Особое внимание политическое управление Сталинградского фронта уделяло «мужчинам призывного возраста из областей Украины, освобожденных Красной армией зимой 1941/42 года».[203] Тех, кто отказался эвакуироваться из городов и деревень указанных областей, подозревали в сотрудничестве с оккупантами.
Декларированная советской властью свобода вероисповедания в Сталинградской области мало кого интересовала. Глава районного отделения сельскохозяйственного банка, пославший своему брату, офицеру Красной армии, молитвы и посоветовавший читать их перед боем,[204] был обвинен в антипартийной деятельности. Гражданским лицам также следовало быть крайне осторожными, если они все-таки осмеливались рассуждать о скорости немецкого наступления и некомпетентности советских военачальников. А. М., сотрудника Волжского рыбного завода, обвинили в политическом и моральном упадничестве и контрреволюционной пропаганде. Было сказано, что превозносил немцев и очернял руководителей партии, правительства и Красной армии.[205]
Сталин, которому стало известно о панике в тылу, снова начал менять командующих. 21 июля он отстранил от должности Тимошенко и назначил вместо него генерала Гордова, оставив широкие полномочия Василевскому. Однако уже в начале августа советский вождь решил разделить фронт на два – Сталинградский и Юго-Восточный. Оборону на южном крыле, протянувшемся от Царицы, то есть от центра Сталинграда на юг, в калмыцкую степь, возглавил генерал-полковник Андрей Еременко, еще не оправившийся до конца после ранения в ногу. Узнав о своем назначении, Еременко был раздосадован и выступил против того, чтобы делить фронты по центру города, но эти возражения лишь вызвали гнев Верховного главнокомандующего.
4 августа Еременко вылетел в Сталинград на транспортном «дугласе». Самолет сел на маленьком аэродроме на северо-западной окраине города. Еременко встретил Хрущев, и они поехали в штаб фронта. Больше всего новый командующий был возмущен недостатком достоверной информации о противнике. Через пять дней Сталин снова преобразовал командование – теперь Еременко предстояло встать во главе обоих фронтов. Кроме того, советский вождь, объятый тревогой, направил в Сталинград Жукова, чтобы тот выяснил, как обстоят дела, на месте, и доложил ставке.
Главная опасность, по мнению Еременко, заключалась в одновременном наступлении 6-й армии Паулюса через Дон с запада и 4-й танковой армии Гота с юго-запада. Угроза нависла над всей Нижней Волгой. В Астрахани после массированных немецких бомбардировок началась паника. Нефтеперерабатывающие заводы в дельте Волги горели целую неделю, небо до самого Каспийского моря затянулось густыми облаками грязно-черного дыма. Новые налеты привели к полному хаосу. Порт был забит беженцами, причалы заставлены станками и оборудованием местных заводов, которые надлежало эвакуировать на восток. Теперь, если не брать в расчет степь, прорваться в тыл можно было только через Каспий.
Противостоять стремительному продвижению танков Гота в безлюдной калмыцкой степи, которую сами русские называли краем земли, было практически некому. Лев Лазарев, командовавший подразделением морской пехоты Каспийской флотилии, сказал об этих местах так: «Это не Россия, это Азия. Трудно было понять, зачем нужно оборонять эту территорию, но мы все знали, что должны стоять насмерть».[206] Сухопутных войск осталось совсем мало, и на помощь пришли моряки. Морские бригады перебрасывали даже с Тихоокеанского флота. Командовали ими 18-летние курсанты Ленинградского военно-морского училища. В октябре, когда моряки еще ехали в Сталинград с Дальнего Востока, курсанты прошли краткий – трехнедельный! – курс обучения в полевых лагерях в калмыцкой степи. Этим мальчишкам предстояло командовать бывалыми моряками, но они не опозорились в бою. Молодые лейтенанты понесли страшные потери. Из 21 однокашника Лазарева в следующем году в живых оставались всего двое…
Тем временем у немецких военачальников, несмотря на победы, росло чувство тревоги. «После Дона мы будем наступать к Волге, – писал в своем дневнике командир роты 384-й пехотной дивизии. – Кто знает, что ждет нас там?..»[207] Офицер реально оценивал ситуацию, понимая, что у Германии попросту нет достаточного количества войск, чтобы двигаться вперед по всей линии фронта.[208] Многим другим тоже стало ясно, что, когда немецкие войска выйдут к великой русской реке, первоначально обозначавшей их конечную цель, война не будет завершена. До полной победы еще очень далеко.
Глава 8
«Мы вышли к Волге!»
На рассвете 21 августа 1942 года пехотные подразделения 51-го корпуса генерала фон Зейдлица форсировали Дон на надувных плотах и захватили плацдарм у поселка Лучинский. Все новые и новые роты отчаянно гребли веслами, пересекая широкую реку. В нескольких километрах ниже по течению под хутором Вертячий целый батальон переправился через Дон меньше чем за 70 минут.
Саперные батальоны тут же принялись наводить понтонные мосты для танков и боевых машин 14-го танкового корпуса генерала фон Витерсхейма. Немецким саперам некогда было рассуждать о загадочных контрастах «тихого Дона», который здесь с любовью называли потоком. Впрочем, скоро многие солдаты и офицеры 6-й армии влюбились в казацкие земли на берегах «потока». Кое-кто даже начал мечтать устроить после войны в этих краях свое хозяйство.
Днем 22 августа мосты были готовы, и 16-я танковая дивизия генерала Хубе, действуя на острие удара, начала переправу. Танки, полугусеничные бронетранспортеры, самоходные штурмовые орудия, восьмиколесные разведывательные бронемашины и грузовики с оглушительным грохотом двинулись по понтонам.
Ночью, как только взошла луна, русские самолеты начали бомбить переправы. Подожженные на обоих берегах боевые машины яркими кострами озаряли местность, но мосты уцелели. В штаб дивизии Хубе поступали донесения о боевых столкновениях на краях плацдарма. Время от времени был слышен зловещий свист. Это стреляли системы полевой реактивной артиллерии – знаменитые «катюши». Звук внушал страх, однако русские батареи вели огонь вслепую. За позициями пехоты экипажи танков проводили последнюю проверку своих боевых машин и спешили урвать хоть несколько часов сна. В 4:30 утра, как только впереди, на востоке, заалела заря, группа под командованием графа фон Штрахвица из 2-го танкового полка, усиленная механизированной ротой, двинулась вперед в направлении Волги. Экипажи танков, сознавая историческое значение момента, находили все происходящее очень волнующим.[209]
Степь в междуречье Дона и Волги, в летнюю засуху твердая как камень, позволяла двигаться с предельной скоростью. Командиры танков стояли в люках башен, в очках-«консервах», чтобы защититься от пыли, и пристально смотрели вперед, чтобы не пропустить овраги и балки, которые могли не заметить механики-водители. На протяжении первых 20 километров танкисты практически не встречали никаких признаков присутствия неприятеля. Слабо пересеченная местность – степь, заросшая сухой, жесткой травой, – казалась абсолютно пустынной.
