Берт прошёлся по комнате меж топчанами, потирая руки. Глаза его снова заблестели. Кажется, он уже не думал о Марте, о предстоящей встрече с ней.

— Вещи уложены, — говорил Берт. — Ну тут много времени не понадобилось. Сейчас заглянем на рынок, выберем пару жеребцов и — айда к башне Маргона. Старикан обещал нам три сотни золотых на дорожные расходы. Сразу и двинемся в дорогу, чего ждать?

Давно уже рассвело, но Сет всё не ложился спать. Он бегал по комнате, то и дело передёргивая плечами, будто от сильного холода. Руки, спрятанные за пазухой, неустанно шевелились, так что чёрная хламида на груди ходила ходуном.

Где этот чёртов Комар? Давным-давно он уже должен справиться со своим делом и вернуться за вознаграждением… А его всё нет и нет. Неужели и на этот раз сорвалось? Проклятый Гендер, неужели он и в эту ночь умудрился выжить?

Ставни в комнате были прикрыты, но не плотно. Сквозь щель неслышно просочилась струйка чёрного дыма, будто воздушная змея, перетекла по воздуху в самый тёмный угол и медленно приняла форму человеческого тела.

Фантом пошевелил белыми дырами глаз и прошелестел:

— С-сет… — белым ртом.

Сет дёрнулся и подпрыгнул оборачиваясь. Испуганные глаза его встретились с пустыми глазами фантома. И Сет замер, точно враз окоченев. Только губы его шлёпали одна о другую, как два рыбьих хвоста.

Фантом оставался в углу, но руки его, неестественно удлинившись, потянулись к горлу человека, переплетаясь друг с другом тугой удавкой.

Тотчас ставни с грохотом распахнулись. Тёмный вихрь ворвался в комнату. Опрокинул стул, взметнул вверх бумаги со стола, повалил все свечи и сорвал капюшон с лысой головы Сета. Крупные хлопья пепла, из которых состоял вихрь, закружились по комнате, заполонив тесное пространство, будто рой чёрных пчёл. Обезумев от жути, Сет визжа бросился к двери.

Но успел сделать только один шаг.

Воздух в комнате словно загустел, превратившись в стекло. Опадающие на пол бумаги качнулись ещё пару раз и застряли в стеклянном воздухе. Ставни, скрипнув, замерли, полуоткрывшись. Сет, оцепенел в неподвижном прыжке: руки протянув к двери, а ногами почти не касаясь пола. Глаза его потухли.

Чёрный пепел застыл в липком воздухе, медленно растворился в нём, превратив комнату в подобие плоской однотонно-серой картины.

И под потолком, в углу, противоположном тому, где колыхался зыбкий фантом, возникла фигура сгорбленного карлика в красных шутовских одеждах. Карлик пошевелился в пустоте, подобрав под себя ноги, — звякнули серебряные колокольчики на носках его туфель и на кончике колпака — и неожиданно низким голосом произнёс:

— Говори со мной, Маргон…

Глаза фантома изменились — из белых и пустых они стали вполне человеческими — слабо-голубыми, с красными старческими прожилками. Пустой провал рта обозначился бледными губами.

— Я вижу тебя, Эолле, — сказал фантом.

— Хорошо, Маргон… Для чего тебе был нужен Глаз? Зачем тебе жизнь этого смертного?

— Это моё дело… — помедлив, откликнулся фантом.

Лицо карлика, и без того тёмное, почернело.

— Не забывай, с кем говоришь! — понизив голос до рокочущего хрипа, произнёс он. — Тебе многое открыто и многое подвластно, но и ты всего лишь смертный, Маргон. Как он, и как все в этом мире… Оставь человека в покое. Он нужен мне.

На этот раз пауза была ещё дольше.

— Он мешает мне, — ответил фантом.

— А ты мешаешь мне, — отозвался карлик. — Если ты не знал об этом, я предупреждаю тебя, и больше предупреждений не будет. Оставь смертного. И забудь про Кость Войны.

Фантом безмолвствовал долго, очень долго.

— Что ты задумал, Эолле? — спросил наконец он. — Кость Войны… Так вот зачем тебе нужен был Глаз?

Карлик неожиданно хихикнул:

— Тьма наступает, Маргон. Разве не чувствуешь? Тьма наступает, и ты ничего не можешь с этим поделать. Или ты желаешь сопротивляться Тьме?

— Я не желаю сопротивляться Тьме, — сказал фантом.

— Тогда отойди в сторону. И проживи остаток жизни так долго, как позволит тебе Тьма. Ты понимаешь меня, Маргон?

