Идея Rasenkampf, или «расовой войны», сделала характер кампании в России беспрецедентным. В настоящее время многие историки утверждают, что нацистская пропаганда настолько эффективно лишила противника в глазах вермахта всех человеческих качеств, что с самого начала вторжения германская армия оказалась под моральной анестезией. Вероятно, лучшим свидетельством успешного вдалбливания нацистской доктрины в головы солдат явилось то, что они практически не возражали против массовых расправ над евреями – кроме всего прочего, такие расправы сознательно отождествлялись с мерами безопасности против партизан в тыловых районах. Многие немецкие офицеры были недовольны тем, что их армия отказалась от соблюдения законов международного права на Восточном фронте, однако лишь единицы высказали вслух свое отвращение по поводу действий зондеркоманд, даже когда стало очевидно, что они являются частью программы расового уничтожения.

В свете свидетельств, извлеченных из собственных же архивов, трудно поверить в то неведение, о котором после войны говорили офицеры вермахта, особенно штабные. Например, командование 6-й армии взаимодействовало с зондеркомандой 4а СС, следовавшей за ней от западной границы Украины до Сталинграда. Штабным офицерам не просто было прекрасно известно, чем именно занимается зондеркоманда, – они даже выделяли ей в помощь войска, которые участвовали в облавах на евреев, а потом сгоняли их ко рву в Бабьем Яре.

Оглядываясь назад, особенно трудно оценить степень неведения на уровне командиров частей относительно истинной программы, в которой самым жестоким оружием предстояло стать голоду. Немногим офицерам была известна директива от 23 мая, призывавшая немецкие войска на востоке безвозмездно забирать все, что им нужно, а также отправлять в Германию не меньше 7 миллионов тонн зерна в год, однако догадаться о ней в общих чертах было нетрудно, исходя из распоряжения доставать все необходимое на месте. Нацистские лидеры не питали никаких иллюзий относительно того, какими последствиями обернутся для гражданского населения экспроприации на Украине. «Десятки миллионов человек будут голодать»,[36] – предсказывал Мартин Борман. Геринг предрекал, что крестьянам придется есть седла своих лошадей.

После того как в марте 1941 года началась подготовка основных деталей плана операции «Барбаросса», основная ответственность за то, что армия молча согласилась с массовыми репрессиями против гражданского населения, легла на генерала Франца Гальдера, начальника верховного командования сухопутными войсками вермахта. Подполковник Гельмут Гроскурт ознакомил с копиями секретных предписаний двух противников режима – бывшего дипломата Ульриха фон Хасселя и генерала Людвига Бека – еще в первую неделю апреля 1941 года. Кстати, сам Гроскурт погибнет вскоре после капитуляции под Сталинградом… «Волосы встают дыбом, – записал Хассель в своем дневнике, – когда читаешь о мерах, которые планируется предпринять в России, о систематическом нарушении законов военного времени, касающихся населения оккупированных территорий. Похоже, там будет властвовать бесконтрольный деспотизм – карикатура на любые законы. Такие действия превращают немецкого солдата в чудовище, до того существовавшее только во вражеской пропаганде». «Армии, – отметил далее Хассель, – придется взять на себя бремя ответственности за убийства и погромы, которое до сих пор оставалось уделом СС».[37]

Пессимизм Хасселя имел под собой веские основания. Были командиры, которые неохотно передавали вниз по инстанциям эти распоряжения в своих частях, но большинство сами отдавали приказы, чуть ли не слово в слово повторявшие те, что родились в ведомстве Геббельса. Самую примечательную в этом смысле директиву издал командующий 6-й армией фельдмаршал фон Рейхенау. Генерал Герман Гот, которому предстояло командовать 4-й танковой армией в Сталинградской битве, заявил: «Полное уничтожение тех самых евреев, которые поддерживают большевизм, является мерой самозащиты».[38] Генерал Эрих фон Манштейн, в прошлом прусский гвардейский офицер, по праву считающийся одним из самых блестящих стратегов всей Второй мировой войны, в очень узком кругу признававшийся в том, что в его жилах есть еврейская кровь, вскоре после того, как принял командование 11-й армией, подписал приказ, в котором говорилось: «Еврейско-большевистскую систему необходимо искоренить раз и навсегда».[39] Он даже пошел дальше, оправдав «…необходимость суровых мер в отношении евреев». Впрочем, в своих послевоенных мемуарах «Утерянные победы» Манштейн ни словом не упоминает об этом…

Принятие армией нацистской символики и принесение присяги лично Адольфу Гитлеру окончательно развеяли миф о том, будто вермахт остается в стороне от политики. «Генералы поддержали Гитлера, – много лет спустя признал фельдмаршал Паулюс, находясь в советском плену, – и, как следствие, полностью взяли на себя вину за его политику и методы ведения войны».[40]

Несмотря на все старания нацистов сплотить германскую армию, в июне 1941 года на уровне отдельных частей она оставалась вовсе не такой монолитной, как это впоследствии постарались представить некоторые писатели. Разница менталитета выходцев из Баварии, Восточной Пруссии, Саксонии и особенно австрийцев сразу бросалась в глаза. Даже в дивизиях, сформированных из жителей какого-то одного региона, можно было увидеть существенные различия. Например, многие молодые офицеры добровольных батальонов 60-й мотопехотной дивизии, впоследствии попавшей в окружение под Сталинградом, являлись выпускниками Высшей технической школы в Данциге. После возвращения родного города в состав фатерланда их охватила эйфория. «Для нас, – писал один из этих командиров, – национал-социализм был не программой партии, а квинтэссенцией немецкой нации».[41] С другой стороны, офицеры 160-го разведывательного батальона той же дивизии происходили в основном из семей восточнопрусских землевладельцев. В их числе был князь цу Дона-Шлобиттен, еще в 1918 году воевавший в составе кайзеровской гвардии на Украине.

16-я танковая дивизия хранила традиции старой прусской армии. Ее 2-й полк, которому летом следующего года предстояло стать на острие прорыва немецких войск к Сталинграду, вел свою историю от старейшего прусского кавалерийского полка, лейб-гвардии кирасирского. В полку было так много представителей знати, что офицеры почти не обращались друг к другу по званиям. «Вместо “господин капитан ” или “господин обер-лейтенант”, – вспоминал много позже один танкист, – они говорили друг другу “князь” или “граф”».[42] В ходе кампаний в Польше и во Франции полк понес такие незначительные потери, что практически полностью сохранил свой довоенный состав, а стало быть, и лицо.

Традиции прежней эпохи давали еще одно преимущество. «В своем полку, – вспоминал офицер из другой танковой дивизии, – высказываться откровенно было безопасно. В Берлине никто не осмеливался шутить о Гитлере так, как это делали мы».[43] Офицеры-земляки из Генерального штаба говорили о заговоре против фюрера, не опасаясь того, что на них донесут в гестапо. Доктор Алоис Бек, католический капеллан 297-й пехотной дивизии, пребывал в убеждении, что «из трех видов вооруженных сил вермахта сухопутные войска были наименее подвержены нацистской идеологии».[44] В люфтваффе не во всем согласные с режимом предпочитали молчать. «В те дни никому нельзя было доверять»,[45] – рассказал лейтенант 9-го зенитного дивизиона, взятый в плен под Сталинградом. Сам он был искренним только с одним офицером-однополчанином, который как-то разоткровенничался с ним и с глазу на глаз признался, что нацисты уничтожили его умственно неполноценного брата.

Существует историческое указание, что, хотя «вермахт не следует рассматривать как единое целое», сама степень, в какой солдаты и офицеры были «готовы участвовать в войне на истребление с Советами, будь то антирусский, антибольшевистский или антиеврейский крестовый поход, представляет собой отдельную тему для исследований».[46] Князь Дона из 60-й механизированной пехотной дивизии сказал, что был потрясен собственной черствостью, когда много лет спустя перечитал свой дневник. «Сегодня невозможно понять, что я без единого слова протеста оказался заражен той манией величия, но тогда в нашем сознании доминировала мысль, что мы являемся частью огромной военной машины, неудержимо катившейся на восток уничтожать большевизм».[47]

22 июня в 3:15 утра по берлинскому времени немецкая артиллерия начала обстрел. Мосты через реки были захвачены до того, как на советских заставах смогли понять, что происходит. Семьи пограничников, жившие на заставах, погибли вместе с ними. Некоторые заставы были уничтожены еще до начала боевых действий специальными диверсионными группами. Отряды из состава спецподразделения «Бранденбург» (название оно получило в соответствии с районом, где базировалось) уже действовали в тылу передовых частей Красной армии, разрушая линии связи, в первую очередь телефонные. Подрывная деятельность началась с конца апреля – через границу переправлялись группы антикоммунистически настроенных белоэмигрантов и националистов из числа украинцев. Эти отряды имели радиопередатчики. Еще 29 апреля Берии доложили о трех диверсионных группах с рациями, задержанных при пересечении границы. Тех, кого удалось взять в плен живыми, передали органам НКВД для дальнейшего расследования.[48]

Перед выдвинувшимися вперед пехотными частями на востоке заалели первые проблески зари. Наступало 22 июня. Ударные подразделения спускали на воду лодки, готовясь форсировать водные преграды. Пехотинцы, преодолевая последние сотни метров до исходных позиций, слышали надвигающийся сзади гул армад бомбардировщиков и истребителей. Пикирующие бомбардировщики Ю-87 – их называли «штуки»[49] – летели на малой высоте. «Юнкерсы» заранее знали, где им искать скопления танков, штабы и транспортные узлы.

Один из советских офицеров, инженер при штабе 4-й армии, проснулся из-за гула множества авиационных моторов. Он хорошо знал этот звук по гражданской войне в Испании, в которой участвовал в качестве военного советника. «Разрывы, следуя один за другим, слились в чудовищный грохот, – рассказывал впоследствии он. – По штабным коридорам бежали люди, слышалась команда покинуть помещение… Эскадрилья фашистских бомбардировщиков шла прямо на штаб. Мы – через площадь, через канаву – в какой-то сад. Вовремя бросились на землю. Видели, как окуталось дымом и пылью здание штаба армии. А бомбардировщики все прибывали. Взрывы рвали и рвали землю, повеяло гарью, в небо поднимался дым… Враг бомбил беззащитный городок около часа».[50]

Главный удар люфтваффе был нацелен на авиационные полки Красной армии. В течение первых девяти часов войны в ходе превентивных налетов оказалось уничтожено 1200 советских самолетов, причем подавляющее большинство на земле. Немецкие летчики не могли поверить своим глазам, когда, делая боевой заход над аэродромами, которые они сразу узнавали по данным аэрофотосъемки, видели вражеские самолеты, аккуратно стоящие крыло к крылу вдоль взлетно-посадочных полос. Те советские самолеты, которым все-таки удавалось подняться в воздух или которые прилетали с удаленных аэродромов, становились легкой добычей. Некоторые советские пилоты, не обладавшие опытом ведения боевых действий в воздухе и сознающие, что их устаревшие машины не имеют никаких шансов в противостоянии с новейшими самолетами, в отчаянии шли на таран. Некий генерал люфтваффе назвал эти воздушные бои с неопытными летчиками избиением младенцев.

Танкисты, сидевшие в своих машинах и полугусеничных бронетранспортерах, не слышали ничего, кроме того, что звучало у них в шлемофонах. Они получили приказ идти вперед, как только передовые отряды пехоты захватят мосты и переправы. Задача танковых соединений заключалась в том, чтобы прорывать оборону неприятеля, окружая его части и создавая Kessel – «котлы». Именно так вермахт намеревался разгромить главные силы Красной армии, после чего можно было бы практически беспрепятственно продвигаться к главным целям – Ленинграду, Москве и на Украину.

Группа армий «Север» под командованием фельдмаршала Вильгельма фон Лееба отвечала за наступление из Восточной Пруссии в Прибалтийские республики, захват морских портов и дальнейшее наступление на Ленинград. Группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала Теодора фон Бока должна была проследовать путем Наполеона на Москву, по дороге окружив главные силы Красной армии. Однако главнокомандующий сухопутными войсками Вальтер фон Браухич и начальник его штаба Франц Гальдер были глубоко встревожены, когда Гитлер решил ослабить этот центральный удар ради того, чтобы усилить то, что им казалось лишь вспомогательной операцией. Фюрер полагал, что оккупация Украины с ее богатейшими запасами зерна и захват нефтяных месторождений Кавказа сделают рейх непобедимым. Решать эту задачу было доверено группе армий «Юг» под командованием фельдмаршала Герда фон Рундштедта, вскоре поддержанной на правом крыле небольшой венгерской армией и двумя румынскими. Когда румынскому диктатору маршалу Иону Антонеску за десять дней до вторжения в Советский Союз сообщили об операции «Барбаросса», он пришел в восторг. «Разумеется, я буду там с самого начала, – заявил Антонеску. – Когда встает вопрос о борьбе со славянами, можете всегда рассчитывать на Румынию».[51]

В тот самый день, когда Наполеон, штаб которого стоял в Волковыске, обратился к армии и заявил о своем решении начать войну с Россией, Гитлер, только сто с лишним лет спустя, выступил с длинной речью, в которой привел оправдания разрыва отношений с СССР. Фюрер все поставил с ног на голову, заявив, что Германии угрожали «около 160 русских дивизий, сосредоточенных на нашей границе».[52] Тем самым «крестовый поход Европы против большевизма»[53] Гитлер начал бессовестной ложью своим солдатам и собственному народу.

Глава 3

«Выбейте дверь, и все это прогнившее здание рухнет!»

Редко кто из агрессоров оказывался в таком выгодном положении, как это было с Германией в июне 1941 года. Пограничники и передовые части Красной армии, которым было приказано не поддаваться на провокации, просто не знали, что делать. Даже после полудня 22 июня Сталин продолжал в отчаянии надеяться на примирение и не хотел отдавать своим войскам приказ нанести ответный удар. Офицер, вошедший в кабинет генерал-полковника Д. Г. Павлова, командующего Западным военным округом, услышал, как тот кричит на очередного офицера с передовой, докладывающего о действиях немцев на границе: «Знаю! Все это мне уже доложили! Но те, кто наверху, знают лучше нас!»[54]

У трех советских армий, вытянутых вдоль границы по приказу Сталина, не было никакой возможности организовать сопротивление: их танковые бригады оказались уничтожены ударами с воздуха еще до того, как успели развернуться в боевые порядки. Могучая крепость XVIII века в Бресте, том самом городе, где в 1918 году кайзеровский Генеральный штаб навязал такой унизительный договор Ленину и Троцкому, была окружена в первые несколько часов. Две танковые группы армии «Центр» под командованием генералов Гота и Гудериана стремительными прорывами окружили значительные силы Красной армии в двух «котлах». Через пять дней эти группы соединились под Минском, расположенном на расстоянии около 300 километров от границы. Больше 300 000 солдат Красной армии оказались в окружении, 2500 танков были уничтожены или захвачены.

На севере 4-я танковая группа, двинувшись из Восточной Пруссии и переправившись через Неман, без труда прорвала русскую оборону. Пять дней спустя 56-й танковый корпус генерала фон Манштейна, преодолевая почти по 80 километров в день, занял переправы через Двину, на полпути к Ленинграду. «Этот дерзкий бросок, – писал впоследствии Манштейн, – был мечтой танкового командира».[55]

Тем временем силы люфтваффе продолжали уничтожать авиацию Красной армии. К концу второго дня войны немецкие летчики уже довели счет уничтоженных самолетов до 2000. Советский Союз мог строить новые самолеты и обучать новых пилотов, однако «избиение младенцев» надолго подорвало боевой дух советских летчиков. «Наши летчики, поднимаясь в воздух, уже чувствовали себя трупами, – признался 15 месяцев спустя, в самый разгар Сталинградской битвы, политруку один командир эскадрильи. – Вот откуда такие большие потери».[56]

На юге, где советская оборона оказалась наиболее прочной, наступление немецких войск шло значительно более медленными темпами. Генерал Кирпонос вместо того, чтобы вытягивать свои армии вдоль границы в одну линию, организовал оборону в несколько эшелонов. Его дивизии нанесли немцам весьма ощутимые потери, но их собственные потери при этом были гораздо страшнее. Кирпонос бросил свои танковые части в сражение до того, как они успели полностью развернуться. На второй день войны, 23 июня, 1-я танковая группа генерала Эвальда фон Клейста столкнулась с советскими дивизиями, оснащенными тяжелыми танками КВ, и тогда же немецкие танкисты впервые увидели Т-34, лучший средний танк Второй мировой войны.

Прорыв в глубь территории СССР на южном направлении, между припятскими болотами и Карпатами, занял намного больше времени, чем предполагалось. 6-й армии фельдмаршала фон Рейхенау приходилось непрерывно отражать удары советских войск, окруженных в болотистой местности на левом фланге. Рейхенау приказал расстреливать всех пленных как партизан, независимо от того, одеты они в военную форму или нет. Бойцы Красной армии тоже расстреливали пленных немцев. Не было шансов у летчиков, выпрыгнувших с парашютом из своих подбитых машин… Отправлять пленных в тыл не было возможности, и обе стороны не хотели, чтобы их освободил наступающий противник.

Во Львове, неофициальной столице Галиции, сотрудники НКВД расправились с политзаключенными, чтобы их не освободили немцы. Вне всяких сомнений, это только усилило атмосферу подозрительности и хаос, воцарившиеся в городе. Во Львове начались массовые грабежи. Город не только подвергся бомбардировкам – в нем орудовали группы подготовленных нацистами украинских националистов. Страх еще перед войной усиливали язвительные замечания некоторых местных жителей, которые ненавидели русских, и их открытые угрозы: «Придут немцы и расправятся с вами».[57]

Убеждение Гитлера в том, что Советский Союз представляет собой «прогнившее здание», которое рухнет, если выбить дверь, разделяли многие иностранные военные специалисты и разведчики. Чистки в Красной армии, начатые Сталиным в 1937 году, подпитывались непревзойденной смесью паранойи, садистской мании величия и жажды отмщения за старые обиды, уходящие корнями еще в Гражданскую войну и польский поход РККА 1939 года.

Всего был отстранен от службы, арестован и расстрелян 36 671 офицер. Из 706 военачальников в звании комбрига и выше не пострадали лишь 303 человека. Как правило, арестованным офицерам предъявляли нелепые и надуманные обвинения. Так, обвинения полковнику К. К. Рокоссовскому, впоследствии командующему, который нанес решающий удар под Сталинградом, строились на показаниях человека, умершего почти за 20 лет до того.

Самой значительной жертвой стал маршал Михаил Тухачевский, главный теоретик маневренной войны. Его арест и расстрел ознаменовали собой сознательное разрушение стратегической науки в Красной армии, осуществленное Сталиным. Под руководством Тухачевского бывшие офицеры царской армии разрабатывали усовершенствованную теорию оперативного искусства, основанную на изучении взаимосвязи сильной огневой мощи и маневренности.[58] В 1941 году данная теория считалась «еретической». Это объясняет, почему мало кто из генералов Красной армии осмеливался применять массированные танковые соединения, собирать свои танки в «кулак», чтобы эффективно противодействовать немцам. И хотя часть репрессированных офицеров была реабилитирована, психологический эффект оказался катастрофическим.

Через два с половиной года после начала чисток в ходе «зимней войны» с Финляндией РККА показала себя самым жалким образом. Маршал Ворошилов, давний приятель Сталина еще по 1-й Конной армии, продемонстрировал поразительное отсутствие воображения в военном деле. Финны раз за разом громили неприятеля за счет искусной тактики. Их пулеметы буквально выкашивали советских пехотинцев, которые с упорством обреченных рвались через заснеженные поля. Лишь бросив в бой впятеро больше сил, чем противник, и собрав небывалую артиллерийскую мощь, Красная армия смогла одержать верх. Гитлер злорадно наблюдал за всем этим.

Впрочем, у японской военной разведки на сей счет имелось совершенно иное мнение. Пожалуй, в ту пору это было единственное иностранное разведывательное ведомство, которое правильно оценивало мощь Красной армии. Пограничные конфликты в Маньчжурии, кульминацией которых стало сражение на реке Халхин-Гол в августе 1939 года, показали, чего может добиться амбициозный и агрессивный молодой полководец, в данном случае 43-летний генерал Георгий Жуков. В январе 1941 года Сталина убедили назначить Жукова начальником Генерального штаба. Таким образом, Жуков оказался в самом центре событий, когда на следующий день после немецкого вторжения советский вождь организовал высший орган военного руководства, дав ему позаимствованное от царских времен название «ставка». Самого себя «отец народов» назначил народным комиссаром обороны и Верховным главнокомандующим Вооруженными силами Советского Союза.

В первые дни реализации плана «Барбаросса» немецкие военачальники почти не видели того, что могло бы заставить их изменить свое невысокое мнение о советских командирах, особенно на центральном направлении. Генерал Гейнц Гудериан, подобно большинству своих коллег, был поражен тем, с какой готовностью командиры Красной армии жертвовали жизнями солдат. Гудериан также отметил, что их действиям крайне мешают политические требования руководства страны и при этом командиры панически боятся ответственности. В сочетании с плохим управлением это означало то, что приказы принять необходимые меры, в особенности контрмеры, отдаются слишком поздно. Советские танковые части в ходе первых недель войны показали себя недостаточно обученными, «им недоставало изобретательности и инициативы».[59] Все это было правдой, но Гудериан и другие немецкие генералы недооценили стремление Красной армии учиться на своих ошибках.

Разумеется, реформы не были легкими и быстрыми. Сталин и его ставленники, в первую очередь в высшем политическом руководстве, не желали признавать, что их вмешательство и преступная слепота привели к столь катастрофическим последствиям. Командующие армиями и фронтами оказались связаны по рукам и ногам безграмотными в военном плане инструкциями Кремля. Усугубляло дело то, что 16 июля была восстановлена система «двойного командования», при которой все приказы командира должны были получить одобрение комиссара. Политическое руководство Красной армии постаралось снять с себя ответственность, обвинив командиров действующих войск в измене, вредительстве и трусости.

Генерала Павлова, командовавшего Западным фронтом, того самого, который 22 июня кричал по телефону, что те, кто наверху, знают лучше, что происходит, не спасло то, что он выполнял приказы. Обвиненный в предательстве, Павлов стал самой известной из многих новых жертв второй волны чисток в Красной армии. Можно представить, какая парализующая атмосфера царила в штабах. Одного специалиста-подрывника, прибывшего на передовую для руководства установкой мин на полях, сопровождали сотрудники НКВД. Их дали для охраны и только потому, что они хорошо знали местность. Сапер и чекисты пришли на командный пункт. Там их встретили взгляды, полные ужаса. Генерал сразу стал оправдываться: «Я был на передовой! Я сделал все возможное! Я ни в чем не виноват».[60] Лишь тогда офицер сообразил, что генерал, увидев зеленые петлицы его спутников, решил, что они пришли его арестовывать.

Однако, невзирая на всеобщую истерию обвинений в измене, началась реорганизация армии. В подписанной Жуковым директиве ставки от 15 июля 1941 года излагался ряд выводов, сделанных на основе «опыта войны с германским фашизмом за три недели». Главным тезисом Жукова было то, что на действиях РККА негативно сказывались плохая связь и необходимость руководить чрезмерно большими, неповоротливыми соединениями, нередко являющимися очень легко уязвимой целью для неприятельской авиации. Наличие таких армий с большим количеством дивизий и промежуточным корпусным управлением сильно затрудняло «организацию боя и управления войсками в бою, особенно если иметь в виду молодость и малую опытность наших штабов и комсостава».[61] (Даже если чистки не упоминались прямо, то́, к чему они привели, невозможно было забыть.)«Ставка считает, – писал далее Жуков, – что следовало бы постепенно и без какого-либо ущерба для текущих операций подготовить переход к системе небольших армий в пять, максимум шесть дивизий». Эти меры, когда они были наконец претворены в жизнь, значительно улучшили управление войсками, в первую очередь за счет упразднения уровня командования корпусами и подчинения дивизий непосредственно командующему армией.

Самой большой ошибкой немецких командиров была недооценка простых красноармейцев – иванов, как их называли гитлеровцы. Быстро выяснилось, что советские бойцы, даже окруженные многократно превосходящими силами противника, продолжают сражаться, тогда как солдаты западных армий на их месте сложили бы оружие. С самого первого дня реализации плана «Барбаросса» немцы видели бесчисленные случаи беспримерного героизма и самопожертвования, хотя, возможно, все-таки их было меньше, чем случаев массовой паники, что объяснялось всеобщим смятением. Самым поразительным примером стала оборона Брестской крепости. Немецкая пехота заняла ее после недели упорных боев, однако некоторые бойцы Красной армии продолжали сражаться в течение почти целого месяца после начала вторжения, полностью лишенные снабжения боеприпасами и продовольствием. Один из защитников крепости нацарапал на стене: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина! 20/VII-41».[62] Этот кусок стены в настоящее время хранится в Центральном музее Вооруженных сил в Москве. Однако нигде не упоминается, что нескольким советским защитникам Брестской крепости, захваченным ранеными в плен, удалось выжить в нацистских лагерях. Освобожденные в 1945 году, они, вместо того чтобы быть провозглашенными героями, в соответствии с приказом Сталина, заклеймившим предателями всех тех, кто попал в руки врага (он не пощадил даже своего родного сына Якова, взятого в плен под Витебском 16 июля), отправились в другие лагеря.

К концу лета хаос в русской армии существенно уменьшился, и сопротивление стало значительно более упорным. Генерал Гальдер, в начале июля веривший в то, что победа совсем близка, вскоре начал в этом сомневаться. «Повсюду русские сражаются до последнего человека, – писал он в своем дневнике. – В плен они сдаются лишь изредка».[63] Гудериан также признался, что русские пехотинцы «практически всегда обороняются очень упорно»,[64] добавив, что они весьма искусно воюют ночью и в лесу. Эти два фактора, в первую очередь боевые действия в темное время суток, оказались гораздо более важными, чем первоначально полагали немцы.

Немецкие военачальники были уверены в том, что система, построенная на политическом терроре, не сможет устоять перед решительным натиском. Теплый прием со стороны мирного населения убедил многих немцев в том, что победа будет за ними. Верующие украинцы, пережившие самый страшный рукотворный голод в истории, встречали танки и бронетранспортеры с черными крестами как символ нового крестового похода против антихриста. Однако гитлеровские планы покорения и подчинения оккупированных территорий только укрепляли «прогнившее здание», заставляя даже самых ярых противников сталинского режима защищать его.

Сталин и верхушка коммунистической партии быстро почувствовали необходимость отойти от риторики марксистско-ленинских штампов. Словосочетание «Великая Отечественная война» появилось на полосах первого номера «Правды», вышедшего после начала немецкого вторжения, и сам Сталин вскоре сознательно напомнил об Отечественной войне с Наполеоном. Осенью 1941 года, на праздновании годовщины Октябрьской революции, он пошел еще дальше и вспомнил таких совсем уж непролетарских героев из российской истории, как Александр Невский, Дмитрий Донской, Александр Суворов и Михаил Кутузов.

Сохранению личной репутации советского вождя в значительной степени способствовала политическая неосведомленность подавляющего большинства населения СССР. Лишь немногие вне узкого круга номенклатуры и верхушки интеллигенции напрямую связывали имя Сталина с отказом признать угрозу германского нападения, повлекшим за собой катастрофу июня 1941 года. В своем выступлении 3 июля сам Сталин, разумеется, не взял на себя ни грамма вины. Он обратился к советским людям как к братьям и сестрам, сказал, что Родина в опасности, что немецко-фашистские войска глубоко вторглись на территорию Советского Союза. В целом это признание укрепило общее настроение страны, поскольку до этих пор в официальных сводках говорилось только о больших потерях, нанесенных врагу. И тем не менее такое откровение оказалось шоковым для многих, в том числе для студентов Сталинградского тракторостроительного и механического института, приготовившихся отмечать флажками продвижение Красной армии в глубь Германии на специально повешенной на стене карте. Когда для всех стало очевидно «потрясающее и непостижимое»[65] продвижение вермахта, карту тут же сняли.

Кто бы как ни относился к Сталину, несомненно то, что его система идеологического воздействия, осуществлявшаяся при умышленном искажении фактов и манипулировании сознанием масс, сумела найти эффективные аргументы в пользу ведения тотальной войны.

Все здравомыслящие люди признавали, что фашизм является мировым злом и его во что бы то ни стало необходимо уничтожить. Борьбу должна возглавить коммунистическая партия – недаром нацисты решительно настроены на ее полное уничтожение. Эта причудливая логика прекрасно передана в романе Василия Гроссмана «Жизнь и судьба»: «Ведь ненависть к нам фашизма, – заявляет Мостовской, старый большевик, разочаровавшийся в сталинизме, – проверка правильности дела Ленина. Еще одна, и нешуточная».[66]

Однако для большинства населения политические споры отступили на второй план. Главным стимулом стал внутренний патриотизм. На плакате «Родина-мать зовет!» была изображена обыкновенная русская женщина, держащая в руке текст военной присяги, на фоне красноармейских штыков. Плакат довольно прямолинейный, но в свое время он оказал на людей огромное воздействие. Все были готовы на большие жертвы. «Наша цель – защитить нечто большее, чем миллион жизней, – записал в своем дневнике молодой командир танка ровно через месяц после начала войны. – Я не говорю о своей собственной жизни. Единственное, что я могу с ней сделать, – это отдать ее на благо Родины».[67]

Четыре миллиона человек добровольно записались в народное ополчение или посчитали себя обязанными сделать это в ближайшее время. Потери в живой силе были такие страшные, что трудно представить себе ту кровавую бойню, которую в своей бессмысленности превзошел разве что вождь племени зулусов, заставивший отряд своих воинов шагнуть со скалы в пропасть, проверяя их дисциплину. Необученных ополченцев, нередко без оружия, многих в гражданской одежде, посылали сдерживать удары танковых соединений вермахта. Четыре дивизии народного ополчения были практически полностью истреблены под Ленинградом еще до того, как началась собственно блокада. Их родные и близкие, не подозревающие о некомпетентности командиров и хаосе, царящем на фронтах, о пьянстве и мародерстве, о том, что творили войска НКВД, оплакивали погибших, не критикуя советскую власть. Вся ярость предназначалась врагу.

О многих подвигах лета 1941 года так никто и не узнал – герои погибли вместе с очевидцами. И все-таки некоторые случаи впоследствии стали известны, отчасти потому, что среди простых солдат росло стремление исправить эту несправедливость и рассказать о мужестве своих товарищей. Например, на теле сержанта Мальцева, погибшего в Сталинграде, была найдена записка, в которой он выразил свое горячее желание поведать о храбрости товарища во время тяжелого боя. «Завтра или послезавтра начнется большое сражение, – написал он, – и меня могут убить. Поэтому я хочу, чтобы люди узнали о подвигах, совершенных моим другом Лычкиным».[68]

Но в то время рассказы о подвигах приносили мало утешения. К середине июля Красная армия оказалась в очень тяжелом положении. За три первые недели боев она потеряла 3500 танков, свыше 6000 боевых самолетов и около 2 000 000 человек личного состава, в том числе значительную долю офицеров.

Следующей катастрофой стало сражение под Смоленском во второй половине июля, в котором в окружение попали несколько советских армий. Хотя по крайней мере пяти дивизиям удалось вырваться из кольца, к началу августа еще 300 000 бойцов и командиров Красной армии оказались в плену. Также были потеряны свыше 3000 танков и столько же артиллерийских орудий. Затем в жертву одна за другой были принесены еще многие советские дивизии, чтобы не дать танковым соединениям фельдмаршала фон Бока захватить железнодорожные узлы в Ельне и Рославле, захлопнув тем самым крышку еще одного «котла». Некоторые историки справедливо отмечают: в решающий момент это замедлило продвижение немецких войск, что позднее обернулось очень важными последствиями.

На юге группа армий фельдмаршала фон Рундштедта, которой теперь помогали румынские и венгерские войска, в начале августа взяла в плен около 100 000 солдат дивизий, окруженных под Уманью. Наступление по открытым бескрайним степям Украины с полями подсолнечника и созревающей пшеницы, казалось неудержимым. Однако главные силы советских войск были сосредоточены под Киевом – столицей Украины. Войсками там командовал еще один давнишний приятель Сталина – маршал Буденный, а членом Военного совета у него был Никита Хрущев, чья главная задача заключалась в эвакуации на восток производственных мощностей. Генерал Жуков сказал Сталину, что Красной армии придется оставить Киев, чтобы избежать окружения, однако советский вождь, только что заверивший Черчилля в том, что Советский Союз никогда не отдаст Москву, Ленинград и Киев, вышел из себя. Жукову его заявление стоило должности начальника Генерального штаба.

Завершив разгром советских войск под Уманью, моторизованные части группы армий Рундштедта двинулись дальше, обходя Киев с юга. После этого 1-й танковый корпус резко повернул на север, соединяясь с дивизиями Гудериана, чей резкий бросок из центра фронта на юг застал командование Красной армии врасплох. Угроза окружения стала очевидной, однако Сталин отказался оставить Киев. Передумал он только тогда, когда было уже слишком поздно. 21 сентября операция по окружению Киева завершилась. Немцы взяли в плен еще 665 000 солдат и офицеров. Гитлер назвал это величайшим сражением в мировой истории.[69] Начальник Генерального штаба вермахта Гальдер, напротив, посчитал сражение под Киевом фатальной стратегической ошибкой восточной кампании. Подобно Гудериану, он полагал, что все силы нужно было бросить на Москву.

Продвигающиеся вперед захватчики, прорывая одну линию обороны за другой, испытывали противоречивые чувства. Они смотрели на своего коммунистического врага, который сражался до конца, с презрением и страхом. Повсюду валялись груды трупов, потерявших человеческий облик, полуобугленных, в одежде, изодранной в клочья разрывами снарядов. «Всмотритесь в этих мертвецов, мертвых татар, мертвых русских, – написал один немецкий журналист, прикомандированный к армии, наступавшей на Украине. – Это новые трупы, абсолютно свежие. Только что выпущенные великим заводом под названием “Пятилетка”. Они все одинаковые. Сошли с конвейера. Они олицетворяют собой новую расу, крепкую расу, эти трупы рабочих, погибших во время производственной катастрофы».[70] Однако каким бы живописным ни виделось сие сравнение, было большой ошибкой считать погибших красноармейцев и их командиров просто роботами, порожденными коммунистической системой. Это были останки тех, кто поднялся на новый уровень патриотизма, любви к своей Родине.

Глава 4

Высокомерие Гитлера: отложенное наступление на Москву

«Бескрайние просторы России угнетают нас»,[71] – писал фельдмаршал фон Рундштедт жене сразу после того, как его войска завершили разгром окруженных советских войск под Уманью. Настроение немецких военачальников начинало меняться – самовосхваление сменялось беспокойством. Они уже завоевали огромную территорию, однако горизонт оставался все так же далеко. Красная армия потеряла больше 2 000 000 солдат и офицеров, но на фронт прибывали все новые советские дивизии. «В самом начале войны, – записал в своем дневнике 11 августа генерал Гальдер, – мы оценивали силы неприятеля примерно в 200 дивизий. К настоящему времени мы их уже насчитали 360». Дверь была выбита, однако здание и не думало рушиться.

К середине июля первоначальный импульс вермахта, в том его смысле, как понимает это слово физика, был утерян. У немецкой армии просто не хватило сил одновременно вести наступления в трех направлениях. Потери личного состава оказались выше ожидаемых – к концу августа свыше 400 000 человек. Потери боевой техники также значительно превысили прогнозируемые. Кроме того, она часто выходила из строя. Двигатели засорялись песком и пылью, а запасных частей не хватало. Снабжать армию оказалось очень трудно. Железнодорожные пути в России имели более широкую колею, чем в Европе, поэтому составам при пересечении границы приходилось менять колесные пары, что существенно замедляло движение, а вместо обозначенных на картах шоссе наступающие войска находили грунтовые дороги, которые после одного короткого летнего ливня превращались в непроходимую липкую грязь. В болотистых местностях германским частям приходилось мостить путь стволами деревьев. Чем дальше продвигался в глубь России вермахт, тем труднее становилось подвозить боеприпасы, медикаменты и прочее. Неудержимо несущимся вперед танковым колоннам часто приходилось останавливаться из-за нехватки горючего.

Пехотные дивизии, составлявшие основу армии, проходили до 70 километров в день.[72] Впрочем, гораздо чаще дневной переход ограничивался вдвое меньшим расстоянием. В сапогах, по летнему солнцепеку… Немецкий Landser, или пехотинец, нес на себе около 20 килограммов снаряжения, в том числе стальную каску, оружие – огнестрельное и холодное, саперную лопатку. В его брезентовом ранце лежали миска, комбинированная ложка-вилка из алюминия, фляга, полевая плитка, принадлежности для чистки и смазки оружия, комплект чистого белья, колышки и стойки для палатки, аптечка первой медицинской помощи, иголка с ниткой, бритвенные принадлежности, мыло и презервативы, хотя вступать в интимные отношения с жительницами оккупированных территорий официально было запрещено.

Пехотинцы так уставали, шагая вперед с полной выкладкой, что многие засыпали прямо на марше. Даже бойцы танковых частей валились с ног от усталости. Приведя в порядок свои боевые машины – самой трудоемкой работой был ремонт гусениц – и прочистив пушки, они споласкивались водой из брезентовых ведер, тщетно пытаясь смыть с рук въевшиеся грязь и машинное масло. Затем танкисты брились, уставившись заплывшими от бессонницы глазами в зеркало, закрепленное на пулемете. Пехотинцы называли танкистов die Schwarze, «черные» – на тех действительно были черные комбинезоны, а военные корреспонденты высокопарно именовали рыцарями современной войны,[73] однако их задыхающиеся от пыли «железные кони» то и дело ломались.

Трудности, с которыми приходилось сталкиваться немецким войскам, приводили к тому, что военачальники все чаще ссорились друг с другом. Большинство – и тут громче всех звучал голос Гейнца Гудериана – были недовольны решением Гитлера перебросить часть сил на юг. Они утверждали, что Москва не только является столицей Советского Союза, это также крупнейший транспортный узел и центр оборонной промышленности. Наступление на Москву приведет к полному уничтожению уцелевших советских армий. Однако фюрер удержал своих генералов в узде, сыграв на их соперничестве и разногласиях. Кроме того, он заявил, что те ничего не смыслят в экономических вопросах. Прибалтику и Ленинград нужно было захватить, чтобы обезопасить имеющие большое значение торговые отношения со Швецией, а сельское хозяйство Украины жизненно необходимо Германии. Но не было ли стремление Гитлера избежать прямой дороги на Москву отчасти вызвано суеверным нежеланием идти по пути Наполеона?

Группа армий «Центр», в конце июля захватив Смоленск и окружив оборонявшиеся советские армии, получила приказ остановиться. Большая часть танковой группы Гота была переброшена на север усилить наступления на Ленинград, в то время как Panzerarmee Guderian (танковая армия «Гудериан», этим новым названием Гитлер в свойственном ему духе попытался успокоить недовольного, но весьма опытного генерала) развернулась на юг, чтобы стать «верхней челюстью» великого окружения под Киевом.

В начале сентября Гитлер снова изменил свою точку зрения. В конце концов он согласился на проведение операции «Тайфун» – наступлении на Москву, однако время было упущено, поскольку танковые дивизии Гота завязли в боях на подступах к Ленинграду. Силы для операции «Тайфун» собрали только в самом конце сентября. Москва находилась всего в 350 километрах от линии, на которой остановилась группа армий «Центр», но скоро могла начаться осенняя распутица, а затем и холода. Когда генерал Фридрих Паулюс, один из разработчиков плана «Барбаросса» под началом Гальдера, поднял вопрос о ведении боевых действий в условиях зимы, фюрер пришел в бешенство и запретил ему впредь затрагивать эту тему.

Гитлер в «Вольфшанце» – своей главной ставке и командном комплексе верховного командования вооруженными силами Германии недалеко от Растенбурга в Восточной Пруссии – подолгу рассматривал оперативные карты, на которых были показаны огромные территории, номинально занятые его войсками. Фантазеру, обладающему абсолютной властью в стране, имевшей самую боеспособную армию в мире, это зрелище гарантировало ощущение непобедимости. У этого кабинетного стратега никогда не было способностей настоящего полководца, и он никогда не принимал во внимание практические вопросы. В ходе молниеносных кампаний в Польше, Скандинавии, Франции и на Балканах изредка возникали трудности со снабжением, однако это ни разу не стало неразрешимой проблемой. Однако в России снабжению суждено было оказаться таким же решающим фактором, как огневая мощь, численность войск, их маневренность и боевой дух. Фундаментальная безответственность Гитлера – любопытный с точки зрения психологии вызов судьбе – проявилась в том, что он затеял самое амбициозное вторжение в истории, не потрудившись перестроить экономику и промышленность Германии для полномасштабной войны. Сегодня, оглядываясь назад, ясно, что это был скорее импульсивный порыв азартного игрока, подсознательно стремившегося повысить свои активы. И страшные последствия такого порыва для миллионов людей, похоже, только подкрепляли манию величия вождя нацистов.

Под командованием фельдмаршала фон Бока было 1 500 000 человек, но его танковые дивизии обессилели вследствие нехватки новых боевых машин и запасных частей. На совещании командиров накануне начала наступления фон Бок назвал крайним сроком захвата советской столицы 7 ноября – годовщину Октябрьской революции. Честолюбивый фельдмаршал хотел снискать себе славу покорителя Москвы.

Однако в Ставке Верховного главнокомандования немецкого наступления на Москву ждали с тех самых пор, как в середине августа группа армий «Центр» остановилась. Сталин назначил генерала Еременко командующим вновь организованным Брянским фронтом, а два других фронта – Западный и Резервный – должны были оборонять подступы к столице. И все-таки, несмотря на эти приготовления, войска Еременко оказались застигнуты врасплох. Рано утром 30 сентября танковые Swerpunkte[74] Гудериана в осеннем тумане обрушились на его левый фланг. Вскоре выглянуло солнце, сделав теплый, ясный день идеальным для наступления. В воздухе немцам было некого бояться. К этому времени на европейской части страны у Красной армии оставалось меньше пяти процентов авиации.

В первые дни октября наступление развивалось для немцев очень успешно. При поддержке 2-го воздушного флота фельдмаршала Кессельринга танковые группы быстро продвигались вперед. Еременко попросил у ставки разрешения отвести войска, но не получил его. 3 октября ударные части Гудериана вышли к Орлу – городу, находившемуся в 200 километрах в глубине линии обороны Брянского фронта. Эффект был ошеломляющий. Немецкие танки мчались по улицам, обгоняя трамваи, а прохожие махали им руками, принимая за своих… У Красной армии даже не было времени, чтобы заминировать и взорвать важные оборонные заводы. 6 октября около полудня Еременко вместе со своим штабом едва не попал в плен к немцам – в расположение его командного пункта прорвались вражеские танки. Все линии снабжения были перерезаны. В хаосе следующих дней маршал Буденный, командующий Резервным фронтом, даже потерял свой штаб, а Еременко, получившего ранение в ногу, пришлось вывозить по воздуху.

В Кремле сначала словно не понимали масштабы угрозы. 5 октября поступило донесение: летчик-истребитель видел, что колонна немецких танков длиной больше 10 километров быстро двигается по шоссе к Юхнову, расположенному всего в 150 километрах от Москвы. Но даже после того как второй летчик, посланный на разведку, подтвердил эти сведения, Сталин по-прежнему отказывался верить. Был отправлен третий самолет. Пилот еще раз подтвердил продвижение немецких танков. И это не удержало Берию от желания арестовать летчиков за паникерство, но в конце концов страшное известие все-таки взбудоражило кремлевское руководство.

Сталин созвал чрезвычайное заседание Государственного Комитета Обороны. Он также велел генералу Жукову, решительными и жесткими мерами сумевшему организовать оборону Ленинграда, немедленно вылететь обратно в столицу. Жуков своими глазами увидел царящий на фронте хаос… Сталин приказал ему собрать уцелевшие войска в новый фронт. Все имевшиеся в распоряжении части были брошены на передовую, чтобы сдержать продвижение немцев до тех пор, пока не подойдут резервы ставки. Над Москвой нависла реальная угроза. Свыше 100 000 человек были мобилизованы в народное ополчение, и четверть миллиона мирных жителей, в основном женщины, отправились копать противотанковые рвы.

В ночь на 6 октября выпал первый снег, который быстро растаял, превратив на 24 часа дороги в потоки жидкой грязи. Танковым группам фон Бока все-таки удалось окружить советские войска в двух больших «котлах» – один непосредственно под Брянском, другой под Вязьмой, на дороге, ведущей прямо на Москву. Немцы объявили, что окружили больше 665 000 солдат и офицеров Красной армии и уничтожили или захватили 1242 танка – больше, чем насчитывалось во всех трех танковых группах фон Бока.

«Какое великое удовлетворение для вас видеть такое прекрасное воплощение в жизнь ваших планов!»[75] – написал фельдмаршал фон Рейхенау генералу Паулюсу, своему бывшему начальнику штаба, которому вскоре предстояло сменить его в должности командующего 6-й армией. Однако советские части, даже полностью окруженные, продолжали сражаться почти до конца месяца. «Мы ведем бои за каждый укрепленный пункт, – услышал Паулюс от командира одной из своих дивизий. – Частенько русских не удается выкурить даже огнеметами, так что приходится взрывать все».[76]

В этих боях немецким танкистам также пришлось столкнуться с новым необычным видом «оружия». Это были собаки со странными сумками на спине. Из сумок торчали короткие палки. Сначала танкисты думали, что это собаки-санитары, но они ошиблись. Животные несли на себе заряды взрывчатки или противотанковые мины. «Собаки-мины», выдрессированные по принципу физиолога Павлова, были обучены забираться за кормом под большие машины. Палка, задев за днище, вызывала срабатывание взрывного устройства. Большинство собак оказывалось расстреляно до того, как им удавалось добраться до «корма», но эта зловещая тактика очень нервировала немецких танкистов.

И все-таки худшим врагом вермахта становилась быстро ухудшающаяся погода. Сезон осенних дождей и распутицы начался еще до середины октября. Немецким грузовикам, подвозившим боеприпасы и продовольствие, нередко не удавалось добираться до наступающих войск, поэтому пришлось реквизировать в радиусе сотен километров panje повозки (словом panje нацисты презрительно называли сначала польских, а затем и русских крестьян), телеги, запряженные одной лошадью. В некоторых местах, где не хватало деревьев, чтобы мостить дороги, вместо них использовали трупы русских солдат. Немецкие пехотинцы нередко теряли сапоги, завязнув в грязи по колено. Мотоциклистам то и дело приходилось слезать с мотоциклов и толкать их вручную. Командиры, у которых не было недостатка в подчиненных, чтобы вытащить их машины из любой грязи, сокрушались, что им приходится воевать в таких условиях. И все боялись морозов, которые должны были ударить в самое ближайшее время. Немцы понимали, что время работает против них.

Наступающие германские части сражались умело и храбро. 14 октября 10-я танковая дивизия и дивизия СС «Рейх» вышли на историческое Бородинское поле, покрытое пашнями и березовыми рощами. Они находились всего в 110 километрах от западной окраины Москвы. В тот же день в 160 километрах к северо-западу от столицы 1-я танковая дивизия захватила город Калинин, мосты через Волгу и перерезала железную дорогу Ленинград—Москва. Тем временем на юге танки Гудериана пронеслись мимо Тулы, угрожая советской столице с юга.

Этот тройной удар на Москву поверг Кремль в панику. Вечером 15 октября иностранным посольствам было предложено готовиться к эвакуации в Куйбышев. Берия также начал эвакуацию своего ведомства. Сотрудники НКВД забрали с собой некоторых заключенных, в числе которых были и военачальники, так нужные сейчас на фронте, однако их по-прежнему жестоко пытали, выбивая абсурдные признания. В подвалах Лубянки расстреляли 300 человек… Однако в конце месяца Сталин приказал главе НКВД остановить то, что сам Берия называл «мясорубкой». Советский вождь был готов и дальше расстреливать «трусов и предателей», но на какое-то время его перестали интересовать вымышленные Берией заговоры. Сталин даже назвал их вздором.[77]

Он хотел знать, что на самом деле происходит на фронтах, и тем не менее тех, кто осмеливался докладывать правду, обвиняли в паникерстве. Советскому вождю становилось все труднее скрывать свою тревогу. Он опасался, что Ленинград падет, и главной его заботой стало выведение оттуда войск, чтобы они помогли спасти Москву. Муки голодающих жителей окруженного города волновали Сталина не больше, чем Гитлера.

В то время прошло лишь одно обнадеживающее известие. Дивизии Красной армии, размещенные на маньчжурской границе, начали прибывать под Москву. На самом деле два первых сибирских стрелковых полка вступили в бой с дивизией СС «Рейх» под Бородином, но в целом потребовалось несколько недель, чтобы перебросить основную массу подкреплений с Дальнего Востока по единственной железной дороге – Транссибирской магистрали. Советский резидент в Токио Рихард Зорге сообщил, что японцы собираются нанести удар не по СССР, а на юге, в Тихом океане, то есть по США. И хотя Сталин не до конца доверял Зорге, его донесение подтвердилось данными радиоперехватов.

Утром 16 октября Алексей Косыгин, заместитель председателя Совнаркома, пришел на работу и обнаружил, что в здании никого нет. Двери были открыты, ветер гонял по коридорам разбросанные бумаги, в пустых кабинетах трезвонили телефоны. Косыгин, догадавшись, что звонившие хотят узнать, правда ли, что правительство покинуло столицу, бегал от аппарата к аппарату, стараясь ответить всем. Даже когда он успевал снять трубку, на другом конце линии была тишина. Только один ответственный сотрудник осмелился назвать себя. Он прямо спросил у Косыгина, оставят ли Москву.

На чрезвычайном совещании в Кремле 17 октября с участием Сталина, Молотова, Маленкова, Берии и Щербакова, нового начальника Главного политического управления Красной армии, обсуждались планы минирования заводов, мостов, железных дорог и даже гордости Сталина – московского метро. Никаких объявлений об эвакуации оставшихся министерств в Куйбышев не было сделано, однако известия распространились с поразительной быстротой, несмотря на то что за пораженческие настроения грозило жестокое наказание. Пошли слухи о том, что в Кремле якобы произошел переворот и Сталина арестовали, что немецкие парашютисты высадились на Красной площади, что в столицу проникло множество вражеских диверсантов, переодетых в советскую военную форму.

Советский вождь собирался покинуть Москву, но передумал. Об этом решении объявил по Московскому радио Александр Щербаков – человек «с бесстрастным лицом Будды, с толстыми линзами очков в роговой оправе на крошечном курносом носу-пуговке, в простом френче военного покроя с единственной наградой – орденом Ленина».[78]

19 октября в столице объявили осадное положение. Для поддержания порядка Берия ввел в город несколько полков НКВД. «Паникеров» расстреливали вместе с мародерами и даже пьяными. В сознании людей был только один способ понять, сдадут ли врагу Москву. «Состоится ли на Красной площади парад в ознаменование годовщины Октябрьской революции?»[79] Жители столицы сами дали себе ответ, не дожидаясь, пока к ним обратятся вожди. Подобно тому, как это случилось во время обороны Мадрида за пять лет до этого, общее настроение внезапно изменилось – массовая паника ушла и окрепла всеобщая решимость во что бы то ни стало отстоять город.

Сталин, обладавший сверхъестественным чутьем, тоже понял символическое значение парада на Красной площади, пусть даже саркофаг с телом Ленина уже был вывезен из Мавзолея в более безопасное место. Молотов и Берия сначала посчитали это решение безумным, поскольку центр Москвы находился в пределах досягаемости бомбардировщиков люфтваффе, однако Сталин приказал сосредоточить вокруг столицы все имевшиеся в наличии зенитные батареи. Хитрый старый мастер постановки политических спектаклей решил повторить самую психологически сильную сцену из трагедии под названием «оборона Мадрида», когда 9 ноября 1936 года первая интернациональная бригада иностранных добровольцев прошла торжественным маршем по Гран-виа под восторженные, но ошибочные крики: «Vivos los rusos!»[80] Добровольцы промаршировали через город и на западной окраине встретились лицом к лицу с мятежниками из Африканского корпуса генерала Франко. Сталин решил, что в Москве подкрепления для армий Жукова пройдут по Красной площади мимо Мавзолея Ленина и отправятся прямо на передовую. Он понимал, что кадры кинохроники и фотографии, сделанные во время парада, увидят во всем мире. А еще Сталин ответил на заявления Гитлера. «Что ж, если немцы хотят войну на уничтожение, – сказал он в конце своей речи, – то они ее получат!»[81]

К этому времени погода уже сильно осложняла действия вермахта. Плохая видимость мешала эффективному использованию «летающей артиллерии» – люфтваффе. Армия фельдмаршала фон Бока, вынужденная в конце октября остановиться, чтобы дождаться пополнения и боеприпасов, была полна решимости прикончить врага до наступления настоящей зимы.

Во второй половине ноября бои шли непрерывно. С обеих сторон в полках оставалась в строю лишь малая доля личного состава. Гудериану, встретившему южнее Москвы, под Тулой, упорное сопротивление, пришлось отклониться еще дальше вправо. На левом фланге танки Гота напирали вперед, стремясь перерезать канал Москва—Волга. Тем не менее с одной из точек севернее советской столицы немцы видели в бинокли вспышки выстрелов зенитных батарей, расположенных вокруг Кремля. Жуков приказал Рокоссовскому остатками его 16-й армии удерживать фронт под деревней Крюково. «Дальнейший отход назад невозможен»,[82] – подчеркнул он в своем приказе от 25 ноября. Рокоссовский и без этого понимал, насколько серьезно положение.

Советские войска оборонялись настолько упорно, что продвижение обескровленных немецких дивизий вперед замедлилось, а затем и вовсе прекратилось. В конце ноября фельдмаршал фон Клюге в последней отчаянной попытке бросил на Москву мощные силы по прямой дороге, Минскому шоссе, по которому когда-то входила в русскую столицу армия Наполеона. Немцам удалось прорвать оборону, однако леденящий холод и самоотверженное сопротивление советских полков не позволили им развить успех.

Гудериан и фон Клюге начали по собственной инициативе отводить назад свои наиболее выдвинувшиеся вперед части. Штаб Гудериана стоял в Ясной Поляне. Родоначальник танкостроения в Германии и танкового рода войск в мире принимал решения, сидя в Доме-музее Льва Толстого. Он видел за окном запорошенную снегом могилу великого русского писателя… Немецкие военачальники с тревогой думали о том, что будет дальше на всем центральном участке фронта. Особенно уязвимыми были два выступа по обе стороны от Москвы, глубоко вклинившиеся в оборону советских войск, однако отчаянное положение противостоящих им частей Красной армии и отсутствие подкреплений убедили командование вермахта в том, что противник полностью выдохся и обессилел. Они даже представить себе не могли, что советское руководство сосредоточило под Москвой, на некотором удалении от линии фронта, свежие армии.

Зима ударила в полную силу, со снегопадами, пронизывающими ветрами и морозами до минус 20 градусов по Цельсию. Двигатели немецких танков застыли намертво. На передовой измученные пехотинцы копали блиндажи, чтобы укрываться в них не столько от обстрелов, сколько от холода. Земля промерзла так глубоко, что, прежде чем начинать ее рыть, сначала приходилось разводить большие костры. Штабы и тыловые части размещались в деревенских избах, а русских крестьян выгоняли на улицу.

Упорное нежелание Гитлера подготовиться к зимней кампании привело к тому, что теперь его солдаты оказались в чрезвычайно сложном положении. «Многие солдаты ходят, обмотав ноги бумагой, и катастрофически не хватает перчаток»,[83] – докладывал командир танкового корпуса генералу Паулюсу. Если не брать в расчет стальные каски, во многих немецких пехотинцах и артиллеристах трудно было узнать военнослужащих вермахта. Их сапоги, подбитые гвоздями, не спасали от обморожения, поэтому немцы отбирали обувь, как и одежду, у пленных и гражданского населения.

В ходе операции «Тайфун» Красная армия понесла огромные потери, но вермахт, человеческие ресурсы которого были меньше, заплатил более высокую цену – он потерял своих самых опытных солдат и офицеров. «Это уже не прежняя наша дивизия, – записал в своем дневнике капеллан 18-й танковой дивизии. – Вокруг меня новые лица. Когда кто-то кого-нибудь спрашивает, всегда слышен один и тот же ответ: убит или ранен».[84]

В начале декабря фельдмаршал фон Бок вынужден был признать, что больше не осталось никакой надежды на стратегический успех. Его армии обескровлены, а обмороженных (к Рождеству их оказалось не менее 100 000) уже больше, чем раненых. Оставалось уповать на то, что Красная армия тоже не сможет вести активные боевые действия, но эти надежды внезапно разбились вдребезги, как раз тогда, когда температура опустилась до минус 25 градусов.

Сибирские дивизии, в составе которых имелись батальоны лыжников, стали лишь частью сил контрнаступления, в обстановке полной секретности подготовленного ставкой. На аэродромах к востоку от Москвы стояли эскадрильи, переброшенные с Дальнего Востока. Около 1700 танков, в основном маневренных Т-34, чьи необычайно широкие гусеницы справлялись со снегом и льдом гораздо лучше гусениц немецких танков, также были готовы идти в бой. Многие, хотя далеко не все красноармейцы были подготовлены к боевым действиям в условиях зимы – экипированы в меховые полушубки и белые маскхалаты. Головы бойцов согревали теплые ушанки, на ногах у них были валенки. Горючее и смазка для орудия и механизмов не замерзали даже при очень низких температурах.

5 декабря Калининский фронт под командованием генерала Конева атаковал внешний край северного выступа немецких войск. Залпы гвардейских реактивных минометов – знаменитых «катюш», прозванных немецкими солдатами сталинскими орга́нами, стали зловещими вестниками грядущего разгрома германских войск. Утром следующего дня Жуков бросил на внутренний край выступа 1-ю ударную армию, 16-ю армию Рокоссовского и еще две армии. Южнее Москвы фланги Гудериана также были атакованы с разных направлений. Через три дня его растянутые линии коммуникаций оказались под угрозой. В центре непрерывные атаки советских войск не позволили фельдмаршалу фон Клюге перебросить соединения своей 4-й армии на помощь флангам.

Впервые с начала войны Красная армия получила преимущество в воздухе. Авиационные полки, базирующиеся на аэродромах за Москвой, оберегали свои самолеты от морозов, в то время как машинам ослабленного люфтваффе, взлетающим с подготовленных наспех полевых взлетно-посадочных полос, приходилось отогревать каждый истребитель и штурмовик, разводя под двигателями костры. Безусловно, русские испытывали злорадное удовлетворение – колесо фортуны резко повернулось. Они понимали, что для полуобмороженных немецких солдат отступление по заснеженным полям станет жестоким испытанием.

Обычное, классическое, контрнаступление пехоты было дополнено рейдами по немецким тылам. Все это вызывало панику и приводило к хаосу. Партизанские отряды, организованные офицерами НКВД, заброшенными во вражеский тыл, наносили удары из замерзших болот и густых лесов. Сибирские батальоны 1-й ударной армии, специально подготовленные к ведению боевых действий в условиях зимы, внезапно появлялись из вьюги. Предупредить немцев мог только скрип лыж по насту. Кавалерийские дивизии Красной армии на маленьких, но выносливых лошадях также совершали глубокие рейды в тыл. Эскадроны и целые полки оказывались чуть ли не в 35 километрах за линией фронта и со страшными криками рубили саблями артиллерийские расчеты и солдат тыловых служб.

Очень скоро стало ясно, что советское командование намерено окружить противника. Чтобы избежать этого, части фон Бока вынуждены были стремительно отходить назад. За 10 дней они отступили на 150 километров. Москва была спасена. Немецкие войска, не подготовленные к войне зимой и не имевшие для этого никакого снаряжения, теперь обрекались на страдания в чистом поле.