Солнце еще не поднялось в зенит, когда генерал Хубе после непродолжительных переговоров по рации приказал своему штабу остановиться. Механики тут же заглушили двигатели – экономили горючее. Вскоре послышался гул мотора маленького самолета. В небе появился связной «физелер-шторх». Покружив в воздухе, он приземлился рядом с колонной. Летчик выбрался из кабины и решительно направился к танку Хубе. Это оказался сам генерал фон Рихтгофен, недавно назначенный командующим 4-м воздушным флотом. Он никогда не скрывал свое пренебрежительное отношение к наземным частям. «Генерала Паулюса тревожит его левый фланг»,[210] – записал в дневнике Рихтгофен всего за три дня до этого. У Паулюса были для того основания, а самого Рихтгофена крайне раздосадовала директива, гласящая, что отныне главной задачей люфтваффе является уничтожение русских танков.[211] Летчики-истребители считали стрельбу по наземными целям ненужной и к тому же рискованной работой. В ней не было утонченного артистизма воздушного боя, в то же время любой русский пехотинец, паливший в воздух из простой винтовки, мог случайно сбить самолет.
Рихтгофен, бывший из-за жары в одной рубашке, со сдвинутой на затылок фуражкой, сухо поздоровался с Хубе. Потом он сказал, что по приказу ставки фюрера все силы 4-го воздушного флота переброшены под Сталинград, чтобы помочь окончательно разгромить русских. «Воспользуйтесь этим случаем, – закончил Рихтгофен, обращаясь к Хубе. – Вас будут поддерживать 1200 самолетов. Завтра я уже не смогу обещать вам так много».[212]
Днем танкисты, щурясь на ярком солнце, увидели в небе волны бомбардировщиков – «Юнкерсы-88» и «Хейнкели-111», а также эскадрильи «штук», летящих к Сталинграду.[213] Возвращаясь назад, пилоты включали сирены, приветствуя наступающие части. Танкисты с воодушевлением махали им руками. Вдалеке уже были видны столбы дыма, поднимающиеся над городом, который штаб 6-й армии в пропагандистском рвении окрестил городом Сталина, тем местом, откуда началась красная революция.[214]
Для жителей Сталинграда воскресенье 23 августа стало днем, который они никогда не забудут.[215] Их прекрасный город с зелеными парками вдоль крутого правого берега Волги и высокими белыми жилыми зданиями, которым сталинградцы так гордились, превратился в преисподнюю.
Громкоговорители, закрепленные на фонарных столбах, повторяли одно и то же: «Граждане, в городе объявлена воздушная тревога. Внимание! Граждане, воздушная тревога…»[216] Люди и прежде неоднократно слышали сообщения о воздушных налетах, но до сих пор большого ущерба они не наносили. И на сей раз вначале лишь немногие отнеслись к предупреждению серьезно. Хуже всех пришлось тем, кто отправился провести выходной день на Мамаев курган, где практически негде было укрыться. И внизу, на широких проспектах, идущих вдоль Волги, жители города и множество беженцев, приехавших в Сталинград из прилегающих к нему районов, не могли найти убежище, если не считать траншей во дворах и парках, выкопанных по распоряжению домоуправлений.
Налетающие волнами самолеты Рихтгофена начали ковровые бомбардировки не только промышленных районов, но и всего города,[217] как сказал один студент, очевидец этого налета. Знакомясь с описанием разрушений, выпавших на долю Сталинграда, трудно представить себе, как кто-то из тех, кто не находился в бомбоубежище, мог остаться в живых. На деревянные дома на юго-западной окраине города пролился дождь зажигательных бомб. Все они сгорели дотла. Ближе к набережным великой реки остались стоять остовы многоэтажных жилых зданий, но все перекрытия обрушились. Многие здания частично обвалились. Кругом полыхали пожары. Матери прижимали к груди мертвых детей… Дети пытались поднять с земли своих убитых матерей… Сотни семей были погребены заживо под грудами обломков.
Одному немецкому летчику, чей самолет был подбит зенитной батареей, удалось выпрыгнуть с парашютом, но ветер отнес его прямо на полыхающий дом. Сталинградцы, которые видели, как он погиб, были настолько потрясены всем происходящим вокруг, что даже не смогли найти удовлетворения в справедливости такого возмездия.
Нефтехранилища на берегу Волги тоже горели. Огненный столб поднялся в небо почти на 599 метров, и в течение многих следующих дней черный дым был виден на 350 километров вокруг. Пылающая нефть разлилась по Волге. В результате бомбежек были перебиты телефонные кабели, разрушен водопровод. Несколько бомб упало на центральную городскую больницу. Почти все стекла в окнах вылетели, больных сбрасывало с коек. В их числе была 14-летняя Нина Гребенникова, получившая травму позвоночника неделей раньше при взрыве бомбы, упавшей рядом с цистерной нефтехранилища. Напуганный бомбежкой персонал разбежался, бросив пациентов. Больные на пять дней остались без еды и медицинской помощи.
Одна женщина, оказавшаяся на открытом месте вместе с дочерью, у которой вследствие контузии парализовало ноги, была вынуждена буквально тащить девочку на себе домой под бомбежкой.[218] Поскольку все мужчины были призваны в армию, ликвидировать жуткие последствия этого авианалета пришлось женщинам. Они же хоронили мертвых. Жена Виктора Гончарова с помощью 11-летнего сына Николая предала земле тело своего отца прямо во дворе многоквартирного жилого дома, разрушенного прямым попаданием бомбы. «Прежде чем засыпать могилу землей, – вспоминал впоследствии Николай, – мы поискали его голову, но не нашли».[219] Свекровь Гончаровой, донская казачка, в хаосе бомбежки потерялась. Пожилой женщине каким-то образом удалось пережить весь ужас следующих месяцев. Воссоединилась семья только после окончания войны, почти через три года.
Воздушный налет на Сталинград, самая массированная бомбардировка на Восточном фронте, затмил многие предшествующие «подвиги» Рихтгофена. Его, пожалуй, можно сравнить с Герникой.[220] В тот день авиация 4-го воздушного флота совершила свыше 1600 самолето-вылетов и сбросила 1000 тонн бомб, потеряв всего три машины.[221] По некоторым оценкам, в Сталинграде находилось почти 600 000 человек, и около 40 000 погибли в течение первой недели бомбардировок.
Объяснение тому, почему так много гражданского населения и беженцев все еще оставалось на правом берегу Волги, типично для сталинского режима. Войска НКВД реквизировали практически все речные суда – вопрос эвакуации жителей Сталинграда был для них далеко не первоочередным. Затем Сталин, стремясь не допустить паники, не разрешил эвакуировать мирное население за Волгу. По его мнению, это должно было побудить войска, и в первую очередь народное ополчение, сформированное из местных жителей, защищать город более упорно. «Человеческие жизни никого не интересовали, – заметил впоследствии один из тех, кто мальчишкой вместе со своей матерью застрял в Сталинграде. – Мы были пушечным мясом».[222]
В то время как самолеты Рихтгофена бомбили Сталинград, колонна 16-й танковой дивизии прошла по степи 40 километров, практически не встретив сопротивления. «В окрестностях Гумрака, – записано в боевом журнале дивизии, – нам был оказан отпор, а с северо-восточной окраины Сталинграда по нашим бронированным машинам открыла яростный огонь зенитная артиллерия».[223]
Расчеты этих батарей состояли из девушек-добровольцев, вчерашних школьниц. До этого момента им вследствие нехватки боеприпасов еще почти не приходилось стрелять из своих орудий, и никто из них не был обучен ведению огня по наземным целям. Зенитные расчеты переключились с бомбардировщиков в небе на танки, чьи экипажи, похоже, считали, что вышли на воскресную прогулку.[224] Девушки отчаянно вращали маховики вертикальной наводки, опуская стволы своих орудий до нулевого возвышения (советское 37-миллиметровое зенитное орудие представляло собой довольно грубую копию шведского «Бофорса»), наводя их на головные немецкие танки.
Оправившись от первоначального удивления, германские машины развернулись в боевой порядок, готовые атаковать батареи. За этим неравным боем с мучительной болью наблюдал капитан Саркисян, командир дивизиона тяжелых минометов, впоследствии рассказавший об увиденном писателю Василию Гроссману. Каждый раз, когда какое-нибудь зенитное орудие замолкало, Саркисян восклицал: «Подавлены, накрыли!» Но после непродолжительной паузы зенитка начинала стрелять снова. «То была первая страница в летописи обороны Сталинграда»,[225] – сказал потом Гроссман.
Немецкий бронированный клин продвинулся вперед еще на несколько километров. Около четырех часов дня, когда августовское солнце уже светило не так ослепительно, головные танки подошли к северной окраине Сталинграда, и солдаты 16-й танковой дивизии увидели прямо перед собой Волгу.[226] Они не могли поверить своим глазам. «Рано утром мы были на берегу Дона, – вспоминал один из командиров рот дивизии Штрахвица, – и вот теперь вышли к Волге».[227] Кто-то достал фотоаппарат, и все начали фотографироваться, стоя на броне своих танков и глядя в бинокли на противоположный берег. Эти фотографии были включены в боевой журнал 6-й армии. Подпись гласила: «Мы вышли к Волге!»[228] Имеются и другие памятные снимки. Тот, на котором видны столбы дыма – последствия налетов люфтваффе, значится как вид на охваченные пожаром пригороды Сталинграда.[229]
Вскоре после этого Курт Эбенер из эскадрильи «Юбер» вместе со своим ведомым совершил облет Волги севернее Сталинграда. Летчики увидели под собой танки и бронетранспортеры и, переполненные ликованием за своих товарищей на земле,[230] выполнили им на радость боевые развороты, а также несколько фигур высшего пилотажа.
Подобно другим командирам подразделений, капитан Фрейтаг-Лорингховен стоял в башне своего танка и смотрел в бинокль на широкую реку. С высокого правого берега открывался потрясающий вид. «Мы глядели на огромную, бескрайнюю степь, простирающуюся до самой Азии. Я был ошеломлен, – вспоминал он впоследствии. – Но наслаждаться этим зрелищем долго не смог – нужно было подавить еще одну зенитную батарею, которая открыла по нам огонь».[231]
Расчеты русских орудий проявляли поразительную стойкость. По словам капитана Саркисяна, за время боя девушки ни разу не ушли в укрытия.[232] Одна из них, Маша, подбила девять танков. Даже если эта цифра завышена, как часто бывало в те дни, донесения штаба 16-й танковой дивизии не оставляют никаких сомнений в храбрости юных зенитчиц. «До самого вечера, – говорится в одном докладе, – нам пришлось сражаться с тридцатью семью неприятельскими зенитными орудиями, пока мы не уничтожили их все. Эти орудия обслуживали женские расчеты».[233]
Узнав, что стреляли в женщин, танкисты ужаснулись. Русские до сих пор находят такую щепетильность нелогичной, ведь в тот же самый день в результате бомбежек в Сталинграде погибли несколько тысяч женщин и детей. Немецким офицерам и солдатам недолго было суждено предаваться рыцарским иллюзиям. «В корне ошибочно называть русских женщин солдатами в юбках, – позднее написал один из них. – Они прекрасно подготовлены к боевой службе и способны занять любое место, какое только могут доверить женщине».[234]
Защитники Сталинграда оказались в очень опасном положении. Генерал Еременко сосредоточил основные силы на юго-западном направлении, чтобы остановить продвижение 4-й танковой армии Гота. Он не предполагал, что войска Паулюса так внезапно и стремительно прорвут советскую оборону на правом фланге.
Никита Хрущев находился вместе с Еременко в штабе фронта, устроенном в штольне на берегу Царицы. Нависшая угроза была настолько серьезной, что, когда прибыли два офицера-сапера с докладом о завершении возведения понтонной переправы через Волгу, им было приказано тотчас ее уничтожить. Саперы в ужасе смотрели на командующего фронтом, не в силах поверить собственным ушам. Они попытались возразить, но разговоры были строго пресечены. Нетрудно представить, какая паника началась бы в самом Сталинграде, не говоря уж о реакции Москвы, если бы немцам удалось форсировать реку и захватить плацдарм на левом берегу – как это действительно намеревался сделать Штрахвиц.