— Я понимаю тебя, Эолле.

Фантом задрожал, рассеиваясь тонкими паутинными нитями. Когда он исчез, чернота поползла с лица карлика на красную шутовскую одежду — очень скоро Эолле стал чернильным пятном, и это пятно впитала в себя тень в углу.

Воздух в комнате снова пришёл в движение.

Сет очнулся на полу, весь мокрый от холодного пота. Пол был усеян хлопьями чёрного пепла, ломкими, словно прошлогодняя листва. Пачкаясь, Сет пополз к столу. Упёршись лбом в ножку стола, он всхлипнул:

— Что это было?..

Что это было? Кто скажет ему? Было, и нет. И хорошо, что нет… И не надо об этом больше вспоминать…

Трясущиеся ноги с трудом подчинялись Сету. Он поднялся, помогая себе руками, и вдруг ахнул, увидев на столе стройные высокие башенки из шестиугольных золотых монет. Башенок было тринадцать, а монет в каждой — шестижды по шесть. Сет утёр лицо подолом хламиды. И тогда с необыкновенной ясностью в его сознании отпечаталось то, что ему нужно сделать.

— Как будет угодно, — зашептал Сет, неизвестно к кому обращаясь, — как вам будет угодно, господин…

Берт, наклонившись в седле, ещё раз постучал кулаком в массивную, обитую железом дверь. Никто ему не ответил. Башня мага и многознатца Маргона безмолвствовала.

— Нехорошо… — тонко пропел Самуэль, выглядывая из-за густой гривы своего коня. — Очень нехорошо… Куда подевался Маргон? Он же говорил вам, хозяин, чтобы вы посетили его, он обещал вам денег на расходы… Это что же получается, Маргон больше не нуждается в наших услугах?

— Не знаю я, что это получается, — промычал Берт. — Его великомудрие изволило отвалить, не известив.

— Мы не едем в Турию, хозяин?

— Как это не едем? — удивился Берт. — Едем, конечно. Поприжаться придётся в дороге, но… ничего, переживём. Если Маргон решил, что ему Кость Войны без надобности, так на такую вещь всегда покупатель найдётся. Верно?

Самуэль пожал плечами.

— Верно, — за него ответил Берт и поправил шляпу.

Часть вторая

СМЕРТЬ-ОГОНЬ

ГЛАВА 1

Снежная безветренная тишина лежала на горной тропе. Путники медленно продвигались вперёд и вверх, и цоканье копыт их коней тонуло в глубоком снегу. Белые хлопья падали так густо, что на несколько шагов не было видно ничего, и только когда внезапно налетавший порыв ветра сдёргивал снежную пелену, вокруг вставали округлые голубые вершины Туринских гор.

Взметнувшийся откуда-то свист пронзил вечную тишину и долго дрожал, тая в сумрачном, низком небе.

— Наконец-то, — проговорил Берт. Голос его прозвучал сырым хрипом — слово, которое он произнёс, было первым за весь этот долгий день.

Самуэль пошевелился в седле, рыхлые снежные пласты сползли с его плеч.

— Что, хозяин?

— Хоть что-то, — весело отозвался Берт. — Слышал? Где-то есть люди.

— А мне этот свист не понравился, хозяин.

— Свист как свист, — сказал Берт и тут же почувствовал лёгкое ледяное прикосновение к затылку. — Вообще-то, — добавил он, — будь наготове на всякий случай.

— Паучье жало? — осведомился Самуэль. — Или адские искры?

— Мм… больше ничего нет?

— Чёртов палец. Но эта штука очень опасная…

Самуэль вынул продолговатый тёмный предмет величиною в палец, на ладони осторожно поднёс его ближе к Берту:

— Устройство довольно примитивное. Кусок плотной ткани, несколько мощных пружин… и заряд отравленных игл. Снаряд нужно бросить так, чтобы он ударился о какую-либо твёрдую поверхность, тогда сработают пружины, мгновенно разбросав сотни игл. Яд действует мгновенно — это тот самый яд, которым вы убили тварь у входа в Последний Приют Дикого Барона. В общем, чёртов палец уничтожает всё живое шагов на десять вокруг… О прицельной стрельбе, конечно, и речи не идёт.

— Выброси, — посоветовал Берт. — Э-э, то есть не сейчас. А потом. И не выброси, а похорони где-нибудь в безлюдном месте. Неужели ты не в состоянии придумать что-нибудь менее страшное, а?

— Плач русалки, — Самуэль опустил руку в один из многочисленных карманов и вытащил кожаную грушу со вставленной длинной трубкой.

— Что ещё за плач? — подозрительно спросил Берт. — Эта штука уже опробована?

— Нет, — смутился Самуэль, — я её недавно смастерил. Да вы не беспокойтесь, хозяин. Вещь безотказная и в работе совершенно безопасная.

— Ну-ну… Смотри у меня…

Сам же Берт вынул из ножен меч и положил его поперёк седла. Путники двинулись дальше. Скоро тропа сузилась, по обе стороны её выросли высокие скальные стены, и снежный покров стал много ниже. Кони пошли быстрее. И Самуэль нисколько не удивился, когда Берт тихонько сказал ему:

— Вот сейчас…

На тропу ступили трое мужчин, одетых в меховые куртки и высокие сапоги с пушистыми отворотами. У каждого поверх куртки имелся расшитый золотыми и серебряными нитями плащ — мужчин вполне можно было принять за отбившихся от каравана купцов, если бы не короткие широкие мечи, висящие на поясных ремнях и не корявые шрамы на зверских физиономиях.

— Приятного путешествия добрым господам, — очень доброжелательно поздоровался самый высокий — с чёрной повязкой, скрывающей вытекший глаз.

— И вам того же, — кивнул Берт и демонстративно взялся за повод. Но мужчины не посторонились. — Ну чего вам ещё надо? — прикрикнул он.

Одноглазый хмыкнул. Его товарищ — с красным платком, повязанным на голове вместо шапки, — приблизившись, уже по-хозяйски похлопывал коней по мордам и приглядывался к дорожным сумкам, притороченным к сёдлам. Третий отступил по тропе назад и молча достал из-под плаща арбалет.

— Что нам нужно? — повторил вопрос одноглазый и принялся перечислять, загибая пальцы. — Кони, золото и оружие. Немного, правда? Провизию и одежду мы вам оставим, мы ж не изверги какие. Заплатите и того… идите себе дальше.

— Заплатить за что? — поинтересовался Берт.

— За проход, конечно, — объяснил одноглазый. — Дорога здесь одна, стороной нас не обойдёшь. Ежели платить неохота, мы не неволим. Поворачивайте, откуда пришли.

— Интересно, — проговорил Берт, — с какой стати кто-то ещё, кроме государя Императора, взимает налоги с дорог Метрополии?

Одноглазый вздохнул. Видимо, ему приходилось по нескольку раз в день объяснять одно и то же, и это ему давно надоело.

— Император далеко, — сказал одноглазый, — а мы — тутошние. Мы — люди Рыжей Бестии, слыхал?

— Не приходилось.

— Ещё услышишь, — пообещал одноглазый. — Глянь-ка…

Он достал из-за пазухи две деревянные дощечки на бечёвках. Понюхал дощечки и сладко сморщился:

— Сандал! Такого здесь днём с огнём не сыщешь. Так что подделать не того… не получится. Нате-ка, господа, на гайтан повесьте, и ни одна собака вас больше не тронет. А как с наших гор спускаться будете, вас ребята встретят, им дощечки и отдадите… Ну чего ждёте, господа? Слазьте с коняшек и карманы того… выворачивайте. А Цыпа пока в ваших сумках пошебуршится… Давай, Цыпа, господа согласны платить, — ласково пригласил одноглазый.

Разбойник, носящий странное прозвище Цыпа, глупо гыгыкнул и, поправив красный платок на голове, решительно взялся за сумку, притороченную к седлу коня Берта. Берт двинул его рукоятью меча по голове. Цыпа с воем рухнул в снег, а конь Ловца, испугавшись, с громким ржанием взвился на дыбы. Одноглазый попятился, ища ладонью рукоять меча — он явно не ожидал сопротивления, зато арбалетчик с готовностью пустил в Берта стрелу, угодившую в конское брюхо.

Задние ноги коня Берта подкосились, и он повалился вместе с всадником.

В последний момент Берту удалось выскочить из седла, избежав опасности быть придавленным конской тушей. Крепко держа меч, он перекатился через голову и вскочил на ноги. Арбалетчик вкладывал новую стрелу, а Самуэль ловил прыгающими руками кожаную грушу. Одноглазый, придя в себя, обнажил меч — и с рыком кинулся в бой. Самуэль взвизгнул и сдавил грушу в ладонях, впопыхах не заметив, что трубка направлена в лицо ему самому, а не противнику. Облако едкой пыли вырвалось из трубки. Самуэль, завопив, схватился за лицо, засучил ногами и свалился с коня. Это падение спасло ему жизнь. Одноглазый рубанул сплеча, но удар клинка пришёлся по конской шее, почти её перерубив. Разбойник выдернул меч из тела забившегося в агонии животного, шагнул к Самуэлю, но тут подоспел Берт.

Ударом ноги сшибив поднимавшегося Цыпу, Ловец набросился на одноглазого, тесня его назад, к арбалетчику, чтобы тот, уже зарядивший своё оружие, не мог как следует прицелиться.

Самуэль тонко кричал, барахтаясь в снегу. Никакой помощи от него ждать не приходилось, и Берт оказался в затруднительном положении. Одноглазый, отразив первую бешеную атаку Ловца, дрался теперь осмотрительно, не нападал, лишь защищался — выигрывал время для того, чтобы Цыпа успел подняться, и арбалетчик имел возможность отбежать подальше и выбрать удобную для стрельбы позицию.

Надо было метнуться назад, разобраться с Цыпой, пока тот не очухался окончательно, но оставлять за спиной арбалетчика было слишком опасно. Прорваться же к нему мешал одноглазый. Впрочем, в голове Берта уже созрел план — но на это нужно было решиться. И когда сзади долетел злобный стон Цыпы:

— Ну, гадина, сейчас я тебе… — Берт решился.

Сильным ударом он заставил одноглазого отступить ещё на шаг, а сам прыгнул на середину тропы, открывая себя. Арбалетчик не упустил своего шанса. Он нажал на рычаг, но Берт, ожидавший выстрела, мгновенно прижался к скальной стене. Стрела свистнула мимо. Ловец бросился назад, чтобы за время, пока разбойник заряжает арбалет, прикончить Цыпу, который, судя по всему, выдающимся бойцом явно не являлся, но… тут же повернул обратно. Всё получилось даже лучше, чем он предполагал. Стрела, уготованная Берту, проткнула горло несчастному Цыпе насквозь. Разбойник изумлённо глянул на своего случайного убийцу, разинувшего рот и опустившего арбалет, и плашмя повалился между двумя лошадиными трупами.

Это происшествие переломило ход битвы. Одноглазый вдруг без слов повернулся и побежал прочь. Арбалетчик пустился следом за ним, ради удобства отступления бросив своё оружие на тропе. Берт не стал их преследовать. Кто знает: может быть, в сотне-другой шагов их ждал ещё один отряд. На всякий случай стоило поторопиться.

Ловец подбежал к зарывшемуся с головой в снег Самуэлю и за шкирку легко вздёрнул его на ноги.

— Хозяи-ин… — плаксиво протянул Самуэль, являя свету опухшее, покрасневшее лицо, залитое слезами, — простите, хозяин…

— На этот раз хотя бы в меня не попал, — быстро отрезая постромки сумок с сёдел и цепляя их на Самуэля, прокомментировал Берт. — Что бы ты делал с тремя головорезами, если бы я валялся тут, заливаясь слезами? Эх, коней жалко… Теперь придётся пешком волочься… Да и припасов много не возьмёшь… Хотя… пешком мы будем незаметнее. Что-то мне подсказывает, что и дальнейшее передвижение нам постараются испортить…

— Как изменились Турийские горы! — всё ещё всхлипывая, заметил Самуэль.

— Это да… Всего полгода прошло с тех пор, как мы здесь были, и вот… объявился какой-то подонок, который додумался собирать дань с каждого встречного. Рыжая Бестия! Чтоб ему…

Они спешно двинулись вперёд. Когда тесное ущелье осталось за их спинами, путникам, опасавшимся засады, пришлось свернуть с тропы. Они тащились по пояс в снегу до самой ночи. К темноте снегопад усилился, и Берт вырыл большую пещеру, где и переночевали, не разводя огня. Утром, позавтракав насухую, наевшись снега, путешественники продолжили путь. Небо очистилось, Берт принялся определять направление по солнцу и, закончив с расчётами, мрачно сообщил:

— Сбились с дороги. Выйдем к равнине с другой стороны.

— Так выйдем же всё-таки? — робко предположил Самуэль.

— Ты забыл? К равнине ведёт одна тропа, с юга. Все остальные подступы обрубаются пропастями. Равнина с трёх сторон окружена отвесными скальными стенами…

Посовещавшись, они всё же решили продолжать путь в заданном направлении, а, как выйдут к пропасти, идти по краю до тех пор, пока не выбредут на тропу. К полудню горы расступились перед Ловцами. Они оказались на кромке глубокой пропасти. Далеко внизу расстилалась зелёная долина, где в бревенчатом домике на берегу мелкой речки жил старина Франк. «И Марта», — мысленно добавил Берт и тоскливо вздохнул. Ловец прищурившись долго смотрел вниз, так долго, что Самуэль забеспокоился: