— А в Нечаевке?

— Так это же совсем в другой стороне, на левом берегу! Зачем мне туда надо? Слушай, отпусти, я сейчас милицию вызову. Тамара, набирай ноль-два, здесь бандитка какая-то! — закричал Томилин, но я рукой обхватила ему горло сзади и на время перекрыла кислород.

— Милицию уже без тебя вызвали. Видишь, я уже здесь? — сказала я тихо, но убедительно. — Второй вопрос: зачем тебе понадобилось вводить в детский фонд «Открытое сердце» Кривина? Какая преследовалась цель?

— Да никакой! Отпусти руки, я нормально говорить буду, — возмутился Анатолий, и я увидела, что он действительно готов говорить. Понял наконец-то, что идет процедура несколько необычного, прямо скажем, садистского, но все-таки допроса. Но как прикажете по-другому действовать с негодяями? Целовать их в маковку? От одной этой мысли меня слегка передернуло, и я с готовностью убрала от Томилина свои руки.

— Никакой цели я не преследовал, — опять недовольно повторил Анатолий. — Хотел помочь одному человеку, вот и все…

— Вы имеете в виду Павла Андреевича Ежкова? Вашего бывшего учителя истории? — спросила я быстро.

— А вы откуда знаете? — поежился Томилин, разминая свои затекшие плечи. — Ну да, Павла Андреевича. Что тут криминального?

— Только то, что Павел Андреевич этой ночью был убит. Есть предположение, что это связано с деятельностью фонда «Открытое сердце». И в тот же день, немного раньше, был убит, буквально расстрелян в упор ваш компаньон — Владимир Кривин. Такие вот… совсем некриминальные дела, — сказала я, глядя в водянистые, неприятно бегающие глаза Томилина.

Показалось, что после моих слов они стали совсем белыми. Анатолий Сергеевич весь вдруг сморщился, словно от резкой боли — как будто бы его с силой кто-то ударил сверху, — обхватил голову обеими руками и застыл с этим диким выражением на лице. Неужто он ничего об этом не знал? Или так ловко притворяется? Прошла минута, потом еще одна, а Анатолий Сергеевич Томилин так и сидел неподвижно, зажмурившись, со страдальческой гримасой на лице. Я слегка толкнула его в плечо, но он никак не реагировал. Черт возьми, тоже что-то вроде обморока, не иначе. Не забыла ли я в квартире Ежковых нашатырный спирт? Пузырек нашелся в сумке-выручалочке, и я быстро поднесла его к лицу Анатолия.

— Не надо, — отмахнулся он. — Все в порядке. Но как же… Павел Андреевич? Как на такого человека могла подняться рука? Вы ничего не напутали? Может, все-таки… ну, инфаркт, инсульт, мгновенная смерть?

— Выстрел в подъезде. Как в Галину Старовойтову, — уточнила я непонятливому Томилину, на глазах которого (я ничего не путаю!) теперь тускло заблестели слезы. — Разница лишь в том, что та была депутатом, а Павел Андреевич — просто пенсионером. Кому он мог понадобиться? Вы существенно поможете следствию, если расскажете все, что вам известно, в подробностях.

Анатолий Сергеевич кивнул и начал говорить. Павел Андреевич действительно учил его когда-то истории и был самым любимым учителем в школе. В то время Толик Томилин мечтал заняться археологией, штудировал исторические монографии и справочники, вовсю готовился к поступлению на истфак. Но завалил сочинение и в университет не прошел по конкурсу. А потом — армия, женитьба, попытки самостоятельно зарабатывать на жизнь, развод, алименты, торговля, коммерция… Томилин вспомнил про Павла Андреевича, когда получил письмо из детского фонда «Открытое сердце», подписанное рукой учителя. Ностальгические воспоминания о школьной жизни, дерзких неосуществленных мечтах особенно навеяла закорючка росписи Павла Андреевича, в точности такая же, как возле давних пятерок в дневнике. Они встретились и по-настоящему обрадовались друг другу. Толик был удивлен, увидев своего любимого учителя в отличной форме: бодрым, по-прежнему деятельным и переполненным идеями. Володьку Кривина ничего не стоило уговорить отстегнуть от фирмы пару раз денег на благотворительность для фонда, уверив того, что это необходимо в целях рекламы и торговой политики. Но чтобы еще больше заарканить генерального директора, однажды учитель и ученик придумали идею включить Кривина в попечительский совет и совет председателей «Открытого сердца», что и было сделано в октябре. Кривин дал согласие, так как во всем доверял стратегическому уму компаньона, и больше про детский фонд в фирме «Гном» никто не вспоминал. Процедура принятия Кривина в какие-то там председатели или попечители прошла чисто формально, была сделана на бумаге, но после этого Анатолий Сергеевич уже не считал нужным обсуждать каждую переводимую в фонд мелкую сумму.

Вот, собственно, и все, что рассказал мне Анатолий Сергеевич.

— И большие были суммы? — поинтересовалась я невольно.

— Да что вы! Честно говоря — пустячные. То артистов полусамодеятельных оплатить. То автобус заказать. А иногда и просто несколько ящиков конфет или печенья привезти — и то радость, — печально вздохнул Томилин.

А я теперь удивлялась: и отчего с первого взгляда он показался мне таким Квазимодой? Нормальный мужик, даже приятный. Волосы светлые, уши — как у мальчишки-подростка, даже веснушки кое-где на носу проглядывают. Вот что значит потерять над собой контроль, утратить равновесие. Видно же, что человек на самом деле испытывал удовлетворение, пытаясь помочь своему бывшему учителю. Что это я на него вдруг так наехала?

— Так кому мог помешать Павел Андреевич? — спросила я Томилина уже примирительным тоном. — Что вы на этот счет думаете?

— Даже не представляю. Не представляю, невозможно представить, — повторил он несколько раз в полном отчаянии.

— Ладно, но как быть с Кривиным? Тут-то наверняка есть какие-то зацепки, которые вам известны? Конкуренты фирмы, всякие денежные дела. Кому «Гном» перешел дорогу?

— Понятия не имею. Ничего такого особенного… Занимаемся своим делом — в основном с оптовиками контачим. В селах есть постоянные точки, там карамель хорошо идет, всякая дешевая халва. Гораздо выгоднее этим заниматься, чем шоколадками — впрочем, как приспособишься… Фирма «Сказка» одно время наезжала и еще одна — «Сладкая тайна», но после того, как Вовка нашел «крышу» надежную, все сразу отлипли. Ведь тут какое дело? Фабрик, где продукция производится и договориться можно по дешевке, — наперечет, а продавцов пруд пруди, невольно приходится друг друга локтями толкать… Но ведь не убивать, в самом деле? Глупость какая-то… Чушь, — пробормотал Анатолий Сергеевич, несостоявшийся историк или, возможно, археолог. Эх, поднажать бы тебе, Толик Томилин, тогда после школы на успеваемость, глядишь, копался бы теперь в древних захоронениях, а не в этой кровавой истории!

— А кто ваша «крыша»? Штырь?

— Ну да, это все знали. Я, правда, никогда его не видел…

— А брата Кривина видели? Вы с ним знакомы?

— Позавчера… или нет, дня три назад первый раз познакомились, а так только по телефону раньше общались. Помогал с транспортировками по своим связям, особенно из ближнего зарубежья. Сейчас ведь так просто такие дела не провернешь. А Станислав Алексеевич мог обо всем, что надо, запросто договориться. Не бескорыстно, разумеется. Но в нашем деле надо уметь делиться, это я с первого дня понял. Мы с Кривиным ведь тоже случайно познакомились, и вообще мы разные люди. Но зато однажды четко договорились — чего, кому и сколько, а больше друг к другу и не лезли. Я кручусь, он водку пьет — никаких проблем. Зато когда его брат вагончик-другой с Украины поможет пригнать без грабительских пошлин — и некоторое время за фирму можно не беспокоиться. А мне только этого и надо, чтоб жить никто не мешал, — вздохнул Анатолий и вдруг добавил: — Мы ведь с Павлом Андреевичем одну работу начали вместе. Ну, про начало века, время первой революции, он мне помогал очень…

Ну и ну! А тут у нас в конце века свое кровавое воскресенье приключилось. Или, если быть точнее, понедельник — день тяжелый. Никак наше время не дает отвлечься на историю прошлого — так и выстреливает в лицо настоящим, тоже почему-то кровавого цвета.

— О чем вы говорили со Станиславом Кривиным? — продолжала допытываться я у Томилина. — Постарайтесь вспомнить как можно подробнее весь разговор, не пропустить ни слова.

Анатолий постарался: обмен рукопожатиями, притворное восклицание: «Именно таким я вас и представлял», от которого полыхнули огнем уши — Станислав Кривин явно представлял иную внешность своего телефонного компаньона. Затем немного коньяка с мороза… Было видно, что Станислав Алексеевич относился к своему младшему брату, Володьке, снисходительно, как к дурачку. Он то и дело подчеркивал, что помогает исключительно из чувства родственного долга, семейной морали и т. д. и т. п. Станислав вообще казался спокойным, разумным барином по сравнению с братом, которого пустым прожигателем жизни называл и беспрерывно над ним подшучивал. Станислав Алексеевич буквально захохотал, когда увидел, в каком убогом сарае ютится фирма «Гном», и прочитал целую лекцию о взаимосвязи внешнего имиджа и процветания фирмы. Говорил о том, что настоящая фирма должна иметь и хорошую «морду», и приличную секретаршу, а не кривоногую страхолюдину… По-хорошему, следует в разумных пределах заниматься также благотворительностью, чтобы в определенных кругах постепенно обретать солидный вес, набирать очки…

— В этом месте Владимир припомнил про «Открытое сердце» и похвалился, что практически сам возглавляет этот фонд, — продолжал Анатолий. — И Станислав Алексеевич, на удивление, обрадовался, начал нас хвалить, расспросил про все подробности, касающиеся фонда, бумаги полез изучать. Мне даже что-то такое показалось… Странно как-то…

— Что странно?

— Ну, он сразу таким серьезным сделался, стал с братом говорить подчеркнуто уважительно. А потом Владимир и сам удивлялся очень. Говорит, не знал, что этот детский сад может быть на самом деле нужен… Он ведь брату своему как богу доверял. Знал, что во многом благодаря ему держится. Да, еще Станислав нас за бандитов ругал, обозвал брата вандалом или вандаммом — не помню точно… Сказал, что нужно иметь дело с цивилизованными людьми, а это — позавчерашний день, надо от этого уходить…

— Так, может, Штырь и не простил, когда Володька ему про отставку сказал или намекнул? Решил устроить показательную расправу? — спросила я и тут же сама себя урезонила: — Да нет, вряд ли он стал бы из-за себя так рисковать. Ведь Штырь по природе своей — наемник, холуй, хоть и вооруженный…

— Я пока не арестован? — вдруг спросил Анатолий Сергеевич.

— Нет. А что? — растерялась я от такого вопроса.

— Поеду к Павлу Андреевичу, это мой долг. Наверняка чем-нибудь помочь нужно. А у меня все же «Газель» вон во дворе стоит пустая. Все равно я все сказал, что знал, — пояснил Анатолий Сергеевич и начал быстро одеваться.

В шапке, которая прикрыла уши и блестящим черным мехом оттенила бледное, в легких крапинках веснушек лицо Томилина, он и вовсе показался мне симпатягой, взросленьким студентом. Интересно все-таки, как резко меняется впечатление от внешности человека в зависимости от отношения к нему — этот феномен частному детективу Тане Ивановой следует изучить поглубже, чтоб не попадать впросак и больше ни за что ни про что не ломать людям шеи. Хотя, похоже, Анатолий Сергеевич находился под таким глубоким впечатлением от известия про смерть учителя, что вовсе забыл про свои личные обиды, смотрел на меня вполне спокойно и даже доброжелательно.

— Вы сможете найти… тех скотов? — спросил он только, запахивая не слишком модное пальто с каракулевым воротником. Я сразу поняла, кого он имеет в виду, и ответила:

— С вашей помощью.

— Я готов! — сказал Анатолий Сергеевич по-пионерски, словно и впрямь никак не хотел окончательно расставаться со своим школьным детством…

Тело Тамары в соседней каморке безжизненно лежало на столе. Что с ней такое? Тоже обморок? Почти механически я полезла за пузырьком с нашатырем, но не успела его открыть, как Тамара взвилась, как Прометей, прикованный цепями…

— Скорее отпустите меня. Они сейчас приедут. Вот-вот будут здесь! Отвяжите — они ж меня первую прикончат, им все равно! — закричала она страшным голосом.

— Кто приедет? Говори скорее.

— Эти… Ты знаешь сама — кто. Они сказали, что не тронут, если я помогу найти тебя. Куда вы уходите? Я позвонила, а потом подумала, что они меня первой убью-ю-ют, в упор расстреляют…

В одно мгновение я отцепила Тамару от батареи.

— Быстро. Кто хочет жить — за мной, — и бросилась в коридор. — Есть еще какой-нибудь выход, кроме входной двери?

Я металась по коридору, толкаясь в закрытые двери, как попавший в ловушку зверь.

— Вот там, в кладовке, дверь во внутренний двор, — подсказал Анатолий. — И машина есть «Газель». Только я сам водить не умею.

— Открывайте пока. Я сейчас догоню, — приказала я быстро.

— Да ты что? Они же уже сейчас! — завизжала Тамара по-бабьи.

— Дура, — только и сказала я тетке, которая сама заварила кашу и, похоже, вообще не ведала, что творится. — Беги, дура!

Еще минута — и я уже слышу в телефонной трубке голос Володи, который сейчас мне кажется самым приятным и родным на свете.

— Срочно пришли своих, группу захвата к фирме «Гном», постарайтесь кого-нибудь взять под любым предлогом — после разберемся! — сказала я ему и быстро назвала адрес. — Только — скорее, а то не успеете…

Но не успевала, кажется, я сама. Или могла не успеть. Прыжком дикой пантеры я пронеслась к раскрытой двери склада и оттуда — через другую дверь, на зимний двор, где за рулем «Газели» уже сидела Тамара. С тем же разбойничьим, хищным выражением на лице, с каким вела недавно «жигуленок» навстречу Володькиной гибели. Вот только на одной руке Тамары теперь болтался металлический браслет весьма сомнительной красоты.

— Скорее! Сюда! — закричала Тамара, и я прыгнула с разбегу в крытый синим дерматином кузов «Газели», где уже сидел Анатолий Сергеевич. Машина взревела — и тронулась с места.

— А я вот не умею. Шофер возит, — смущенно пояснил еще раз явно рожденный быть все же интеллигентом-историком, а не коммерсантом Анатолий Томилин.

Я молча кивнула и следила из-за шнуровки, не видно ли погони.

— А что вы там делали? — поинтересовался Анатолий Сергеевич, ничем больше не напоминая того хама, с которым я поначалу столкнулась в фирме «Гном».

— Да так, — ответила неопределенно. — Нельзя же все время только убегать.

Глава 9 Тайна цифры «три»

Мчась на «Газели» по зимнему городу, я повторяла про себя: повезло, нам сегодня просто крупно повезло. Глупая клушка Тамара меня подставила. Чудо, что она испугалась в последний момент, вспомнив бойню на даче у Штыря. Просто в очередной раз повезло. Но ведь это значит, что охота за мной, как за наиболее опасным свидетелем, продолжается?

Доехав до следующего квартала, я постучала Тамаре в железную стенку, давая знать, чтобы та остановилась, и быстро перебралась в кабину. Мы мчались к дому Ежковых. Почему-то сохранялась уверенность, что в этой раскрытой настежь квартире, заполненной, наверное, соседями, милиционерами — вполне возможно, уже и журналистами, — мы будем пока что находиться в большей безопасности, чем в самом затаенном углу. Хотя бы временно, пока отыскиваются способы, как завинтить обнаглевшего вконец Шурупчикова.

— Ну, что там было дальше? — спросила я у Тамары сразу, как только села рядом с ней в кабину «Газели». Если в кузове машины пахло ванилью и чем-то приторно сладким, то здесь — только бензином и опасностью.

— А ты кто такая, девка? — спросила, в свою очередь, Тамара, не отрывая рук от руля. — Правда, что ли, из легавых?

Почему-то мне не очень хотелось откровенничать с этой теткой, которую я называла про себя исключительно «глупая баба». С какой стати я буду раскрывать перед ней карты, если не знаю, что ей придет в голову в следующий момент? Климакс, матушка, — это не шутки. Но как быстро, однако, прекратила эта бойкая тетенька борьбу за человека или хотя бы за память о человеке, который, судя по всему, был ей дорог! Как все оказалось буднично, просто и… страшно… Наверное, в моем кивке и молчании сквозило нескрываемое осуждение, потому что Тамара вдруг заговорила сама:

— А мне ведь Володька братом был. Правда, двоюродным, но все равно. Они сказали, если что, то сына моего найдут. Коленька в армии сейчас, плавает по морям-океанам, ни о чем не знает… Жалко Володьку-то, конечно. Да Колю жальче. Он уже весной вернуться должен.

Слушая одним ухом Тамару, я тем временем напряженно следила в зеркальце, нет ли за нами или вокруг чего-нибудь подозрительного. Но Тамара, видимо, приняла мою полуотвернутую позу за полное презрение.

— А что? Штырь сказал, что у него только к Володьке один вопрос был. Он так и выразился: «Вопросик был», словно и правда о чем-то спросить хотел. А нас всех — там еще какие-то девки от страха колотились и парень, который о разбитые игрушки порезался, — отпустил с условием, чтобы онемели и помогли тебя разыскать. Эти-то тебя первый раз видели, а мне досталось. Думала — застрелят. Не верили, что я о тебе ни черта не знаю, только что встретила. А потом выпустили. Говорят, сиди на работе, карауль, дай знать, если появится… А теперь — все! Порешат. Только бы Колю предупредить, чтоб домой не ехал, устроился где-нибудь подальше от проклятого Тарасова, — зашмыгала носом Тамара.

— Если что — скажи, что я тебя тоже в заложники взяла. Привычка у меня такая. Чуть что — сразу человека за шиворот тащу, — сказала я разгоревавшейся мамаше.

— Они думали, что мы с Володькой блядуем, не знали, что брат, а мне просто жалко мужика было. Ведь он и парню моему помогал, и меня кормил, хоть и беспутный был вконец. Господи, как мы теперь без него будем?

— Что с телом сделали? — спросила я по-деловому.

— Не знаю. Увезли куда-то. Закопали без свидетелей. Разве теперь найдешь? Был человек — и нету. Хорошо, если весной кто-нибудь на останки наткнется. Знаешь ведь, сколько вот так горемык без вести пропадает? — заплакала Тамара, не смахивая слез со щек, так что на ее наштукатуренном лице постепенно пробились две заметные дорожки.

— Здесь другой случай, — сказала я сухо. — Мы знаем бандитов и имеем шанс доказать их вину. Для этого нужно побольше мужества, а не просто ныть и изображать из себя слепую.

— Ты так говоришь, потому что молодая совсем, жизни не знаешь. Детей у тебя тоже нет, так ведь? Где тебе меня понять, — осерчала Тамара. — Как будто я совсем уж последняя сволочь. А ты бы на моем месте не испугалась? Что б стала делать?

— А я и была на твоем месте. Сидела на соседнем стуле, — напомнила я Тамаре, что в данном конкретном случае ее риторический вопрос был явно неуместен. — Что ты знаешь про Станислава Кривина? Вы знакомы? Ведь ты наверняка присутствовала при встрече. Говори все, что знаешь.

Наша разогнавшаяся «Газель» иногда сильно громыхала на поворотах, но сейчас я вся обратилась в слух, стараясь не пропустить ни слова.

Тамара действительно там была, фактически прислуживала в сауне, где отмечалась встреча братьев. Но ведь она с ними не парилась! Лишь иногда заходила в предбанник, приносила то еще пива, то подносы с креветками, привела к мужикам трех «банных» девиц.

— Почему трех? — спросила я, сразу же вспоминая сладостный тройной секс в «аквариумной».

— Да потому что мужиков было трое, — удивилась моей непонятливости Тамара. — А сколько же еще надо?

— Погоди, а кто третий? Ты его знаешь? — У меня почему-то одна коленка от волнения сделалась горячей. Однажды по этой коленке мне звезданул ножкой старинного стула один сильно непокладистый джентльмен, и с тех пор эта часть тела сделалась сверхчувствительной — реагировала на перемены погоды, даже на смену чувств, предупреждала об опасности и тепло тлела в моменты наиболее острых сексуальных наслаждений.

— Не больно-то хорошо. Его Михаил Михайловичем зовут. А фамилия такая — махонькая, совсем с ничего. Володька его Мих-Михом называл. А я еще удивлялась: сам мужик здоровый, они вообще в сауне были как три медведя, а фамилия у того — махонькая, меньше ноготка…

— Ну какая? Вспоминай давай, — мне буквально с кулаками хотелось наброситься на Тамару. Как можно забывать такие важные вещи? Понятно, конечно, что тетенька память не тренирует, так как не работает частным детективом, но фамилию гостя все-таки могла бы запомнить.

— Да нет, никак не вспомню. Вот думаю только: должность у него солидная, а фамилия какая-то несерьезная…

— Хоть должность-то какая? Неужто тоже не запомнила?

— Но я ведь снаружи только была, — несколько смутилась Тамара. — Откуда знать? Только обратила внимание, что сам он из себя большой, должность солидная, а фамилия неподходящая. Станислав с ним нормально так разговаривал, хотя мало кого вообще за людей считает, а брата своего просто в упор мог не замечать. Он, бывало, в Тарасов приезжал и даже не всегда заходил к Володьке, где-то среди великих ошивался. А тут надо ж тебе — и сауна, и разговоры…

— О чем говорили-то? Ну хоть одно слово помнишь, пока подносы таскала?

— Помню, — обиделась Тамара и смешно поджала губы. — Я еще подумала: тут девки перед ними заголяются, а они все о каких-то детях толкуют, о подарках… А Станислав даже про открытое сердце Володьки несколько раз говорил — я своими ушами слышала, даже диву далась. Вообще-то он брата толстоебом называл, а тот добродушным был, не обижался… У него и правда сердце-то было открытым…

Так-так. Из-за горизонта, как новое нежданное светило, неумолимо выплывало новое лицо. Михаил Михайлович, Мих-Мих, — сам большой, фамилия махонькая, должность серьезная. Попробуй найди, Танюша, человека по таким приметам. А найти его нужно, просто необходимо — это я отчетливо понимала. Все, что имело отношение к «Открытому сердцу», невольно вызывало теперь повышенный интерес. С какой это стати «барину» Станиславу понадобилась скромная контора Павла Андреевича? Что это вдруг все решили стать благотворителями, Дедами Морозами с подарками, на радость ребятишкам? Очень странно было бы представить, что, нежа свои жирные тела в пару сауны, пожирая креветок и сношаясь с юными проститутками, мужики всерьез могли обсуждать тему, как облегчить жизнь несчастных сироток. Весьма сомнительно. А точнее — невозможно. «Тепло, Танечка, все теплее и даже горячее, — подсказала мне коленка… — Теперь ты на верном пути». Хорошо бы побеседовать на этот счет еще с магическими костями, да некогда. Стоп, машина, приехали.

Первый мой порыв, когда наша странная троица поднялась по лестнице, — броситься к телефону. Володя, без тебя я в нынешнем деле — как без рук, получается. Сколько раз удавалось обходиться без своего верного стража-милиционера, но в нынешней предновогодней заварухе все старые друзья вдруг понадобились — и ты, и Света… Всем приходится крутиться со мной в общем вихре.

— Танюха, а ты как про нападение на «Гном» узнала? Колись! — прокричал в трубку Володя еще до того, как я успела задать какой-нибудь вопрос. — Ладно, не буду тебя зря томить. Взяли их, всех троих. Прямо с поличным, когда двери на складах начали выламывать. И все трое вооружены, так что бандитское ограбление им обеспечено…

— Отлично, — вздохнула я с облегчением. — Их как, уже допросили?

— Да ты больно быстро хочешь, — засмеялся мой товарищ, довольный тем, что неожиданно отличился в этом деле. Вполне возможно, схлопочет даже премию.

Я всегда обращала внимание, что у многих милиционеров честолюбие развито не меньше, чем у актеров кино, только они прячут его за словами «чувство долга», «…и на первый взгляд как будто не видна…» и прочими в том же духе. Мой Володя был как раз из таких, честолюбивых, и это больше всего прочего прибавляло ему неистощимой энергии, выдумки, постоянно поддерживало в состоянии повышенной боевой готовности.

— Их как раз сейчас допрашивают. А нехилое получилось дельце! — радовался вслух мой дружок. — С меня причитается.

— Да нет, это с меня причитается. Только позже. Слушай, а у одного из них нет случайно заметного шрама над бровью? Ты их сам-то видел? — вспомнила я вдруг случайно о своем наблюдении за крыльцом «Вкуса победы» из окна.

Действительно случайно вспомнила. Просто, слушая бодрый Володькин голос, подумала о том, что одно очень непродолжительное время считала своего однокурсника чуть ли не женихом и только потом уж просто другом, после чего он мне назло заделался женатым другом… Но ведь было же время, когда Вовка топтался возле дверей кинотеатра, под светлым фонарем, а я смотрела на него из темноты и думала: стоит ли появляться рядом в круге света? Что важнее: честность, надежность или глупая, необъяснимая страсть? И прочие детские мысли прокручивались тогда в моей голове, пока я подробно изучала из темноты каждую черточку на лице верного поклонника… Это уже теперь, перешагнув, так сказать, четверть века, или «четвертак», я ни за что не буду давать даже надежды на близкие отношения мужику, если не испытываю к нему элементарного чувства, а точнее — сильного желания. Теперь-то я хорошо понимаю, что невозможно переспать со всеми хорошими людьми, с кем сталкивает по жизни судьба, — тогда только этим и придется заниматься ежедневно и круглосуточно. Надо уметь дружить и четко выбирать: или дружба, или сладкие губы.

— Ты что, колдунья, что ли? На расстоянии видишь? Во даешь, Танюша, — еще больше поразился Володя. — Есть у одного горизонтальный шрам над правой бровью, длиной примерно пять сантиметров. Но откуда ты знаешь?

— У Светы бинокль сильный. Моряк один с Тихоокеанского подарил. Бескозырку, тельняшку и бинокль. Но она все равно потом замуж за него не пошла. Представить невозможно, чтобы Светлана по полгода ждала, пока он плавает, точно? — ответила я непонятливому товарищу.

— Погоди? Какой моряк? Ты о чем там говоришь? — сразу сбился он и беспомощно закудахтал в трубку.

Прокол, Володя, в твоем профессионализме, раз даешь себя сбить с толку и сразу включаешься в чужую болтовню. Не выйдет из тебя ни частного сыщика, ни приличного дистрибьютора, если не овладеешь этим приемом.

— Вот о чем, — закруглила я свое невольное дурачество. — Если шрам есть — значит, это скорее всего громилы из банды Штыря. Ну да, того самого. Ваша задача — любыми способами расколоть их насчет убийства Владимира Кривина. Кри-ви-на, это один из директоров фирмы «Гном». Факты против них есть — они снова полезли в «Гном» с оружием. Давите на то, что вам известно, что Кривина убрал Штырь. Пусть покажут, где спрятано тело, и тем скостят часть своей вины. Все запомнил? В общем, пугайте, шантажируйте, угрожайте. Можете и по сусалам надавать — не жалко…

— Это мы умеем, — усмехнулся Володя в трубку. — Но я надеюсь, ты мне все расскажешь — хотя бы откуда такие данные?