Узнав о том, что немецкие части вышли к Волге, Сталин пришел в ярость. Он запретил минировать заводы, эвакуировать оборудование и вообще предпринимать какие-либо действия, которые могли быть расценены как негласное решение сдать Сталинград. Его было приказано защищать до самого конца. По всему городу расклеили листовки об объявлении введения осадного положения. «Мы никогда не сдадим наш родной город. Возведем баррикады на каждой улице! Превратим каждый район, каждый квартал, каждое здание в неприступную крепость!»[235] Тем не менее многих охватила паника. Среди них был и секретарь Сталинградского горкома комсомола, без разрешения оставивший свой пост и бежавший на левый берег Волги.[236]
Рабочих, не занятых непосредственно на производстве вооружения, предназначенного для немедленной отправки на фронт, мобилизовали в особые милицейские бригады, вошедшие в состав 10-й дивизии НКВД, которой командовал полковник Сараев. Им выдали винтовки и патроны, но подчас эти люди получали оружие только после того, как погибали их товарищи. На севере в промышленном пригороде Спартаковка плохо вооруженные батальоны рабочего ополчения бросили в бой против 16-й танковой дивизии – результаты этого были предсказуемы. Студенты Сталинградского тракторостроительного и механического института, копавшие окопы на северной окраине города, продолжали работу, несмотря на прицельный огонь танков все той же 16-й дивизии. Учебные корпуса института, расположенные рядом со Сталинградским тракторным заводом, были уничтожены во время первых бомбардировок. Ядром местного истребительного батальона стал преподавательский состав. Командиром назначили одного из профессоров, а комиссаром батальона молодую женщину – механика с тракторного завода, переориентированного теперь на выпуск танков Т-34. Добровольцы садились в свои боевые машины еще до того, как те успевали покрасить. Как только в танк загружали боеприпасы, хранившиеся здесь же, на заводе, он прямо с конвейера шел в бой. У этих «тридцатьчетверок» не было орудийного прицела – они могли вести стрельбу только в упор, причем заряжающий следил за положением ствола, а стрелок в это время поворачивал башню.
Хубе отправил мотоциклетный батальон на рекогносцировку – нужно было выяснить, какова обстановка на правом фланге. «Вчера мы вышли к железной дороге, – написал на следующий день один из его солдат. – Захватили состав с оружием и техникой, который русские не успели разгрузить, и взяли пленных. Среди них было много женщин. Их лица настолько отвратительны, что на этих “солдат в юбках” невозможно смотреть. Хорошо хоть, что операция не заняла много времени».[237] Захваченная добыча, поступившая в Советский Союз из Америки по ленд-лизу, пришлась очень кстати. Особенно порадовались офицеры 16-й танковой дивизии американским джипам, справедливо полагая, что они гораздо лучше их аналога – «кюбельвагена», военного автомобиля повышенной проходимости.
Авиационные полки Красной армии также вступили в бой 24 августа, однако у советских Яков было мало шансов в борьбе с «Мессершмиттами-109», а штурмовики Ил-2, хотя и имевшие снизу броню, оказались крайне уязвимыми, если опытный летчик заходил им в хвост. Немецкие пехотинцы и танкисты восторженно кричали каждый раз, когда пилоты люфтваффе
Бомбардировки Сталинграда продолжались. Следующий крупный налет 4-й воздушный флот фон Рихтгофена провел 25 августа. При этом сильно пострадала электростанция в Бекетовке, но русским удалось ее быстро восстановить. Эскадрильи люфтваффе продолжали ровнять с землей городские кварталы. Многие мирные жители лишились всего своего имущества, но люди делились друг с другом тем немногим, что у них оставалось. Все понимали, что завтра сами могут оказаться в таком же положении. Воздушные налеты уничтожили само понятие «частная собственность».
В конце концов было принято решение эвакуировать из Сталинграда женщин и детей на левый берег на судах, реквизированных НКВД. Правда, для этой цели выделили лишь несколько пароходов – на всех остальных из города вывозили раненых. Конечно, переправляться через Волгу было так же опасно, как и оставаться в Сталинграде, потому что летчики люфтваффе бомбили все суда, пересекавшие реку. Уничтожили они и паромную переправу, расположенную выше устья Царицы, а также находившийся поблизости от нее ресторан «Шанхай», излюбленное место отдыха жителей на берегу Волги. Кое-где на поверхности воды еще догорали пятна нефти из разбомбленных цистерн. Беженцы, переправлявшиеся через реку, видели плывущие по течению почерневшие трупы, похожие на обугленные деревья… Детей из центральной городской больницы, в том числе Нину Гребенникову, привязанную к носилкам, переправили через Волгу 28 августа и разместили в полевом госпитале на левом берегу.
Башенные орудия танков 16-й танковой дивизии не замолкали с того самого первого воскресного вечера, обозначив свое присутствие на волжском берегу расстрелом транспортного парохода и бронекатера. Они также обстреляли железнодорожный паром, оставив на его месте груду сожженных и разбитых вагонов, а в течение следующих нескольких дней потопили еще семь речных судов. Танкисты говорили, что речь идет о бронекатерах,[239] похоже даже не подозревая, что на них могли эвакуироваться из города мирные жители.
На третий день вечером немцы потопили колесный пароход, перевозивший женщин и детей. Услышав крики о помощи, они спросили у командира, можно ли им взять у саперов надувные плоты и спасти тонущих. Офицер запретил это делать. «Нам известно, как ведут эту войну большевики»,[240] – сказал он своим подчиненным. С наступлением ночи немецкие солдаты с головой закрылись одеялами, чтобы не слышать предсмертные крики невинных жертв. Нескольким женщинам удалось доплыть до правого берега, но большинство выбралось на песчаную отмель. Там они оставались весь следующий день. Когда ночью их вывозили на левый берег, немцы не стреляли.
За спиной передовых немецких позиций на берегу Волги раскинулся неухоженный парк с огромными дубами, грецкими орехами, каштанами и даже олеандрами. К нему примыкали бахчи, поля, виноградники и фруктовые сады. Там и окопались передовые части 16-й танковой дивизии, используя всю эту растительность в качестве укрытия. Штаб саперного батальона разместился под раскидистой грушей. Во время затишья между боями танкисты и саперы собирали спелые фрукты, используя вместо корзин шлемы и каски. После нескольких недель марша по высушенной солнцем степи немецким солдатам, устроившимся в тени под деревьями и любующимся широкой Волгой, «подобной прекрасному озеру»,[241] казалось, что они в конце долгого пути. Плохо только то, что русские продолжали сопротивляться. При первой же возможности немцы писали домой с берега Волги, гордясь тем, что они первыми достигли новых восточных границ рейха. Те немногие, кому год назад довелось участвовать в кампании на Балканах, говорили, что белые жилые здания на высоком правом берегу чем-то напомнили им Афины. Это совершенно неуместное сравнение побудило кое-кого называть в своих посланиях Сталинград Акрополем.
Части 6-й армии, все еще дожидавшиеся переправы через Дон, завидовали славе, доставшейся авангарду. Артиллерист-зенитчик написал домой: «Скоро мы также будем иметь право распевать “Стоит солдат на берегу Волги”».[242] Другой артиллерист упомянул в своем письме
Многие были убеждены в том, что победа совсем близко. «Невозможно представить себе, как стремительно наступают наши моторизованные части, – написал домой солдат 389-й пехотной дивизии. – И все это при поддержке люфтваффе. Как спокойно мы чувствуем себя, когда в небе над нами наши летчики! Русских самолетов совсем не видно. Хочу поделиться с вами искоркой своей надежды. Сталинград вот-вот падет. Наша дивизия выполнит свою задачу. И тогда, да будет на то Божия воля, мы с вами снова увидимся, еще в этом году. Когда Сталинград падет, русская армия на юге будет уничтожена».[245]
Между тем положение дивизии Хубе отнюдь не было безопасным. Понимание того, чем грозит потеря возможности сообщаться через Волгу, а также постоянные телефонные разносы из Кремля вынудили Еременко осуществить контрудар на северном фланге с целью сокрушить узкий немецкий коридор. Русская артиллерия простреливала эту полосу шириной не более шести километров насквозь, а немцы ничем не могли на это ответить. Не только у 16-й танковой дивизии Хубе, но и у всего корпуса Витерсхейма практически закончилось горючее.
25 августа Рихтгофен прилетел в штаб 76-й пехотной дивизии генерала фон Зейдлица, где находился и Паулюс. Командующего 6-й армией в последнее время мучил нервный тик, а кроме того, он еще не вполне оправился от последствий недавно перенесенной дизентерии, которую немцы называли «русской болезнью». Все это не способствовало хорошему настроению. Рихтгофену, впоследствии писавшему, что Паулюс очень нервничал,[246] тоже было отчего расстроиться. Ночью летчики люфтваффе сбросили на парашютах боеприпасы и продовольствие 14-му танковому корпусу Витерсхейма, однако бо́льшая их часть оказалась на нейтральной полосе или попала в руки неприятеля. На следующее утро воздушная разведка доложила, что на северном фланге концентрируются советские танки.
Рихтгофен, как и Гитлер, был уверен в том, что быстрая победа под Сталинградом разом решит все проблемы растянутого левого фланга. Красная армия будет окончательно разгромлена. Сейчас главное – не проявить слабость. Паулюс был с этим полностью согласен. Он разделял мнение фюрера, что с русскими вот-вот будет покончено, поэтому, когда генерал фон Витерсхейм предложил частично отвести назад 14-й танковый корпус, командующий отстранил его от должности и назначил вместо него генерала Хубе.
Многое зависело от быстроты наступления 4-й танковой армии с юга, однако Гитлер приказал Готу оставить один корпус на Кавказе. Таким образом, теперь в распоряжении Гота были только 48-й и 4-й танковые корпуса. Также, как заметил еще в то время генерал Штрекер, «чем ближе мы подходим к городу, тем медленнее становятся темпы продвижения войск вперед».[247]
Куда более ожесточенное сопротивление готовился оказать сам Сталинград. Комитет обороны издал приказ, в котором говорилось, в частности, следующее: «Мы не сдадим наш город немцам! Все на строительство баррикад! Перегородите баррикадами каждую улицу… чтобы солдаты, защищающие Сталинград, уничтожали врага без пощады!»[248]
27 августа впервые за пять недель пошел дождь, и дороги тут же превратились в потоки жидкой грязи, однако истинной причиной заминки на правом фланге Гота стало упорное сопротивление советских войск на озере Сарпа и под Тундутовом, в холмистой местности южнее излучины Волги ниже Сталинграда. Особо отличилась штрафная рота, приданная 91-й стрелковой дивизии. Штрафники отразили многочисленные атаки превосходящих сил противника. Позднее политотдел Сталинградского фронта доложил Щербакову: «Многие солдаты храбростью искупили свои проступки. Их следует вернуть в части, в которых они служили ранее».[249] Впрочем, большинство штрафников погибло, так и не дождавшись реабилитации.
Через два дня Гот неожиданно перебросил на левый фланг 48-й танковый корпус из калмыцкой степи, и наступление вермахта возобновилось. Главным преимуществом немецкой армии было отлаженное взаимодействие танковых дивизий и люфтваффе. Во время стремительного движения вперед бронированных колонн исключить опасность, что «штуки» по ошибке нанесут удар по своим наземным частям, было трудно, поэтому в условиях постоянно меняющейся боевой обстановки немецкие танкисты использовали красные флаги со свастикой в качестве ориентиров.
Лейтенант Макс Плакольб, командир управления люфтваффе, был прикомандирован к штабу 24-й танковой дивизии. В то время, когда 14-я и 24-я танковые дивизии, а также 29-я мотопехотная начинали обходной маневр юго-западнее Сталинграда, Плакольб сам сидел возле рации. Передовые части 24-й танковой дивизии продвигались вперед намного быстрее своих соседей, и Плакольб вдруг услышал следующее донесение: «Сосредоточение неприятельских танков…»[250] Далее летчик назвал координаты 24-й дивизии. Не теряя ни секунды, поскольку бомбардировщики уже приближались, Плакольб связался с командиром эскадрильи и, назвав кодовое слово, в самый последний момент успел предотвратить этот удар.
Наступление 48-го танкового корпуса с юго-запада было настолько стремительным, что к вечеру 31 августа передовые части вышли к железнодорожной ветке Сталинград—Морозовск. Казалось бы, появилась возможность отрезать остатки советских 62-й и 64-й армий. Пехотным дивизиям Паулюса, медленно наступающим на восток от Дона, так и не удалось зайти русским в тыл. Единственная надежда была на то, чтобы направить 14-й танковый корпус вниз из коридора под поселком Рынок. На этом и настаивал штаб группы армий. Конечно, риск был. Хубе пришлось бы развернуть свои танки, испытывающие нехватку горючего и боеприпасов, выйти из боя и оголить тылы перед скапливающимися на севере неприятельскими силами. Очевидно, поэтому Паулюс и решил отказаться от данного плана. Еременко воспользовался ситуацией и спешно вывел свои уцелевшие войска из почти сомкнувшегося кольца.
Впрочем, иногда отступление осуществлялось не согласно тактическому замыслу, а из-за паники. Например, расчеты 748-й зенитной батареи 64-й армии бежали, бросив свои орудия. По мнению политотдела, здесь была не просто измена, а заговор с врагом. Дело дошло до голословных утверждений, что кто-то из бойцов батареи «возглавил атаку батальона немецких автоматчиков» на позиции соседней 204-й стрелковой дивизии».[251]
На северном фланге Паулюса 14-му танковому корпусу тоже не было покоя. Русские постоянно наносили отвлекающие удары с обеих сторон коридора. Генерал Хубе отвечал на эти плохо скоординированные вылазки молниеносно и сокрушительно. 28 августа он перенес свой штаб в узкий овраг – на этой позиции можно было лучше защититься от происходивших каждую ночь воздушных налетов. Спал генерал, который всеми силами старался сохранить хотя бы минимальный комфорт, в выстланной сеном яме под днищем танка.
Русские самолеты начали бомбить противника не только ночью, но и в светлое время суток, прилетая на малой высоте со стороны Волги. Их приближение в утреннем небе обозначали черные облачка разрывов снарядов немецких зенитных орудий. Однажды немецкий истребитель, перед тем как взмыть вверх и атаковать бомбардировщики, с ревом пронесся на бреющем полете над самым оврагом, в котором укрывался штаб Хубе. Тем, кто наблюдал за этим асом люфтваффе с земли, он чудодейственным образом представился небесным тевтонским рыцарем в сверкающих доспехах. «Это была серебряная молния, – записал в своем дневнике один из штабных офицеров, не скрывая эмоций. – Самолет сделал разворот и ушел на восток, через реку, на вражескую территорию».[252]
28 августа русские истребители попытались совершить налет на новый аэродром люфтваффе под Калачом-на-Дону, однако группа «Мессершмиттов-109» решительно отбила нападение. Гордые своей победой, молодые загорелые летчики шли на разбор полетов очень довольные, однако их строгий командир, больше известный в люфтваффе как Принц, поскольку внешне обладал сходством с венценосной статуей в одном средневековом соборе, не стал их поздравлять. Вместо этого он обратился к своим подчиненным со словами, вызвавшими большое раздражение у Рихтгофена: «Господа, пришла пора закончить летать в свое удовольствие и заключать пари, кто собьет больше вражеских машин. У нас на счету каждый самолет, каждая капля горючего, каждый час полетов. Пора прекратить ту легкую жизнь, которую мы ведем на земле, а в воздухе и подавно. Если только в небе нет целей, каждый выстрел должен быть направлен на то, чтобы помочь пехоте».[253] Эти слова были встречены недовольным ворчанием.
Как часто бывает в конце лета, погода резко изменилась. В субботу 29 августа почти весь день и всю ночь шел дождь. Солдаты промокли насквозь, окопы были заполнены водой. В письмах домой все жаловались на эту проклятую Россию.[254] Они уже четыре месяца шли к цели, которую считали для себя конечной… И вот опять задержка!
В 16-й танковой дивизии, вышедшей на берег Волги у Рынка, от былого пьянящего оптимизма не осталось и следа. Сады и огороды, в которых укрывались боевые машины, были уничтожены огнем советской артиллерии. Кругом только воронки и безжизненные деревья, иссеченные осколками. Всех беспокоила концентрация русских войск на севере. Если бы конечная станция железнодорожной ветки Фролово находилась ближе к линии фронта и советские пехотные части смогли развернуться быстрее, Хубе вряд ли бы смог удержать свои позиции. 1-я гвардейская армия готовилась перейти в контрнаступление. 24-я армия соединилась с 66-й. Формирования начинали движение вперед сразу после того, как выгружались из железнодорожных составов, и во всеобщей сумятице подчас не знали свое истинное местоположение.
Командир 221-й стрелковой дивизии, например, не только не имел никакой информации о дислокации и силах противника, но даже не знал точно, к какой армии относится его соединение. 1 сентября он приказал разведывательной роте, разбившись на группы по 10 человек, установить, где же все-таки находятся немцы. Верхом на взятых у местных жителей лошадях солдаты направились на юг через железнодорожную линию Сталинград—Саратов. Следом за ними двинулись главные силы. Внезапно дивизию обнаружили немецкие самолеты, возвращавшиеся после бомбежки. Часть двухмоторных Ме-110 отделилась от группы и стала обстреливать противника из пулеметов, а остальные вернулись на аэродром, чтобы пополнить боезапас. Обернулись они быстро, но дивизия уже успела рассредоточиться.
Разведывательные группы вернулись, заметив впереди немецкие части, однако начертить для командира дивизии линию фронта они не смогли – ее просто не существовало в привычном понимании этого слова. Все были встревожены.[255] Хотя численностью пехота русских значительно превосходила противостоящие немецкие части, к ним еще не успели подойти танки и артиллерия. К тому же было очень мало противотанковых орудий.
Еще более сложная ситуация сложилась в 64-й стрелковой дивизии, выдвигавшейся на новые позиции. Авианалеты подорвали боевой дух. Кроме того, при одном из таких налетов был уничтожен полевой госпиталь. Погибло много врачей и медсестер. Раненые, доставленные в тыл, рассказывали всякие ужасы, пугая новобранцев, которым вот-вот предстояло выйти из резерва и отправиться на передовую. Солдаты начали дезертировать, сначала поодиночке, затем целыми группами.
29 августа в Сталинград, чтобы на месте ознакомиться с ситуацией, прибыл Жуков, только что назначенный первым заместителем Верховного главнокомандующего. Очень скоро он понял, что три армии, которым предстояло участвовать в операции, укомплектованы призванными из запаса уже немолодыми мужчинами и плохо вооружены. Боеприпасов не хватает, артиллерии почти нет. Жуков связался с Москвой по защищенной линии. Ему удалось убедить Сталина отложить контрнаступление на неделю. Советский вождь согласился, однако 3 сентября он узнал о немецком наступлении на западные окраины города – корпус Зейдлица соединился с 4-й танковой армией. Сталин позвонил начальнику Генерального штаба Василевскому и потребовал, чтобы ему доложили о реальном положении дел. Василевский подтвердил, что немецкие танки вошли в пригороды. Сталин взорвался: «Они что, не понимают там, что, если сдать Сталинград, юг страны будет отрезан от центра и мы уже не сможем его защитить? Там понимают или нет, что это катастрофа не только для Сталинграда?! Потеряв этот город, мы лишимся своей главной водной артерии, а вскоре и нефти!»
Василевский спокойно, но с внутренним напряжением в голосе ответил: «Все, что есть под Сталинградом боеспособного, мы подтягиваем к участкам, оказавшимся под угрозой. Думаю, что шансы отстоять город еще не потеряны».[256]
Сталин бросил трубку. Вскоре он перезвонил и продиктовал приказ Жукову: наступление должно начаться немедленно, независимо от того, все или нет дивизии развернуты и вся или нет артиллерия прибыла. «В настоящий момент промедление, – закончил он, – равносильно преступлению».[257] Действительно, Сталинград мог пасть на следующий же день. После долгого спора Жукову все-таки удалось уговорить Верховного главнокомандующего подождать еще два дня.
Трудно сказать, кто был прав, Сталин или Жуков. У Паулюса было время, чтобы усилить 16-й танковый корпус, и немецкая авиация также в полной мере воспользовалась своим преимуществом, сумев уничтожить множество целей на открытом пространстве – в степи. 1-й гвардейской армии удалось продвинуться всего на несколько километров, а 24-я была вынуждена отойти на исходные позиции. Но в любом случае это неудачное наступление отвлекло на себя резервы Паулюса в самый критический момент, когда рассеянные остатки 62-й и 64-й армий откатились к окраинам города.
Немецкие войска также понесли очень большие потери. Не меньше шести командиров батальонов были убиты всего за один день, а численный состав рот сократился до 40–50 человек.[258] (Общие потери на Восточном фронте к этому времени превысили 1 500 000 человек.) Допросы советских пленных показывали, что русские полны решимости стоять до конца. «Из нашей роты, – говорилось в одном донесении, – в живых осталось всего пять человек. Мы получили приказ ни за что не сдавать Сталинград».
Солдаты и офицеры Красной армии сражались доблестно и упорно. Они яростно защищали свою землю. «Здравствуйте, дорогие мои! – писал своим родным один боец. – С 23 августа мы постоянно ведем тяжелые бои с жестоким и коварным врагом. Командир взвода и политрук были тяжело ранены. Мне пришлось взять командование на себя. На нас надвигалось около семидесяти танков. Мы с товарищами обсудили положение и решили драться до последней капли крови. Когда танки проехали по окопам, мы забросали их гранатами и бутылками с зажигательной смесью».[259] Солдаты гордились тем, что защищают Сталинград. Они знали, что мысленно с ними вся страна. Конечно, все они прекрасно понимали, какие жестокие схватки ждут их впереди. В тот момент город обороняли меньше 40 000 человек – им и предстояло сдерживать натиск 6-й армии и 4-й танковой. Все командиры помнили, что Волга является последней линией обороны перед Уралом.[260]
В первую неделю сентября немцев переполняла уверенность в своей победе. Бои тяжелые, писал домой один солдат, «но Сталинград падет в течение ближайших нескольких дней».[261] «Как говорят наши офицеры, – делился со своими родными артиллерист 305-й пехотной дивизии, – Сталинград обязательно падет».[262] В штабе 6-й армии не скрывали торжества, когда офицер связи доложил о соединении южного крыла 51-го армейского корпуса с левым флангом 4-й танковой армии. «Кольцо вокруг Сталинграда на западном берегу Волги замкнулось!»[263] За период с 23 августа и 8 сентября – между форсированием Дона и выходом на окраины Сталинграда – 6-я армия взяла в плен 26 500 человек, уничтожила 350 артиллерийских орудий и 830 танков.
Паулюс получил письмо от полковника Вильгельма Адама, одного из офицеров своего штаба, который находился на лечении в Германии. Адам горько сожалел, что в такой исторический момент он не на фронте. «Здесь все с нетерпением ждут падения Сталинграда, – написал он своему командующему. – Хочется надеяться, что это станет переломным моментом в войне».[264]
Между тем ночи уже стали настолько холодными, что по утрам землю покрывал иней, а в брезентовых ведрах, из которых поили лошадей, вода затягивалась коркой льда. Русская зима скоро снова собиралась заявить о своих правах.
В это время мало кто из немцев видел главное препятствие, с которым предстояло столкнуться 6-й армии. Массированные бомбардировки люфтваффе не только не сломили волю неприятеля – страшные разрушения превратили город в идеальное поле смерти, которым скоро так эффективно воспользуются русские.
Часть третья
Судьбоносный город
Глава 9
«Время – это кровь»: сентябрьские бои
В первые немецкий народ узнал о Сталинграде как о военной цели из сводки о положении на Восточном фронте за 20 августа. Однако всего через две недели Гитлер, до того не желавший, чтобы его войска ввязывались в уличные бои в Москве и Ленинграде, вознамерился захватить город на Волге любой ценой.
В этом новом стремлении фюрера во что бы то ни стало овладеть Сталинградом значительную роль сыграли события на Кавказе – предположительно, главной цели вермахта второго военного лета. 7 сентября, в тот день, когда Гальдер отметил «прогресс под Сталинградом»,[265] недовольство Гитлера темпами наступления на Кавказе достигло предела. Фюрер упрямо не желал признать тот факт, что у фельдмаршала Листа не хватает сил для выполнения этой задачи. Генерал Альфред Йодль, недавно вернувшийся из штаба Листа, заметил за ужином, что военачальник только выполнял приказы ставки, то есть самого фюрера. «Это ложь!»[266] – взвизгнул Гитлер и в бешенстве покинул своих гостей. После этого, словно стремясь доказать, что его речи намеренно искажались, фюрер приказал стенографировать все, что он говорил на ежедневных совещаниях.
После триумфа в Польше, Скандинавии и во Франции Гитлер перестал принимать во внимание такую рутину, как поставки боеприпасов и горючего, а также бесперебойное обеспечение личного состава продовольствием. Он словно стоял выше обыденных требований. И данный взрыв гнева, похоже, свидетельствовал, что с психическим состоянием фюрера не все в порядке. Генерал Варлимонт, вернувшийся в ставку после недельного отсутствия, был потрясен застывшим взглядом Гитлера. Генерал подумал: «Этот человек посрамлен. Он потерял лицо и осознает, что роковая партия проиграна, Советскую Россию не удастся сокрушить».[267] Николаус фон Белов, адъютант фюрера от люфтваффе, тоже скоро понял, что ситуация полностью изменилась. «Все окружение фюрера производит удручающее впечатление. Гитлер оказался совсем один».[268]
Вероятно, в глубине души фюрер все-таки чувствовал – в конце концов, он несколько раз говорил, что неудача на Кавказе означает конец войне, однако смириться с этим не мог. Сообщение по Волге прервано, оборонные заводы Сталинграда лежат в руинах. Обе задачи операции «Блау» выполнены, но теперь фюреру нужно было во что бы то ни стало захватить город, носящий имя Сталина, словно это могло сломить врага. Опасный мечтатель за неимением лучшего готов был удовлетвориться символической победой.
