.) Для Героя смерть — профессия, потому слезопуекания неуместны. («Права человека» — Хартия Трусости больных, но не героев.) И пылает Че с парижских стен трафаретным красным обличьем, под которым надпись: «Мутоны[32], проснитесь!» (Можно называть смирных больных также и мутонами, и домашними животными, и по-иному — важен факт отсутствия свободной воли, не убитой пытками, но атрофированной постепенно закармливанием…)
Когда начался процесс одомашнивания человека? Один из эпизодов состоялся на пляс де Вож еще в XVII веке. Администрация давно поняла, что больше всего ей подходит тип безопасного, послушного человека. Дабы создать оный, следовало подавить частную инициативу. Предок современных директоров санаториев и их идол — кардинал Ришелье проживал в доме 21 на пляс де Вож. 12 мая 1627 года, протестуя против королевского декрета (составленного Ришелье), запрещавшего дуэли, граф Монтморанси-Бутевилль и его секунданты Ла Берт и де Шапелль встретились и скрестили шпага под окнами Ришелье с маркизом де Бэврон, Бюсси д'Амбуаз и Букэ. Бюсси был убит, Ла Берт ранен, Бэврон и Букэ сбежали в Англию, но граф де Монтморанси и де Шапелль были арестованы, приговорены к смерти и обезглавлены на Грэвской площади. Не смейте распоряжаться вашими жизнями как вам заблагорассудится. Они принадлежат государству!
Так давно они стали наступать на нашу свободу. Не желая, чтоб мы убивали друг друга поштучно, следуя нашим симпатиям и антипатиям, администраторы всегда имели для населений другие планы: чтобы они дисциплинированно и сплоченно погибали в коллективных битвах против других толп. Если в момент казни Монтморанси и де Шапелля тогдашнее общественное мнение, во всяком случае, часть его, сочувствовало им, в нашу эпоху возбуждающийся все более
Последние десятилетия герои — редкость исключительная, как волки в европейских лесах и горах. С распространением идей устройства «хорошей» жизни для возможно большего количества человеческих существ больные и администрация совместно проводят планомерное уничтожение героев — возбуждающихся. В навсегда устроенном, защищенном PAIX ATOMIQUE, обещающем быть многотысячелетним Райхе созвездия блистательных санаториев герои не нужны. Так американские колонисты уничтожали индейцев как лишний элемент в той жизни, которую они устраивали. Метод геноцида героев характерен для всей евроцивилизации (Союз Советских с блоком включительно). Враг вначале выбирается и осуждается морально; подбираются свидетельства и доказательства его отрицательности и злобности («холодная», «моральная» война). Распространение идеи об ущербности, злобности, монструозности группы, нации, расы, социального или биологического меньшинства влечет за собой закономерно физическое уничтожение монстров. Индейцев, шуанов, троцкистов, коммунистов в Индонезии, Че Гевары, бомбардировка Каддафи американской авиацией, уничтожение «банды» Баадера… За уничтожением каждой группы возбуждающихся следует обыкновенно волна превентивных мер: попытка создания условий, при которых возбуждающиеся не смогут возникнуть. Средство к достижению этой цели — усиленный надзор администрации за внутренней жизнью санатория и кооперация санаториев в борьбе против возбуждающихся. Рекомендую проследить, например, недолгую историю «Интерпола», совсем недавно еще невинной архивной организации. Значение ее в межсанаторном полисировании все разбухает, и сегодня она находится в центре глобальной Антанты против «терроризма», в составе Антанты и социалистические санатории стран Восточного блока. Уже в 1978 году Болгария позволила ФРГ арестовать на своей территории члена «Баадер-Майнхофф банды». Поучительна и история ООН, все более принимающей на себя функции репрессивного органа, карателя возбуждающихся стран. Опасность существительного «террорист», возникшего из прилагательного, заключается в опасной расплывчатости его значения. (Известно, что администрация Виши называла в свое время «террористами» тех, кого сегодняшняя администрация называет-героями Сопротивления.) Обозначая некогда метод, сегодня «террорист» обозначает суть. Сегодня всякая организованная борьба радикальной вооруженной группы против легальной администрации санатория будет подавлена объединенными силами всех санаториев блока. Когда администрации двух блоков (Восточного и Западного) договорятся во всем, настанет тот невыносимый рай на земле, тот «мир во всем мире», каковой так усиленно желали реализовать администраторы-утописты всех мастей. К этому идет дело. Возбуждающихся уже лишили морального права возмутиться против администрации санатория.
Первые попытки узаконить геноцид героев толпой нормальных граждан — больных, очевидно, следует относить ко времени Французской революции. Лозунг Egalité[34], выдвинутый ею, был воспринят толпой заведомо ложно. Смысл его: всякий гражданин имеет равные с другими права перед законом — был радостно истолкован толпой в более широком и лестном для нее смысле: всякий человек равен другому; мы все одинаковы; Моцарт равен консьержу. Радостно хамствующий «гражданин Ромео» предложил отмечать день 21 января 1793 года съеданием блюда «свиной головы или свиного уха в каждой французской семье, в память счастливого дня, когда проклинаемый Людовик XVI пал и освободил нас от своего мрачного присутствия». «Патриот Паллой» (прототип современных бизнесменов удачи, Бернар Тапи своего времени, знаменитый тем, что наладил продажу камней Бастилии в качестве сувениров) тогда же украл и проэксплуатировал идею «гражданина Ромео» в личных целях. Он написал Баррасу и другим членам Директории, приглашая их разделить с ним обед — фаршированную свиную голову,— отметить годовщину смерти «тирана». Бывший директор Франции (тогда она, разумеется, еще не была санаторием, но чем-то вроде колонии с очень расшатавшейся дисциплиной) Людовик вызвал своим падением ликование толпы граждан. Не меньшее ликование та же толпа проявила, присутствуя в июле 1794-го при казни Робеспьера и его сторонников. People любит казни больших людей. Казни утешают народ в его посредственности. С энтузиазмом встречая въезд в столицу Людовика, де Голля и Петена, People с таким же энтузиазмом провожает их в зал суда, на гильотину или в отставку.
То, что возбуждающиеся вынужденно подавлены в нем,— чрезвычайно опасно для санатория. Ведь на долю этого minorité[35] приходится куда большее количество взрывчатой жизненной энергии, чем на долю многомиллионноголового People. Прихоть биологии (или Творения) не уравняла всех намеренно, но дала меньшинству человечества много более life force.[36] Присмотритесь к жизни. Никакая группа людей не избегает мгновенного отбора, селекции. В классе школы, в метро, в автобусе, в магазинах и на танцевальных площадках немедленно устанавливается своя, для каждой группы, табель о рангах. Неравенство в человеческом коллективе утверждают все театральные пьесы человечества. Неизменно наличие главных героев, второстепенных и участников последнего класса, без имен (второй слуга, третий стражник). Обе (всегда противоборствующие) основные биологические группы необходимы для нормального функционирования человеческого рода. People предназначен для сохранения вида, возбуждающиеся — для поддержания человечества в состоянии постоянных метаморфоз. Человечеству всегда удавалось до сих пор (независимо от республиканских или деспотических форм правления в его коллективах) интуитивно сохранять баланс рабочих отношений между этими неравномерными ни в каком отношении группами. В санатории этот баланс нарушен. В санатории большинство возбуждающихся бессмысленно подавлено, они оттеснены от участия в работе организма общества. «Нетрудоустроенные по специальности», вынужденные быть узниками санатория, подвергаясь постоянно небывалому давлению, они есть наиболее угнетенный класс санатория. Потому неудивительно, что реализовавших себя возбуждающихся все чаще поставляет несанаторный мир (Че, Каддафи, Мишима…). Там они находят больше свободы поведения.
Жертвы
Так же, как и возбуждающиеся, жертвы служат отрицательным примером, но отношение к этим двум группам и администрации, и общественного мнения, и media санаториев различное. Жертвам сочувствуют, одновременно радуясь, что участь жертвы «меня лично» миновала. В Нью-Йорке насчитывается около 30 тысяч бездомных, «жертвы» — клошары Парижа живописны и наглы одновременно, но главный отряд санаторных жертв, несомненно,— безработные.
Феномен безработицы клянется уничтожить уже не одно поколение администраторов — директоров и министров социальных отношений. Новейшие исследования все чаще объясняют безработицу — chômage — unemployment колебаниями всей системы экономики по меньшей мере всего Западного блока санаториев (давно уже взаимосвязанных), если не состоянием здоровья вообще всех экономик мира, вместе взятых. Потому администрация одного лишь санатория не способна, не имеет нужных для этого сил (финансово-экономической власти) ни уничтожить безработицу, ни даже снизить сколько-нибудь значительно количество безработных. Тем не менее, ни одна политическая партия, ни один лидер не спешат вычеркнуть из своих программ первый пункт — «борьба с безработицей», поскольку не спешат сложить с себя почетную роль предполагаемого избавителя общества от ЗЛА. Безработный рассматривается не как жертва санаторной системы, но как жертва экономической болезни — «кризиса», поразившего санаторий. В Великобритании и Франции около 10 процентов трудоспособного населения безработны. Так как трудоспособность — основной социальный параметр современного человека, основная функция «больного», то лишиться работы равносильно в санатории социальной смерти или, по меньшей мере, тяжелой инвалидности. Случаи самоубийств безработных часты, и если что доказывают, то абсурднейшую деформацию психологии массового человека под влиянием санаторно-дисциплинарной системы. Покидая область рационального, феномен перемещается в область иррационального и имеет больше общего с гаитянским «вуду», чем с социальными проблемами. Объявленный виновным шаманом «вуду» умирает сам, от сознания виновности. Потеря работы не означает в санаториях голод. Существуют многочисленные системы помощи безработным, и условия жизни в странах Европы и ее space-колоний позволяют поддерживать существование даже самым маргинальным элементам. Потеря работы в санатории есть несомненное резкое падение материального уровня жизни и падение престижа — падение социального статуса в коллективе больных.
Нет причин сомневаться в искренности желания лидеров политических партий, конкурирующих за лидерство в администрации, победить безработицу, уничтожить ее совсем или свести до минимума — победитель этого ЗЛА надолго обеспечит себе лидерство. Но нет сомнения и в том, что 10 процентов нетрудоустроенных жертв выгодны санаторной системе, ибо заставляют остальных 90 процентов счастливчиков постоянно помнить об опасности потери работы и трудиться более эффективно. Показывая своих жертв в прессе и на теле, общество дисциплинирует граждан. А, скажем, такие затеи, как «Ресторан Сердца»[37], организованный покойным артистом Колюшем, дают возможность коллективу санатория продемонстрировать свою «хорошесть».
Невозможно определить, действительно ли жертвы нуждаются в еще одном варианте «Армии Спасения» (упрощенном, только питание), или «Ресторан Сердца» — неожиданный подарок, сделанный алкоголикам и попрошайкам Франции, бесплатный клуб для них. Начиная с зимы 1987/88 года, в «Ресторанах Сердца» требуют предъявить документы, удостоверяющие, что клиент действительно бедный человек — жертва. По всей вероятности, у них там возникла проблема супернаплыва посетителей. Каковы финансово-имущественные ситуации клиентов «Ресторанов Сердца», может выяснить, разумеется, лишь глубокое полицейское расследование. Естественно, что, отвечая репортерам телевидения, все они скажут, что не могут найти boulot[38] и что «Браво, Колюш, не забывший о несчастливых!». Однако физиономии жертв обыкновенно красны и опухши и заставляют думать, что они жертвы не столько общества или кризиса, сколько алкоголизма, и демагогия, все это знают, является оружием не только дирижирующего класса. В эпоху теле простой человек научился использовать это оружие не хуже администрации. Многие жертвы сегодня понимают, что жертвами быть выгодно. Жертвы продают на общественном большом базаре себя в качестве жертв. То есть жертва (безработный, инвалид, «новый бедный») — сегодня важная социальная роль. И если Колюш и весь парад примазавшихся к «благородной» затее актеров и актрисок, бизнесменов и министров а-ля мод эксплуатировал жертв, созвав их в «Рестораны Сердца», то и жертвы преспокойно эксплуатировали ситуацию.
Вульгарная праздничность компании жертв в «Ресторанах Сердца» мало кого во Франции смутила. Сотни бутылей красного, тонны ящиков с едой, хитрые рожи «новых бедных» и пузатый папа Колюш в центре были продемонстрированы по теле. Бизнесмены и фермеры, пожелавшие примкнуть к мероприятию, похвалялись количеством тонн картофеля и мяса, отданных в дар ресторану. В одной из газет в 1986 году промелькнуло предложение о том, чтобы охотники сдавали убитую дичь в «Рестораны Сердца»! (Для сравнения: реальная и запущенная жилищная проблема в Париже игнорируется всеми администрациями.) Жертва в санатории более важная социальная роль, чем роль рядового больного. Так почему бы ей и не кушать дичь за ее социальные заслуги!
«Новые бедные» явно богаче старых бедных (по стандартам внесанаторного мира они — обеспеченный слой населения). Непонятно, почему следует жалеть кого-нибудь, не умеющего заработать шесть тысяч в месяц и зарабатывающего лишь четыре тысячи. Мы не живем в каменной Галилее, и слезливые эмоции, популярные в бидон-виллях вокруг Иерусалима в первые тридцать лет нашей эры, неуместны сегодня — две тысячи лет спустя.
Инвалиды — менее популярные жертвы, чем безработные. И все же слепые, глухие, безногие, парализованные и монголоиды чаще пользуются вниманием администрации, чем рядовой (без истории) больной.
«Оппозиционные» группы санатория проявляют благородное негодование по поводу того, что администрация не преуспела в трудоустройстве всех больных, обвиняют ее в ответственности за существование безработных и «новых бедных». Этим самым (и компартия, и Фронт насьеналь в санатории Франции) они требуют еще большей тоталитарности от администрации, и, признавая за ней роль Протектора, Отца и Хозяина, они упрекают ее лишь в одной несправедливости: в неравномерности распределения труда и капитала в санатории. Однако если вдуматься в феномен безработицы внимательнее, обнаруживается неприличная правда: безработные есть жертвы алчности не только патронов, но и бывших собратьев по working force[39], жертвы привилегированных профессиональных союзов, а не экономического «кризиса» (он плохо виден, этот кризис). Почему трудоустроенные граждане не откажутся резонно от небольшой части своего salary[40], разделив work[41] с 10 процентами нетрудоустроенного населения? Признание того, что 10 процентов трудоспособного населения есть жертвы жадного большинства (90%), коллектива, принесшего их в жертву своему благополучию, в санатории услышать невозможно.
Чудище people
Нормальные (без истории) больные. Большинство. С исчезновением абсолютных монархов и идей Бога с большей части территории Земли миллионноголовое и миллионнобрюхое чудище People выполняет их функции. Ибо People (они же демос демократии, граждане,
People всегда правы. Не только потому, что они большинство, их много, они — коллектив, сумма голов, но потому, что как Чудище People обладают правом на неподвластное земной логике абсолютное, привилегированное суждение. «Такова воля People» — и точка. Правление People есть не только диктатура коллектива, но и диктатура иррациональности. Диктатура Чудища, которое невозможно увидеть, и желания и воля которого не поддаются однозначному толкованию. Если в городе-государстве Афинах People еще оставались обозримыми, то People государства-санатория можно лишь вообразить. По сути дела, People так же иррациональны, как Бог.
Как всякое божество, People нуждается в толкователях его воли. Как узнать его волю? Суммируя индивидуальные воли? Или же воля Чудища может быть выражена отдельной его головой, выбранной наугад? Чудище — верховный арбитр, это признано, но как узнать его приговор? Нам говорят, что французские People традиционно увлечены политикой (то есть поведением администрации), что они гурманы, что народ Соединенных Штатов Америки травмирован поражением во Вьетнамской войне… Особые организации претендуют на толкование воли и желаний People, подобно тому, как оракулы и пифии Древней Греции и римские жрецы — авгуры умели понимать волю богов, расшифровывая ее смертным. SOFRES сегодня более популярен, чем некогда Дельфийский Оракул. SOFRES или конкурирующий оракул — В.V.А. избирает группу граждан, в каковую обыкновенно входят индивидуумы различных социальных классов, профессий и политических убеждений, и, опросив их особым образом, выдает нам результат как мнение People Франции. (Заметим слабость оракула: текст вопросов уже содержит зерно ответа, во всяком случае, уже задает территорию и терминологию ответа.) Из интернациональных оракулов известны Gallup Poll, Harris Poll…
Как все божества, ЧУДИЩЕ абсолютно добродетельно и безгрешно, и если французское Чудище почему-то вдруг извергает огонь и рычит в сторону четырех миллионов «иностранцев»-emigris, то сотни теологов-комментаторов бросаются объяснять его поведение, спасать его репутацию.
Мнения Чудища, увы, подчиняются определенным и земным влияниям. Если SOFRES сообщил, что в 1987 году 27 процентов французов желали, чтобы атомные станции исчезли, то понятно, что это естественная реакция французских People на случившийся недавно в Европе Чернобыль. (Media сыграла в данном случае лишь благородную роль информатора.)
Если бы Чернобыль случился поближе, в Германия или на территории самой Франции, вне сомнения, образовалось бы даже мощное движение против атомных станций и, скажем, все 85 процентов (предположим) People желали бы их ликвидации.
Но в случае таблицы сравнительной популярности зарубежных лидеров (SOFRES объявил, что симпатии People были отданы Папе Жан-Полю Второму — 61%, а самым не любимым французами лидером был назван возбуждающийся Каддафи: 76% внимания со знаком минус) мнение People зеркально отражает информацию, поставленную media. Соответствует до такой степени предубеждениям и предпочтениям самой media, что возникает вопрос, а есть ли у People свое мнение? Или ЧУДИЩЕ лишь повторяет внушенные ему media — идеологической службой санатория — готовые мнения?
Для создания своего мнения необходимо прежде всего желание иметь его, желания же большинства населения санатория лежат не в области мышления. А добывание своего мнения предполагает именно мышление, предполагает добычу «профессиональной» информации, (в противоположность простой, популярной информации, в сущности, дезинформации), и для этого недостаточно 108 минут просмотра теле (чаще всего фильм) и 27 минут чтения ежедневно. Иметь свое мнение значит: собрав информацию, анализировать явления во всей их глубине и сложности, думать достаточно глубоко и достаточно долго. Подавляющее большинство населения санаториев ограничивается обладанием примитивными мнениями-эмоциями, типа НАТЕ[43] к войне, например, расизму, например, или LOVE[44]: к миру, Liberty, демократии, Нелсону Манделе… (Задавая французам вопрос о Hate и Love лидерах, SOFRES поставил нам информацию именно этой примитивной категории.)
Отдельные головы ЧУДИЩА добывают свои мнения не путем самостоятельного мышления, но случайно. Одни, самые послушные, наследуют мнения среды, в которой родились, семьи и родителей (во Франции выбор правого или левого лагеря — основной выбор); другие берут себе, присваивают мнение человека, которым они восхищены (приятеля, исторического персонажа). Иные чувствуют обязанность иметь мнение, ищут его, руководствуясь едва ли не критериями вкуса, выбирают подходящее и держатся его всю жизнь. Развитие радио и теле позволяет массам иметь самые модные prefabricated мнения, не выходя из дома. Сегодня большинство голов People во Франции не имеют уже ярко разделенной лево-правой старофранцузской ориентации, но придерживаются некоего расплывчатого ПРОГРЕССИЗМА, основные элементы которого: Love к прогрессу, ненависть к «отрицательным» абстракциям (угнетению, тоталитаризму, расизму), льстящий современности ревизионизм прошлого и прочие поп-категории. Успех Миттерана, продолжавшийся 12 лет, объясняется именно тем, что он сделал из Социалистической партии модную «жидкую» партию (принимающую нужные формы) неопределенно-прогрессистского толка, именно соответствующую неопределенности мнений People.
Однако умиляться по поводу сегодняшнего прогрессизма People не стоит. В ближайшие десять лет может оказаться, что не выдуманный, а настоящий, шоковый кризис ударит по санаторию, и тогда появится проблема упорядочения доступа к оставшимся благам. В новых условиях самой удобной идеологией поведения окажется какой-нибудь «французизм» — ограничительная идеология, выделяющая из People истинных People.
То обстоятельство, что на самом деле лишь небольшое количество индивидуумов имеет время, желание и умеет мыслить, казалось, должно бы свести важность церемонии выборов администрации к нулю. (Выборы в санатории, если отвлечься от западного нарциссизма, равнозначны прикладыванию отпечатков пальцев к бюллетеню в слаборазвитых странах.) Но нет, ELECTION[45] — кульминационный момент в процессе взаимного шантажа, подельничестве People — Администрация. И в особенности — главные, президентские. В период election комплименты сыплются на People от всех претендентов. «Наши People — самые умные, самые взрослые в мире…» (чтобы понять, что я и моя партия нужны им)… Обмаслившись в комплиментах, поощряя заискивание администрации, People — главные профитеры[46] санаторной цивилизации. Пусть они и не имеют реальной executive[47] власти, они делят доминирование с администрацией. Помимо иррациональной власти Чудища-божества, разгадка могущества их заключается в том, что People обладают двумя важнейшими в санаторном обществе силами: выборной силой большинства и покупательской способностью.
Внося в сокровищницу общества восемь часов ежедневного труда (равно в Западном и Восточном блоках), средний гражданин получает из нее куда больше, чем кладет. Никогда еще в истории человечества People не жили с таким комфортом и в такой сытости. В Великобритании, к примеру, треть взрослых мужчин, согласно статистике Би-би-си, overweight.[48] Несмотря на провоцируемый многими силами диспропорциональный страх безработицы и неравномерное распределение богатств в санатории, средний больной живет с большим комфортом, чем некогда короли и большие сановники. Старых «благ» в санатории много, и к ним добавились новые, нашего века блага. Теплые, сухие жилища, автомобили, домашние машины (холодильник, стерео, стиральные, пылесос), волшебный ящик теле, видео. Отпуска на берегах своих, а то и южных (для наиболее состоятельных) морей.
Некогда самые высокомерные представители привилегированных классов считали, что бедный — синоним умственной отсталости, иначе бедный нашел бы способ не быть бедным. (Человечество всегда уделяло слишком много внимания распределению богатств, далеко не главной своей проблеме, лишь поверхностному символу более глубокого неравенства.) Отдельные представители привилегированных классов занимали противоположную крайнюю позицию — стыдились бедности и нищеты компатриотов и предлагали проекты избавления общества от бедности, уравнивая его. Утопии, модели общества, где всем будет хорошо, датируются куда ранее 1516 года, даты написания собственно «Утопии», но все они множество веков оставались лишь поэтическими проектами. Еще сотню лет назад People находились в оставляющем желать лучшего положении. Отталкиваясь от реальности своего времени, Оскар Уайльд (возбуждающийся) пророчествовал в 1891 году в статье «Душа человека при социализме»:
Поделиться книгой: