Аресты 1965 г. выглядят не совсем обычно по сравнению с такими же акциями КГБ в других местах.

Необычно было, что какое-то время после арестов имена арестованных не были выключены из официального обихода: газета «Литературная Украина» напечатала статью Масютки уже после его ареста, а журнал «Искусство» поместил репродукцию картины арестованного Панаса Заливахи. Продолжали демонстрировать киножурнал, среди кадров которого были посвященные работам арестованного психолога М. Горыня, и на экране появлялся он сам и т.д.

Похоже, приказ об арестах был «спущен» из Москвы для немедленного осуществления, чем и объясняется неподготовленность этой акции и неряшливость ее исполнения украинскими кагебистами. В Москве в то же самое время — в первых числах сентября — были арестованы писатели А. Синявский и Ю. Даниэль.

Неясен и принцип «отбора» для арестов на Украине в 1965 г.

Центром движения шестидесятников был Киев, но только семеро арестованных были киевлянами и лишь один из них (Иван Светличный) — ведущей фигурой. Его через 8 месяцев освободили «за недостатком улик». Против него, действительно, улик не было, так как ничего тайного он не делал, но это справедливо по отношению ко всем арестованным, которых, несмотря на это, осудили.

Надия Светличная высказала предположение, что для ареста отобрали не по принципу активности, а тех, кого надеялись заставить «раскаяться» и тем дискредитировать движение, имевшее огромный моральный авторитет. Если это так, замысел потерпел поражение.

Правда, некоторые на следствии «каялись» и даже давали показания на других. Арестованные не были психологически подготовлены к свалившемуся на них испытанию. Даже В. Мороз, впоследствии героически державшийся и на воле, и в неволе, признавался, что на первом следствии «вел себя не наилучшим образом». Однако к изумлению и некоторой растерянности властей аресты не испугали публику и не отвратили ее от шестидесятников.

Самым крупным сюрпризом истекшего десятилетия было то, что аресты 1965 г. не затормозили, а ускорили современное украинское возрождение, — писал об этом в 1970 г., уже имея историческую перспективу, Валентин Мороз. — Эра великого Страха — миновала. Аресты не испугали, а вызвали огромную заинтересованность — не только на Украине, но и во всем мире.

Репрессировать за украинский патриотизм в тогдашних условиях означало создать человеку ореол мученика и придать ему особую притягательность.[18]

Имели место многочисленные выражения сочувствия и солидарности с арестованными. 4 сентября 1965 г. Иван Дзюба использовал для этого свое выступление перед премьерой кинофильма «Тени забытых предков». Ему было поручено приветствовать создателей фильма от имени киевлян. Войдя на трибуну переполненного кинотеатра «Украина», после нескольких вступительных слов Дзюба сказал, что праздник национального искусства омрачен многочисленными арестами, и начал перечислять фамилии арестованных. Директор кинотеатра стал стаскивать оратора с трибуны. Чтобы заглушить слова Дзюбы, включили сирену. Кто-то из зала крикнул:

– Кто против тирании — встаньте!

Из-за шума и суматохи мало кто услышал этот призыв, но все-таки несколько человек встали (двоих исключили за это из партии и выгнали с работы).

Суды начались через полгода после арестов. Большинство судов сделали закрытыми — вероятно, чтобы скрыть ничтожность причины осуждения и его юридическую необоснованность. Тем не менее стали известны несколько последних слов обвиняемых, державшихся мужественно и с сознанием своей правоты.

Михайло Осадчий, которого судили во Львове, так описывает происходившее около суда:

—« Слава…, слава… слава…» — кричала толпа, запрудившая всю Пекарскую (такое было все пять дней). Нам бросали цветы, они падали на металлическую крышу машины, сквозь щели в дверях, к нам. Когда мы шли в помещение суда, то шли по ковру из живых весенних цветов, нам жаль было их топтать, но мы не могли наклониться — нас вели крепко, до боли стиснув локти…

— Михайло, держись! — крикнул из толпы Иван Дзюба Горыню, — держись! — Я лишь успел увидеть его лицо; увидел на какой-то миг, как Лина Костенко пробиралась сквозь строй охраны, ловко вложила в руку Мирославы Зваричевской плитку шоколада. Начальник изолятора как безумный метнулся к Мирославе и выхватил плитку.[19]

Всех арестованных судили за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Приговоры были — от нескольких месяцев до 6 лет лагерей строгого режима. Несколько человек были осуждены условно.

В учреждениях и в институтах состоялись «проработки» близких к арестованным или как-то выразивших им сочувствие. Десятки людей были исключены из институтов и уволены с работы. Но воодушевление не спадало. Организовали общественную кассу помощи безработным и семьям арестованных. Касса составилась из небольших, но регулярных взносов сочувствующих, сохранивших работу, и из нерегулярных более крупных взносов обеспеченной части украинской интеллигенции, в движении не участвовавшей. Туда же стали отдавать сборы от колядок, от общественных лотерей, в которых разыгрывались картины современных украинских художников и предметы быта, выполненные в традиционном национальном стиле специально для лотереи.

Лагерникам писали письма не только родные и друзья, но едва знакомые, а то и вовсе незнакомые люди. Им слали книги, открытки, теплые вещи, старались использовать все возможности, чтобы выразить сочувствие и облегчить неволю.

Львовский журналист Вячеслав Чорновил собрал материалы об осужденных (биографические сведения, списки публикаций, выступления на суде, отрывки из лагерных писем). Сборник, названный им «Горе от ума», появился в самиздате с именем составителя на обложке.

Следующим после арестов 1965 г. и связанных с ними событий важной вехой украинского национального движения было 22 марта 1967 г. — очередная шевченковская годовщина, когда впервые власти предприняли попытку разогнать собравшихся у памятника Шевченко в Киеве.

По свидетельству очевидицы Надии Светличной, 22 мая 1967 г. вечером у памятника Шевченко собралось несколько сот человек. Часа два-три все шло как обычно: у памятника выросла гора цветов. Время от времени на постамент забирался кто-либо из присутствовавших читать стихи. После 9 вечера вдруг появилось несколько милицейских машин. Из них вышли милиционеры, некоторые, судя по погонам, в высоких чинах. Они стали пробираться через толпу к постаменту, видимо, намеревались схватить очередного выступающего. Но он заметил их и скрылся в толпе. Тогда милиционеры схватили первых попавшихся 4-5 человек и запихали их в свои машины, а сами вернулись в толпу, выкрикивая требование разойтись. Но собравшиеся не расходились. Более того: юпитеры, которыми милиционеры осветили место сбора, привлекли гулявшую в парке публику, и толпа увеличилась настолько, что пришлось перекрыть движение троллейбусов по прилегающей к парку улице. Милиционеры оказались рассредоточенными среди собравшихся. В каком-то месте образовался кружок вокруг человека в милицейских погонах. Ему скандировали одно слово:

– Позор!

Этому примеру последовали остальные, и вскоре все милиционеры оказались в таких «засадах». Они с трудом выбрались из толпы и уехали, увозя арестованных. Находившийся на площади Микола Плахотнюк предложил идти в ЦК, чтобы требовать освобождения арестованных, извинений за оскорбление памяти Шевченко грубым разгоном и ущемление свободы слова. Человек 200-300 направились в ЦК. Они шли по тротуару плотной толпой. Заранее сговорились не петь, не кричать, чтобы не давать повода для обвинения в нарушении общественного порядка. По дороге в ЦК их встретили пожарные машины, демонстрантов окатили водой из шлангов, но они молча продолжали свой путь. Метров за 200 до здания ЦК путь был прегражден поставленными поперек улицы машинами, а перед ними стояла цепочка людей — партийные и комсомольские работники, срочно вызванные в ЦК в этот субботний вечер. Демонстранты остановились и решили здесь дожидаться утра, когда появятся работники ЦК, чтобы предъявить им свои требования.

Стояли на тротуаре, взявшись под руки цепочками человек по пять, плотной колонной. В половине второго ночи прибыл министр охраны общественного порядка Головченко со свитой, в которой узнали заместителя председателя украинского КГБ.

Головченко попросил демонстрантов изложить их претензии. Оксана Мешко вышла из толпы и потребовала освобождения арестованных. Головченко обещал, что к утру их отпустят, и просил утром прислать в ЦК делегацию от демонстрантов, а сейчас разойтись. Большинство послушалось, но человек 40 решили ждать освобождения арестованных. Часа в 3 ночи их привезли и выпустили на глазах у ожидающих.

Через несколько дней после демонстрации Плахотнюк и еще несколько замеченных на демонстрации людей были уволены с работы.

В последующие годы власти больше не предпринимали милицейских разгонов собравшихся у памятников Шевченко. Однако они, с одной стороны, заблаговременно предостерегали людей, находившихся «под подозрением», о нежелательности появления около памятника в этот день, и ослушание грозило увольнением с работы, а с другой, — стали проводить в этот день официальные фестивали украинской поэзии, казенная атмосфера которых отвращала от их посещения, их заполняли специальной публикой — комсомольцами, дружинниками и даже солдатами. Тем не менее, паломничество к памятнику Шевченко 22 мая продолжалось ежегодно до 1972 г.

Украинское национально-демократическое движение по духу, социальному составу участников, аргументации требований и способам самовыражения очень близко к правозащитному движению, начавшемуся в Москве в 1965 г. Взаимоузнавание произошло в мордовских политических лагерях, где находились арестованные в 1965 г. украинцы и куда попали москвичи Синявский и Даниэль. Благодаря письмам из лагерей и через родственников, ездивших на свидания, установились личные связи и на воле. Путь с Украины в Мордовию лежит через Москву. Родственники арестованных, ездившие их навестить, и освободившиеся из лагеря обязательно оказывались в Москве. Они останавливались у родственников и друзей московских политзэков.

Во время широкой правозащитной кампании — в связи с судом над московскими самиздатчиками Юрием Галансковым и Александром Гинзбургом в 1968 г. — основную часть «подписантов» составляли москвичи. Украина была единственной из республик, поддержавшей эту кампанию. Украинцы дали более 18,8% от общего числа ее участников («Письмо 139-ти»).[20]

Вследствие усиления преследований за «национализм» после 1967 г. реже стали публичные проявления национальных чувств, характерные для первой половины 60-х годов, и участились случаи анонимных выступлений. Так, в марте 1968 г. в Киевском университете и в Сельскохозяйственной Академии были разбросаны листовки с призывом бороться против русификации. Такие же листовки рассылались по почте. Вскоре в связи с этим были арестованы рабочие Киевской ГЭС, студенты-заочники Киевского университете А. Назаренко, В. Кондрюков и В. Карпенко. Их осудили за «антисоветскую пропаганду» соответственно на 5 лет, 3 и 2,5 года лагеря строгого режима. Несколько их друзей были исключены из университета.[21] Были и другие случаи использования листовок на Украине в эти годы.

Из-за ухудшения внутренней обстановки на Украине на фоне общего спада надежд на демократизацию после вторжения советских войск в Чехословакию в августе 1968 г. создалась атмосфера, которая стимулировала крайние, трагичные формы протеста.

В ноябре 1968 г. совершил самосожжение украинский учитель из Днепропетровской области Василий Макуха (50 лет, политзаключенный сталинских лагерей, отец двоих детей). Макуха приехал в Киев 5 ноября 1968 г., в канун празднования годовщины Октябрьской революции вышел на главную улицу столицы Крещатик, поджег себя и, горя, бежал по людной улице с возгласами «Да здравствует свободная Украина!». Когда удалось погасить пламя, В. Макуху доставили в больницу, где через два часа он скончался. Насколько мне известно, это первое по времени самосожжение в знак протеста против национального угнетения: Ян Палах (Чехословакия) — январь 1969 г.; Илья Рипс (Рига) — апрель 1969 г.; Ромас Каланта и его последователи (Литва) — май 1972 г., крымский татарин Муса Мамут — 1978 г.

Самосожжение В. Макухи, свидетелями которого были сотни людей, в обстановке общей усталости и подавленности, вызвало поразительно слабую реакцию, в то время как в начале — середине 60-х годов несравненно менее значительные события давали чрезвычайно сильный отклик (например, аресты 1965 г.). Известно, что на Украине распространялась листовка об этом самосожжении (за что был осужден С. Бедрило), но, видимо, не широко. Вероятно, под впечатлением от самосожжения Макухи и Я. Палаха в феврале 1969 г. пытался совершить самосожжение Николай Бреславский, 45-летний учитель из Бердянска, тоже, как и Макуха, узник сталинских лагерей, отец троих детей. Его удалось спасти, и он был осужден на 2,5 года лагеря строго режима за «антисоветскую агитацию и пропаганду» (Бреславский имел при себе плакаты с протестом против русификации).

В конце 1970 г. случилось еще одно трагическое событие — была убита киевская художница Алла Горская — общая любимица, мастерская которой в течение всего предшествующего десятилетия была постоянным местом многолюдных собраний шестидесятников. Алла поехала в город Васильков в часе езды от Киева к свекру забрать швейную машинку — и была найдена с проломленной головой в погребе его дома. Сам свекор — старый больной человек — был найден мертвым за несколько десятков километров от дома.

Обстоятельства гибели Горской и особенно расследования этого убийства породили общую уверенность в причастности к нему КГБ, сотрудников которого раздражало дерзкое бесстрашие художницы на допросах и ее роль «заводилы» среди киевских шестидесятников.

На похоронах Аллы выступили ее друзья — Иван Гель, Евген Сверстюк, Олесь Сергиенко. Через год с небольшим все трое расплатились за смелые гражданские речи арестом.[22]

К концу 60-х гг. стало меньше публичных выступлений в защиту национальных прав, но интенсифицировались менее заметные на поверхности формы национально-демократического движения, прежде всего — самиздатская деятельность.

В начале 60-х годов украинский самиздат состоял главным образом из перепечаток стихов поэтов-шестидесятников, не опубликованных в советской печати или опубликованных в труднодоступных из-за малого тиража изданиях. В 1965 г. на обысках, проведенных у арестованных и в их окружении, самиздатский «улов» был очень бедным, что свидетельствует о слабом развитии самиздата. Лишь в единичных случаях находили одну-две статьи, чаще всего — анонимный памфлет «По поводу суда над Погружальским» о пожаре в украинском отделе киевской библиотеки.[23] Однако вскоре после арестов 1965 г. появился сборник В. Чорновила об этих арестах и книга И. Дзюбы «Интернационализм или русификация?», законченная в декабре 1965 г. Эти две работы стали наиболее популярными в украинском самиздате. Они были изданы за рубежом по-украински и на европейских языках и открыли украинскому зарубежью людей нового сопротивления, чуждых большинству эмигрантов своим отношением к социализму и марксизму, не без советских предрассудков, довольно невежественных относительно предшествующих стадий борьбы, но искренне любящих Украину и мужественно отстаивавших ее благо, как они его понимали.

Кроме книг Чорновила и Дзюбы, довольно широко распространились публицистические выступления С. Караванского, написанные в форме жалоб в соответствующие советские инстанции. Караванский приводил скрупулезные доказательства русификации Украины и полного несоответствия русификаторской политики партийным программным документам и советским законам.[24]

Во второй половине 60-х годов украинский самиздат обогатился статьями Е. Сверстюка («Собор в лесах»), В. Стуса («Место в бою или расправа?») в защиту И. Дзюбы, М. Брайчевского («Воссоединение или присоединение?» — об истории отношений Украины и России), Л. Плюща (писавшего под псевдонимами Лоза, Малоросс и др.) и В. Мороза. Последний, еще находясь в мордовском лагере, передал на волю «Репортаж из заповедника имени Берия», а освободившись написал статьи: «Среди снегов» (призывавшую к «апостольскому» служению Украине), «Дантон и Датон» и «Хроника сопротивления» — о разрушении украинской культуры и русификации. М. Осадчий по освобождении отдал в самиздат книгу «Бельмо» — автобиографическую повесть с описанием ареста, суда и лагерных лет. Довольно широко ходило в самиздате коллективное письмо творческой молодежи Днепропетровска, за которое получили лагерные сроки И. Сокульский, Кульчинский и Савченко.[25] Были запущены в самиздат описания процессов 30-х годов, в частности, суд над режиссером Л. Курбасом.

На русский язык одной из первых была переведена работа И. Дзюбы «Интернационализм или русификация?». Эта книга открыла украинское национальное движение москвичам, пережившим к тому времени события, во многом схожие с украинскими: в Москве только зародилось движение, которое впоследствии получило название правозащитного.

Кроме украинского, на Украине стал распространяться и русский самиздат — «Технология власти» Авторханова, произведения Солженицына и запись его исключения из Союза писателей, статья А. Сахарова «Размышления о прогрессе», запись судилища над Б. Пастернаком и др. Регулярно поступали на Украину выпуски «Хроники текущих событий» (см. главу «Правозащитное движение»). Систематический обмен самиздатом и информацией способствовали тому, что «Хроника», начиная с первых выпусков, регулярно помещала сообщения с Украины.

Наладился систематический обмен самиздатом между Украиной и Москвой. Леонид Плющ первым стал ездить в Москву специально за новыми самиздатскими работами и организовал их размножение в Киеве, а также перевод наиболее значительных произведений украинского самиздата на русский язык для передачи их в Москву.

Украинский самиздат не только «политизировался», но и стал в значительной степени профессиональным: в нем историки писали работы по истории, литераторы — по литературоведению и т.д. «Профессионализации» украинского самиздата способствовали появление и стабилизация слоя «кочегаров с высшим образованием». Этот слой составили специалисты, уволенные с работы за «национализм», освободившиеся политзаключенные, их родные и друзья. Обращение украинских интеллигентов, особенно гуманитариев, к физическому труду не было временным явлением — это становилось их многолетним, а то и пожизненным статусом. С каждым годом этой слой увеличивался за счет новых увольнений и закончивших сроки лагерников, возвращения же из этого слоя к квалифицированному интеллигентному труду были единичными.

«Кочегары с высшим образованием» являются потенциальными самиздатскими авторами из-за неимения другого выхода их творческим потребностям. Большинство их мечтает о серьезных научных занятиях, обмене мнениями с коллегами, об исследовательской работе по специальности хотя бы в свободное от зарабатывания на жизнь время.

В 1971 г., 22 мая, в то время, когда молодежь пошла к памятнику Шевченко, несколько безработных специалистов собрались на частной квартире на «шевченковский семинар», где читали подготовленные к этому дню свои работы: В. Сверстюк прочел статью «Шевченко — певец христианского всепрощения», И. Дзюба — об отношениях между Шевченко и русскими славянофилами, Л. Плющ — о «Молитве» Шевченко, М. Коцюбинская — исследования о языке и образах в поэзии Шевченко.

Зародилась мысль о постоянно действующей Академии украиноведения. Замысел этот был погребен арестами 1972 г.[26]

Вполне профессионально составлялось и информационное издание — начавший выходить в январе 1970 г. «Украинский вестник». Его появлению способствовало знакомство с московской «Хроникой текущих событий», регулярно переправляемой на Украину. В «Хронике» украинские материалы составляли лишь небольшую часть сообщений, были кратки, и многие события оставались неизвестными. Однако из-за отсутствия собственного информационного органа часто бывало так, вспоминает Плющ, что киевляне узнавали о событиях, имевших место в городе, именно из московской «Хроники».

Редакция «Украинского вестника» заявила, что ее цель — доводить до общественности информацию, которую скрывают или фальсифицируют официальные издания: о нарушении свободы слова и других демократических свобод, гарантированных конституцией; о судах и внесудебных репрессиях на Украине, нарушениях национальной суверенности (факты шовинизма и украинофобии); о положении украинских политзаключенных; об акциях протеста против нарушений гражданских прав. «Вестник» помещал обзоры или полный текст статей, документов и художественных произведений, распространяемых в самиздате. Редакция заявляла, что «Вестник» не является органом какой-то организации или группы, объединенной программно или организационно, и потому будет публиковать самиздатские материалы, написанные с разных позиций, и объективную информацию обо всех событиях и явлениях украинской общественной жизни.

В первом выпуске «Украинского вестника» были сообщения о самосожжениях на Украине; о кампании против И. Дзюбы; о суде над рабочими Киевской ГЭС, о суде над С. Бедрило; о внесудебных репрессиях в Днепропетровской области; о следствии по тюремному делу С. Караванского; о судах, обысках, допросах на Украине в конце 1969 г.; список 58-ми человек, подвергшихся внесудебным репрессиям в 1968-1969 гг.; сообщение «Украинцы в тюрьмах и лагерях»; список политзаключенных-украинцев; несколько самиздатских документов.

В течение 1970-1972 гг. вышли шесть выпусков «Украинского вестника».[27] Редакция его, как и у «Хроники», была анонимной. Можно лишь сказать, что в обвинительном заключении по делу В. Чорновила (Львов) ему приписывалось участие в издании «Вестника»; а киевляне В. Лисовой, Н. Плахотнюк и З. Антонюк обвинялись, среди прочего, в его распространении.

К этому времени самиздат на Украине распространился довольно широко. Во время обысков 1972 г. только во Львовской области было изъято более 3 тысяч экземпляров самиздатских произведений.[28]

1 июня 1970 г. вторично был арестован Валентин Мороз. Его осудили на 9 лет тюрьмы и лагеря плюс 5 лет ссылки. Жестокость вынесенного ему приговора была показателем нового этапа репрессий.[29]

Осуждение Мороза вызвало многочисленные и очень резкие протесты участников украинского национально-демократического движения. Такой же бурный протест вызвал арест (в декабре 1971 г.) Нины Строкатой, жены Святослава Караванского — «вечного узника». Возник комитет защиты Строкатой, в который намечалось ввести не только украинцев, но и москвичей-правозащитников. Комитет подготовил два информационных бюллетеня о Строкатой и ее деле. Этот комитет был первой попыткой открытой правозащитной организации на Украине. Однако массовые аресты в январе 1972 г. не дали ее осуществить.

Аресты эти начались 12 января одновременно в Киеве и во Львове. К 15 января были арестованы в Киеве: Иван Светличный, Леонид Плющ, Евген Сверстюк, Василь Стус и другие известные «шестидесятники», а несколько позднее — и Иван Дзюба; во Львове — Вячеслав Чорновил, Михаил Осадчий, Стефания Шабатура, Иван Гель, Ирина Стасив, а позже — ее муж Игорь Калынец и др.

В 1972 г., как и в 1965-м, решение об арестах, несомненно, было принято «централизованно»: почти одновременно с арестами на Украине — с 14 января — начались аресты в Москве и в Новосибирске по делу о «Хронике текущих событий». Но на этот раз украинские гебисты явно готовили свою часть акции заранее и провели ее согласно гебистским законам.

Через месяц после начала арестов, 11 февраля 1972 г., в газете «Советская Украина» появилась статья о бельгийском гражданине Ярославе Добоше, который в конце 1971 г. посетил Киев и Львов и встречался с видными украинскими диссидентами. Газета сообщала, что Добош прибыл «для выполнения задания зарубежного антисоветского центра бандеровцев ОУН», что Светличный, Сверстюк, Чорновил и другие арестованы в связи с его «делом» (самого Добоша, после того как его принудили к «признаниям», выслали за рубеж). После многодневных допросов Зиновия Франко, внучка классика украинской литературы Ивана Франко, близкая к ведущим киевским шестидесятникам, написала покаянную статью в ту же «Советскую Украину», где подтвердила, что Добош — агент

…зарубежных вражеских националистических центров, связанных с разведками империалистических держав.

До суда были освобождены из-под ареста Л. Селезненко и М. Холодный. На их показаниях были построены впоследствии обвинения против большинства арестованных.[30]

Размах арестов в 1972 г. сильно превзошел кампанию 1965 г. «Украинский вестник» (вып. № 8) называет имена около 50-ти арестованных в то время на Украине. На самом деле их было больше. Аресты пресекли на два года издание «Украинского вестника». Ухудшилась связь с Москвой. В ноябре 1972 г. прекратился на полтора года выпуск «Хроники текущих событий». В силу этих обстоятельств события 1972-1973 гг. хуже фиксированы, чем более ранние и более поздние. В моей картотеке учтены 122 человека, арестованных за участие в национально-демократическом движении на Украине в 1972-1974 гг., но и эта цифра меньше истинного числа арестов. Известны в основном те, кого судили за «антисоветскую агитацию и пропаганду». Они отбывали сроки в политических лагерях, и сведения о них, хоть и с опозданием, дошли до Москвы. Но были осужденные «за клевету» и по сфабрикованным уголовным обвинениям. Они получили меньшие сроки и были рассеяны по уголовным лагерям. Сведения о таких осужденных заведомо не полны.

«Набор 1972 года» на Украине отличается от «набора» 1965 г. не только более широкими масштабами арестов, но и составом арестованных. Известна социальная принадлежность 89-ти осужденных: 72 — люди интеллигентных профессий (в том числе 10 священников), 17 — рабочие. Распределение между Восточной и Западной Украиной почти сравнялось: из Восточной Украины — 48 человек (из них 28 киевляне), из Западной — 55 (из них — 13 из Львова). Так что в 1972 г., в отличие от 1965 г., «первенство» оказалось за Киевом. В этот раз были арестованы практически все ведущие деятели национально-демократического украинского движения и его активные участники, хотя не обошлось и без «случайных» людей. По возрасту арестованные в 1972 г. старше арестованных в 1965-м. Из 85 человек, возраст которых известен, лишь 29 моложе 30 лет, 32 — от 30 до 40 лет и 23 — старше 40.

На судах камуфляж с Добошем и иностранными разведками был отброшен. Большинство судили по статье «антисоветская агитация и пропаганда». Обвинения строились на самиздатской деятельности подсудимых, вменялось в вину авторство самиздатских произведений (Сверстюк, Дзюба, Марченко, Стус, Стасив, Калынец, Глузман и др.); распространение самиздата (Плющ, Середняк, Плахотнюк, Лисовой, Пронюк, Семенюк и др.) и даже хранение самиздата (Светличная, Плющ, Светличный).

Довольно часто в вину вменялись деяния нескольколетней давности. Так, среди обвинений, предъявленных Сверстюку, значилось выступление в 1963 г. на совещании учителей с критикой школьной работы.

Почти все приговоры были максимальными по данной статье (7 лет лагеря и 5 лет ссылки) или близкими к максимальному.[31]

Аресты сопровождались повальными обысками — только во Львовской области с января по март 1972 г. их было более 1000 с бесчисленными допросами.[32]

«Признания» Добоша, не использованные на судах, широко использовались при допросах оставшихся на воле, а также на «обсуждениях», проводившихся по месту работы или учебы людей, близких к арестованным или известных своими высказываниями, неугодными властям. Таких людей ждало исключение из института, увольнение с работы.

Трудно определить численность уволенных и исключенных, так как такие случаи никто не фиксировал. В выпуске № 8 «Украинского вестника» приводятся 60 фамилий уволенных с работы, но это данные лишь о жителях больших городов, занимавших престижные должности. Редакция «Вестника» считает, что общее число уволенных исчисляется тысячами. Вероятно, это так и есть, поскольку увольнения имели место по всей Украине — и в больших и в маленьких городах и в сельских местностях. Кроме того, в «Вестнике» № 8 перечислены 50 авторов, запрещенных к публикации, и около 100 авторов, которых было запрещено цитировать и упоминать в публикациях, а также 24 студента, исключенных из Львовского университета (оговаривалось, что известны фамилии лишь небольшой части исключенных из этого университета и что исключения проводились и в других университетах, в частности, в Киевском).[33]

Эпидемия судебных и внесудебных расправ резко изменила атмосферу общественной жизни на Украине. Публичные проявления национального чувства, удававшиеся в 60-е годы, были решительно пресечены. Попытки продолжить эту едва зародившуюся традицию жестоко карались.

В мае 1971 г. имел место первый арест за выступление у памятника Шевченко. Был арестован Анатолий Лупынос, бывший политзаключенный (1956-1966 гг.), вернувшийся из лагеря инвалидом — он ходил на костылях. Лупынос прочел собравшимся у памятника Шевченко свое стихотворение, посвященное трагическому и униженному положению Украины в составе СССР (он сравнивал Украину с насилуемой женщиной) — и находится по сей день в психбольнице.

В 1973 г. ректор Львовского университета запретил студентам проводить традиционный вечер памяти Т. Шевченко. Они попытались провести этот вечер самочинно, но были разогнаны. В университете появились листовки с протестами против разгона и посвященный этому самиздатский сатирический журнал «Корыто». Начались аресты среди студентов. Арестованных избивали, всячески унижали. Было проведено массовое исключение из университета. Сначала попробовали устроить осуждение исключаемых на комсомольских собраниях, но когда убедились, что студенты поддерживают репрессированных, их стали исключать приказом ректора.

В 1974 г. в Львовском университете власти взяли на себя организацию шевченковского вечера. На это мероприятие допускались лишь члены студенческого актива. На вечере исполнялись песни о партии и о комсомоле, и лишь несколько выступлений были действительно на шевченковскую тему, причем присутствовавших заранее предупредили, что при исполнении «Завещания» они не должны вставать, как это делалось обычно прежде.

В последующие годы стала действовать тайная инструкция, что в вузы Западной Украины следует принимать не более 25% студентов из местной молодежи.[34]

Основной удар в 1972-1974 гг., как и в 1965-м, пришелся на украинскую интеллигенцию. Ее разгром далеко превзошел по масштабам непосредственные связи арестованных. Аресты выглядят как часть широко задуманного мероприятия по искоренению национального самосознания украинцев. Основной упор был сделан на тотальное перемещение национально настроенной украинской интеллигенции в категорию «кочегаров с высшим образованием». «Чистка» была проведена не только в научных и культурных учреждениях, она распространилась на сельскую интеллигенцию, а также на партийные и советские кадры.

В мае 1972 г. был смещен Петр Шелест, первый секретарь ЦК КПУ, которого обвинили, согласно «Украинскому вестнику», в национализме и провоцировании «националистического движения» на Украине. На его место был назначен Щербицкий. После этого началась замена партийных работников. На уровне обкомов, горкомов и райкомов партии были смещены (отправлены на пенсию, понижены в должности или уволены по обвинению в коррупции или других неблаговидных поступках) 25% секретарей по идеологической работе. Сменили многих руководящих работников в культурных и научных учреждениях. Их открыто обвиняли в «национализме».[35]

Был увеличен аппарат КГБ, особенно в западных областях Украины. Некоторые его работники были заменены, весьма увеличился процент русских среди кагебистов. Неслыханные масштабы приобрело подслушивание телефонных разговоров, перехват писем, тайная и открытая слежка.

Все эти события вместе взятые создали на Украине атмосферу, сравнимую с атмосферой сталинского террора 30-х годов. Конечно, число арестов сейчас несравнимо меньше, но так же под подозрением находится каждый и так же грозит расплата за неосторожно сказанное даже в частном разговоре слово, проявление сочувствия неугодным властям (так, известен случай лишения старика-киевлянина пенсии за посещение семьи арестованного друга). Были блокированы все возможности публичного проявления национальных чувств, национальное движение было парализовано.

В 1973 г. Иван Дзюба, приговоренный к 5 годам лагерей и 5 годам ссылки, вышел на свободу, согласившись написать статью в газету с осуждением своих взглядов. Это — единственный известный мне случай отступенчества среди осужденных «призыва 1972 года».[36] Остальные мужественно вели себя на следствии и на суде. Еще один раскаялся в лагере, и был освобожден. Остальные участники украинского национального движения, оказавшись в лагерях, включились в правозащитное движение политзаключенных, начавшееся во второй половине 65-х годов и приобретшее особый накал в 70-х, чему в значительной степени способствовали украинцы, которые и среди нового состава лагерей дают заметное большинство. (К концу 1976 г. в лагере особого режима из 20 политзаключенных 13 были украинцы, в женском политическом лагере украинки составляли 25%).

После 1972 г. создалось парадоксальное положение, когда украинский самиздат пополняли в основном не находящиеся на воле, а политзаключенные. Это были заявления в официальные инстанции с разбором их собственных дел (В. Чорновил, И. Гель, Д. Шумук, В. Романюк, Н. Светличная и многие другие), где доказывалась юридическая несостоятельность обвинения; выступления за права политзаключенных, продолжение начатой на воле борьбы за национальные права. Часто эти заявления украинские политзаключенные делали совместно с политзаключенными других национальностей, и проблема национального освобождения в этих документах подчеркнуто трактуется как общая для всех народов, включенных в состав СССР. Украинские политзаключенные стали непременными участниками коллективных воззваний, в которых отражаются общедемократические требования, в частности, обращений к Белградскому совещанию стран — участниц Хельсинкских соглашений. Документы с общедемократическими требованиями подписывают не только участники современного национального движения, но и некоторые из ОУНовцев.

Вячеслав Чорновил вместе с Эдуардом Кузнецовым был инициатором движения за статус политзаключенного, которое распространилось на все политические лагеря. Многие политзаключенные украинцы участвовали в коллективных голодовках, в лагерных забастовках, заявили об отказе от советского гражданства.

Значительную часть украинского самиздата 1972-го и последующих годов составляют обращения родственников политзаключенных, добивающихся освобождения своих близких. Они направляли жалобы в соответствующие советские инстанции, затем стали апеллировать в международные организации и обращаться к международной общественности (письма жены Л. Плюща Т. Житниковой, Раисы Мороз, Оксаны Мешко — матери политзэка О. Сергиенко и др.).

В 1973-1975 гг. украинский самиздат пополнился седьмым-девятым выпусками «Украинского вестника». Эти выпуски существенно отличаются от предыдущих. Во-первых, их составители выступали не анонимно, а под псевдонимом Максим Сагайдак. Во-вторых, 7-8 выпуски — это не сборники информационных сообщений и самиздатских документов, а тематические статьи. Там помещены стихотворения Максима Сагайдака, датированные декабрем 1972 — октябрем 1973 гг., его же статья о тайной дипломатии и анонимная статья «Этноцид украинцев в СССР». Это хорошо фундированное статистическое исследование о физическом истреблении украинского народа с 1918 по 1950 гг. и о длящейся до сих пор русификации, подавлении национального самосознания и уничтожения украинской культуры.

Лишь в 1980 г. выяснилось, кем были подготовлены эти выпуски «Украинского вестника» — это сделали киевские журналисты Виталий Шевченко и его однофамилец Александр Шевченко вместе с врачом из Харьковской области Степаном Хмарой.[37] Они не принимали прежде участия в национально-демократическом движении, что помогло им остаться нераскрытыми в течение нескольких лет.

Стремление скрыть свои взгляды и тем более деятельность, неугодные властям, на Украине после 1972 г. совершенно естественны, и издание под псевдонимами последних выпусков «Украинского вестника» — не единственный такой случай. Так, историк М. Мельник (с 1972 г. — сторож на кирпичном заводе) тщательно скрывал свой многолетний труд над рукописью по истории Украины. Весь его архив был изъят при обыске 6 марта 1979 г., после чего М. Мельник покончил жизнь самоубийством.[38]

Так же скрывал свой философский труд о судьбах Украины Юрий Бадзьо — филолог, лишившийся работы по специальности в 1972 г. и с тех пор работавший грузчиком на хлебозаводе. Рукопись Бадзьо «Право жить» (около 1400 рукописных страниц) была изъята при обыске, предшествовавшем его аресту в апреле 1979 г.[39] Оба эти труда могли стать наиболее значительными произведениями украинского самиздата 70-х годов, но остались неизвестными читателям.

Несмотря на особо свирепое подавление любых проявлений неофициальной общественной активности на Украине, как и в других местах СССР, подспудное развитие национально-демократического движения шло в сторону организованного оформления открытых его проявлений.

Первыми шагами в этом направлении были случаи подключения активистов украинского движения к московским правозащитным ассоциациям. В Инициативную группу защиты прав человека в СССР, которая была первой из таких ассоциаций (возникла в Москве в мае 1969 г.) вошли киевлянин Леонид Плющ и харьковчанин Генрих Алтунян (оба были арестованы).

В 1974 г. в Москве была создана советская секция Международной амнистии.[40] В нее вошел киевлянин Микола Руденко, известный украинский писатель. В 1976 г., когда оформилась Московская Хельсинкская группа, Украина первой из нерусских республик поддержала эту инициативу. 9 ноября 1976 г. была создана Украинская Хельсинкская группа — первая открытая неофициальная общественная ассоциация на Украине. Ее создателем и руководителем стал тот же Микола Руденко.

Создание первой из национальных хельсинкских групп именно на Украине — очень знаменательный факт, свидетельствующий о потенциальных возможностях национального движения на Украине — невидимого на поверхности общественной жизни, вынужденного таиться, но готового прорваться наружу при малейшей возможности.

Украинскую Хельсинкскую группу организовали 9 человек:

В Группу был включен член Московской Хельсинкской группы Петр Григоренко как представитель Украинской группы в Москве.[41]

Все члены Украинской Хельсинкской группы, за исключением И. Кандыбы, — с Восточной Украины. Среди них преобладают киевляне. Возраст большинства членов Группы — около 50 лет. Как на всех прежних стадиях украинского национального движения, в Украинской Хельсинкской группе преобладают интеллигенты-гуманитарии. Из списка видно, что все члены Группы к моменту вступления в Группу работали не по специальности.

В Хельсинкскую группу вошли представители всех стадий украинского национального движения: О. Мешко и О. Бердник — узники сталинских политлагерей по обвинению в национализме; И. Кандыба и Л. Лукьяненко — участники «подпольного» периода украинского национального движения 50-х годов; О. Тихий и Н. Строкатая — зачинатели движения «шестидесятников», Маринович и Матусевич — молодое пополнение этого движения. Только эти двое не пережили до вступления в УХГ тюремного заключения — это тоже отражает ситуацию на Украине, где репрессии против национального движения свирепей, чем в любой другой республике.

Выделяется в кругу энтузиастов украинского национального движения Микола Руденко. Он сделал весьма успешную карьеру. Этому помогли его анкетные данные (пролетарское происхождение и членство в партии), его литературные способности и его искренний советский патриотизм. Руденко после окончания школы служил в специальных войсках НКВД, сражался в качестве политрука в годы второй мировой войны под Ленинградом, где получил тяжелое ранение позвоночника, сделавшее его инвалидом. После войны профессионально занялся писательским трудом. С 1947 по 1971 гг. были опубликованы 11 сборников его стихов, два романа и сборник рассказов. С 1947 по 1950 гг. Руденко был главным редактором киевского украинского литературного журнала «Днепр» и секретарем партийной организации Союза писателей Украины. В 1949 г. в одной из своих статей он писал, что украинские националисты были и остаются злейшими врагами украинского народа. Его просоветский настрой потерпел крах под влиянием антисталинской речи Хрущева в 1956 г. на XX съезде КПСС. Руденко почувствовал себя ответственным за преступления сталинской эпохи как один из проводников партийной политики. В начале 60-х годов он стал писать «в стол», не для публикования, и одновременно обращался с письмами в ЦК КПСС, критикуя ортодоксальный марксизм и правительственную политику; вступил в советское отделение Международной Амнистии. 18 апреля 1975 г. его задержали на два дня, а затем исключили из партии и из Союза писателей. Он стал работать сторожем. В 1975 г. вышли в самиздате его «Экономические монологи» — критика ортодоксального марксизма.

Такова же жизненная эволюция П.Г. Григоренко, бывшего советского генерала и убежденного коммуниста.[42] Особенность положения Григоренко в Украинской Хельсинкской группе еще и в том, что он покинул родину в ранней молодости и вполне русифицировался. До момента вступления в Украинскую группу в качестве ее московского представителя его не занимали проблемы русификации Украины. Он был одним из активнейших участников правозащитного движения, входил в Московскую Хельсинкскую группу и занимался всеми аспектами нарушений гражданских прав в СССР. Что же касается национального вопроса, то его особым интересом была проблема крымских татар, которым он в течение многих лет помогал в их борьбе за возвращение на родину и среди которых приобрел много близких друзей.

Вступление П. Григоренко в Хельсинкскую группу — свидетельство ее тесных контактов с московскими правозащитниками и особенно с Московской Хельсинкской группой. Украинская Хельсинкская группа была создана по примеру Московской, использовала ее опыт. Первое сообщение об Украинской Хельсинкской группе исходило от Московской Хельсинкской группы.[43] Члены МХГ отмечали, что в условиях Украины образование Хельсинкской группы является актом большого мужества и что деятельность ее членов встречает исключительные преграды: в столице Украины нет корреспондентов западных газет и дипломатических представителей, которым можно было бы передать информацию о нарушениях гуманитарных статей Заключительного Акта Хельсинкских соглашений. По почте такая информация, как показал опыт, тоже не доходит. Члены МХГ заявили, что будут помогать Украинской группе в передаче информации корреспондентам и представителям глав правительств, подписавших Заключительный Акт.

С первых слов первого меморандума Украинской Хельсинкской группы речь идет о геноциде и этноциде на Украине, которые начались в 30-е годы и длятся до сих пор. Меморандум № 1 был программным для Украинской Хельсинкской группы. Она полностью сосредоточилась на украинской национальной проблеме. Об этом свидетельствует не только программный документ, но и остальные документы Группы (до конца 1980 г. Украинская Хельсинкская группа выпустила 30 деклараций и обращений, в том числе 18 меморандумов и 10 информационных бюллетеней).[44] Все они посвящены общим или частным аспектам национальной проблемы.

В отличие от остальных хельсинкских групп, Украинская совсем не откликалась на религиозные преследования, хотя на Украине эта проблема не менее остра, чем в других республиках. К 1 августа 1980 г. на 90 находившихся в заключении участников украинского национального движения приходилось 78 заключенных, арестованных на Украине «за веру» (33 баптиста, 14 униатов, 12 пятидесятников, 11 адвентистов, 6 иеговистов и 2 православных). Среди членов УХГ были верующие: униатка Строкатая, православный Лукьяненко (он пришел к вере в лагере), а в 1977 г. в Группу вошел баптист Петр Винс, так что в УХГ были даже непосредственные контакты для получения информации о положении верующих на Украине, но ни один документ Украинской Хельсинкской группы о нарушениях прав верующих не упоминает. Нет в этих документах и упоминаний о проблемах еврейского движения за выезд в Израиль, хотя десятки тысяч евреев на Украине добиваются разрешения на выезд и многие подвергаются в связи с этим дискриминации.

Попытки защиты социально-экономических прав на Украине тоже не попали в поле зрения УХГ. Известно о деятельности и судьбе зачинателей движения за права трудящихся Ивана Грещука (Киев), Владимира Клебанова и Алексея Никитина (Донбасс) — сообщили московские правозащитники в «Хронике» и в документах МХГ, но не Украинская Хельсинкская группа.

Таким образом, Украинская Хельсинкская группа, провозгласившая своей целью

содействие выполнению Всеобщей декларации прав человека и гуманитарных статей Заключительного Акта Хельсинкских соглашений,