Ему казалось, что два-три зрелищных успеха подкрепят иллюзию того, что Сталинград станет тем местом, где будет доказано превосходство германского оружия. В непрекращающихся боях на северном фланге 6-й армии граф фон Штрахвиц, прославленный командир 16-й танковой дивизии, доказал, что в длительном танковом бою успех определяется хладнокровием, точным прицелом и высоким темпом стрельбы. На дивизию шли русские «тридцатьчетверки» и американские танки, полученные по ленд-лизу, одна волна за другой. Высокие американские машины со слабой броней были легкой добычей. Советские танкисты их не любили. «Танки плохие, – рассказал на допросе взятый в плен механик-водитель. – Клапана постоянно ломаются, двигатель перегревается, трансмиссия никудышная».[269]
«Русские атаковали через гребень холма, – вспоминал позже Фрейтаг-Лорингховен, – а мы находились на склоне. На протяжении двух дней они действовали по одной схеме, ясно видимые на фоне неба. Мы подбили больше ста советских танков».[270] «Насколько хватало взгляда, – писал домой летом 1942 года немецкий сапер, – тянулись бесчисленные ряды подбитых и сожженных танков».[271] 49-летний Штрахвиц получил Рыцарский крест с дубовыми листьями – высший орден Третьего рейха, знак признания особой храбрости в бою или успехов в руководстве войсками, передал командование Фрейтаг-Лорингховену и вернулся в Германию. Официальная версия – выслуга лет.
Возможно, атаки русских на данном этапе были вопиюще непрофессиональными, но они, вне всяких сомнений, демонстрировали решимость отстоять Сталинград любой ценой. И эта решимость нисколько не уступала решимости захватчиков. «Час мужества пробил на наших часах…» – эти слова поэтесса Анна Ахматова написала тогда, когда под угрозой оказалось само существование России.
После падения Ростова-на-Дону цензура разрешила любые средства, направленные на укрепление ненависти к врагу. В номере газеты Сталинградского фронта «Сталинское знамя» за 8 сентября был помещен рисунок – испуганная девочка, связанная по рукам и ногам. «А что, если твою любимую дочь вот так свяжут фашисты? – гласила подпись. – Первым делом они ее изнасилуют, затем бросят под танк. Вперед, воин! Стреляй во врага! Твой долг не дать насильнику осквернить свою дочь!»[272] Несомненно, подобная пропаганда, буквально повторяющая тему стихотворения Константина Симонова «Убей его!», была грубой, однако она в полной мере отражала реалии времени. Такой же яростью пронизаны стихотворные строки Алексея Суркова. Повсеместно говорилось о том, что фашистских насильников, осквернивших Родину, ждет кровавое возмездие.[273] 9 сентября в руки солдат передовых частей немецкой 4-й танковой армии попал номер газеты «Красная звезда» с воззванием Ильи Эренбурга к советским солдатам, которое заканчивалось так: «Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!»[274]
Для Еременко и Хрущева главной насущной задачей было найти замену командующему 62-й армией, который не верил в возможность удержать Сталинград. 10 сентября армия с боями отошла в город. Она оказалась отрезана от 64-й армии на юге, где 29-я моторизованная пехотная дивизия прорвалась к Волге в Купоросном, на южной окраине Сталинграда. 11 сентября командный пункт Еременко в устье Царицы подвергся массированному обстрелу. Как раз в этот момент туда прибыл писатель Константин Симонов. Переправляясь через Волгу в горящий город, он в первый раз почувствовал запах гари, раскаленного железа и горелого дерева. В душном блиндаже сидел Хрущев. Он был мрачен и отвечал односложно. Потом вытащил папиросы и стал чиркать спичку за спичкой. Но спички мгновенно гасли. В тоннеле была плохая вентиляция.[275]
Симонов и сопровождавший его корреспондент фронтовой газеты прямо в шинелях легли спать в самом дальнем углу тоннеля, у выхода к Царице. Проснувшись на следующее утро, они обнаружили, что в тоннеле никого нет. «Штаба не было, машинок не было, людей не было».[276] В конце концов они случайно наткнулись на связиста, который заканчивал сматывать провод. От него и узнали, что командный пункт перенесен на левый берег Волги. Наземные линии связи во время бомбардировок и обстрелов постоянно оказывались перебитыми, и это вынудило Еременко с Хрущевым просить у Сталина разрешения перенести командный пункт фронта на противоположный берег. Единственным крупным командным пунктом, оставшимся на правом берегу, был штаб 62-й армии.
В то же утро генерала Чуйкова вызвали в Ямы, куда незадолго до этого перевели объединенный Военный совет Сталинградского и Юго-Западного фронтов. Чуйкову потребовался целый день и почти вся ночь, чтобы переправиться через Волгу и разыскать штаб. Зарево над горящим Сталинградом было настолько ярким, что даже на противоположном берегу широкой Волги не пришлось включать фары американского джипа, полученного по ленд-лизу.
На следующий день Чуйков наконец встретился с Еременко и Хрущевым. Ему объяснили ситуацию. Немцы готовы взять город любой ценой, но о сдаче не может быть и речи. Отступать некуда. Его назначают на должность командующего армией, обороняющей Сталинград.
«Как вы, товарищ Чуйков, – спросил Еременко, – понимаете свою задачу?» – «Город мы отдать врагу не можем, – ответил Чуйков. – Отстоим его или погибнем тут».[277]
Еременко и Хрущев переглянулись. Затем Хрущев сказал, что задача понята правильно.
Вечером Чуйков вместе с двумя танками Т-34 на пароме переправился из Красной слободы к центральному сталинградскому причалу, расположенному чуть выше устья Царицы. Когда паром подошел к причалу, из воронок молча вышли сотни людей, в основном мирные жители, надеявшиеся покинуть город. Были и такие, кто приготовился переносить на паром раненых.
Чуйков со своим сопровождением отправился искать штаб. Они оказались там после долгих блужданий: политрук саперного батальона проводил нового командующего и прибывших с ним офицеров на Мамаев курган, известный теперь также как высота 102 (курган действительно в высоту достигал 102 метров). На командном пункте 62-й армии Чуйков наконец встретился со своим начальником штаба генералом Николаем Крыловым. Резкий и экспрессивный, Василий Чуйков являлся полной противоположностью Крылову, человеку педантичному, с аналитическим складом ума, однако они сошлись в оценке ситуации и очень скоро сумели поладить. Обоим генералам было ясно, что есть только один способ удержать город, но заплатить за это придется человеческими жизнями. «Время – это кровь»,[278] – позднее с откровенной прямотой написал Чуйков.
Поделиться книгой: