Вернувшись на аэродром, Картманн заполнил анкету на сбитие трех истребителей и повреждение еще пары. Все видели, что он стрелял по русским, и поэтому с готовностью подтвердили. Ведь летать предстоит в одних небесах, авось пригодится. Вечером Эрих весело и складно плел журналисту «Военного дневника» о том, как он и их четверка разогнали целую тучу советских бомберов, и только то, что те рухнули на советской территории, не позволило им записать на свой счет по десятку сбитых машин. Но союзники шлют и шлют самолеты, экономика США в порядке, а у русских много народу, и поэтому настоящим асам воздушной войны хватит работы еще надолго.

Потрясенный журналист ушел, а Картманн вместе с Баркхорном закрылись в домике, в котором квартировали, и, открыв «Камю», решили отпраздновать свою сегодняшнюю победу. Победа состоит ведь не столько в том, скольких врагов ты свалишь с небес, а и в том, что сам до этого вечера дожил. Это Картманн воюет недавно, а Баркхорн уже год на фронте и видел, скольких суперасов закопали советские «неумехи». Не чета им были летчики, и в круговерть воздушных свалок врывались отчаянно, и в гущу советских бомберов влетали, чихвостя их в хвост и в гриву. И где они все?

Тепло коньяка благостно разливалось по телу, и мысли все дальше уносили от грязи и вшей фронта. Постепенно разговор перешел на личные темы. Эрих рассказал о том, как он познакомился с Урсулой, своей невестой. Рассказал о своей мечте: когда закончится война и ненавистные большевики будут загнаны за Урал, он построит большой трехэтажный дом с видом на Днепр и будет жить-поживать, основав свою собственную династию. Построит летное поле, купит планер и самолет, нарожают с женой пацанов, и он, их отец, выпустит их в небо. На что Вилли, недобро ухмыляясь, отвечал, что до времени этого прекрасного нужно еще дожить, а так все нормально, толково придумано. Вот только непонятно, на какие такие шиши ты собираешься все это заполучить.

— Но ведь фюрер обещал, что всем ветеранам, особенно заслуженным, будут переданы в собственность поместья вместе с крестьянами. Именно поэтому до сих пор немецкая администрация и не распустила колхозы, ведь это идеальная форма хозяйствования, которая позволяет организовать и нормальный контроль, и нормальный доход хозяину.

— А как ты собираешься руководить таким колхозом, ведь ты в сельском хозяйстве ни черта не петришь?

— А как это делается во всем мире? Найму управляющего, он и будет вести дела, а я только, как в свое время западные сюзерены, буду втайне от Урсулы осуществлять право первой ночи...

— Так чего ж ждать? Вон на дворе, в бане, твоя будущая наложница. Иди, покажи ей, какое будущее ожидает и ее, и ее детей! То-то, сынок, кишка тонка!

— А ничего и не тонка. Только они еще не привыкли к тому, что мы хозяева на этой земле. Будет визжать и сопротивляться. И поставит меня в глупое положение перед подчиненными.

— Я же говорю, что кишка тонка. Я — воин, высшая раса! А приболтать славянскую сучку слабо тебе?

— Да ничего не слабо. Запросто. Они ведь тупые как пробки. Вот приглашу ее на ужин, а там и натяну.

— Не пойдет она с тобой. Хочешь пари? Ставлю бутылку настоящего «Мартеля», что не сдастся тебе эта русская фрау.

— Мало бутылки. У меня их почти пол-ящика.

— И еще две победы в воздухе в придачу.

— Идет.

— Только никаких избиений, угрожать можешь, но не замахиваться даже, только словами!

— А как я ей смогу объяснить, чего я от нее хочу, если я по-русски ни слова не знаю, а она по-немецки ни бум-бум.

— А вот это уже твои проблемы.

Эрих накинул френч, вышел во двор. Подошел к невысокому забору и, закурив, облокотился на него, выглянул наружу. На перекрестке стояли два солдата патруля, выделяясь черными силуэтами на белом пушистом снегу. Солдаты о чем-то неторопливо трепались, а офицер в стороне раскуривал папиросу. За деревней, на аэродроме, на котором базировалась 52-я охотничья эскадра, техники гоняли только что отремонтированный мотор «Мессершмита», а в самой деревне ни огонька — светомаскировка, только слышны звуки патефона из соседней хаты, где идет большая пьянка, организованная только что пришедшим пополнением по поводу первого боевого вылета. «Сколько вас останется к пятому вылету, сынки!» — Эрих зло сплюнул на снег.

Полная луна пыталась высветить грешную землю сквозь темные тучи, несущие снеговые заряды. Вдали взлаивал цепной пес. Эрих сразу же пристрелил собаку во дворе дома, в котором им с Вилли определили квартиру. Еще схватит за ногу, а охрану и аэродромный патруль обеспечит. Картманн докурил папиросу, швырнул окурок на улицу и пошел к бане, в которой жила прежняя хозяйка дома с двумя своими детьми. Эрих вспомнил ее пухлые губы. Чуть толстовата, на его взгляд, но молода, подвижна, ловко управляется с вилами, когда мечет сено корове на заднем дворе, и топором, когда колет дрова. Странно, что он раньше не обращал на нее внимания, ведь живут бок о бок уже два месяца, а словно существуют в параллельных мирах. Ведь его мечты о Урсуле постоянно приводили к тому, что в летной учебной казарме молодые курсанты называли спермотоксикозом, то есть состоянием, при котором уже и думать ни о чем не можешь, кроме как о близости с женщиной. Он властно постучал ногой в низенькую дверь бани. Внутри что-то загремело, и вскоре женщина спросила: «Кто там?»

— Ком хир, матка, ком!

— Что вам? — Женщина вышла, пригнувшись, из бани, в валенках на босу ногу, в одной ночной рубашке, кутаясь в просторный шерстяной платок.

— Ви хайст ду?

— Чего?

— Их хайзе Эрих, унд ви хайст ду? Наташа? Маша? Даша?

— А, зовут как? Варвара. Варя.

— Барбара? Варья?

— Ну пусть будет Барбара, и что?

— Ком цу мир, Варья, банкет, водка, фиш кушать, говорить.

— Какой банкет, нет, я не могу, дети... да и замужем я, нельзя мне.

— Ком, Варья, — Эрих властно взял ее за руку, но вспомнил, что по условиям пари он не имеет права применять физическую силу, резко бросил ее руку и строго сказал: — Варья, ду хабст цвай киндерн. Шиссен киндерн, пиф-паф. — Он указательным пальцем показал, как стреляют из пистолета. — Ком, шнеллер.

Женщина сразу как-то съежилась и, опустив голову, пошла вслед за Картманном. Тот, громко топая сапогами в прихожей, очистил их от налипшего снега, пропустил ее вперед, в кухню, где сидел над очередным стаканом коньяка Баркхорн. Тот молча налил в стакан коньяка на два пальца и подал его женщине. Та, давясь, выпила его содержимое, поставила стакан на стол и, сгребя концы платка на груди, начала всхлипывать. Картманн взял ее за локоть и галантным жестом указал на спальню. На негнущихся ногах женщина прошла за занавеску. Эрих, обернувшись из проема двери Вилли, подмигнул, не скучай, мол, и задернул штору.

Вилли налил себе еще коньяка, закусил шоколадом и задумался. Летчики суеверны. Когда ходишь каждый день под ножом гильотины, готовым сорваться в любую минуту, поневоле станешь обращать внимание на всякие «знаки», которые мерещатся из разных углов. И он решил для себя, что отныне будет поступать по наитию, по первому своему решению, которое нужно принимать, не обдумывая, только так можно — на интуиции — проскочить весь ад этой войны. «Делай, что должен, и будь что будет!»

За занавеской раздался треск разрываемой материи, женщина заголосила, но тут же сразу раздались шлепки пощечин и яростный шепот Эриха, и она утихла. Баркхорн усмехнулся, расслышав глагол «шиссен» — расстрелять, — кавалер, блин. Взвигнули пружины матраса. После непродолжительного пыхтения и возни железная кровать стала ритмично стучать козырьком по стенке, после чего Вилли сплюнул на пол и, сгребя летную куртку под мышку, пошел на двор. Там, покурив, он решил, что сегодня он не вернется в дом, а заночует у молодых летчиков, в хате которых гульба шла столбом, пелись песни и играла музыка.

Наутро Вилли, чуть свет продрав глаза, с жестокого похмелья мучаясь головной болью, пришел в дом. Картманн спал, но Баркхорну это не помешало начать греметь посудой, чтобы приготовить завтрак. То ли запах яичницы с тушенкой, то ли звяканье горлышка бутылки о стакан разбудили Картманна, и он вскоре в одних трусах присоединился к застолью.

— Я все сделал по правилам пари? — спросил Картманн у Баркхорна.

— Рад за тебя, после вылета победы с меня.

— А что с погодой? Вроде как снег не перестает.

— Скоро рассветет, давай-ка побыстрее.

Баркхорн налил в кружку горячего кофе и с сигаретой подошел к окошку. Там Варвара развешивала белье на веревке: детские рубашки, штанишки, полотенца. К забору подошли две старухи, что-то сказали Варваре. Та подошла к ним, и они стали переговариваться, причем разговор был довольно эмоциональным. Вилли не мог слышать, о чем говорят на улице женщины, да и не знал русского, но внутренним чутьем понял, что речь идет о ночном «происшествии». Его догадку подтвердили и старухи. Одна из них, повыше ростом, замахнулась и ударила по щеке Варвару, та отпрянула, и вторая попыталась ударить, но не дотянулась через забор и что есть силы плюнула. Баркхорн, усмехнувшись, поставил кружку на стол и пошел одеваться.

В этот день вылетов не было. Низкая облачность придавила авиацию к земле, и летчики 52-й «охотничьей своры» коротали время на аэродроме, играя в карты, читая письма, а то и просто подремывали. Эрих вернулся домой позже Баркхорна, а тот встретил его стаканом водки.

— На, выпей, помяни душу грешную. — Баркхорн был уже сильно пьян.

— Кого помянуть? Сегодня же не было полетов.

— Душу загубленной тобой женщины.

— Кого? Вари? Как это — загубленной?

— Повесилась твоя наложница. Проиграл ты, хотя пари честно выиграл.

Картманн хлестанул из стакана водки, сморщился протянул руку к столу за закуской, но там, кроме нарезанного крупными кусками лука, ничего не было. Он, давясь, закусил, слезы брызнули из глаз, а пьяный Баркхорн продолжал:

— Что слезы льешь? Крокодиловы слезы-то получились, крокодиловы!

— Ты это... думай, о чем говоришь!

— А что, ты мне решил рот заткнуть? Ас! Да ты такой же, как все мы, насильник и убийца!

— Вилли, — не поверил своим ушам Картманн, — это ведь ты со мной заключил пари, это ведь с тобой мне делить ответственность за...

— Перед кем — ответственность? Кто тебя будет судить? Советы? Так не попадай им в плен. А наши... — он махнул рукой.

— Что наши?

— А вот что. Этот из «Ангриффа», ты думаешь, он простой корреспондент, а он — большая шишка при Геббельсе. Он приехал искать нового героя из Люфтваффе, вот поэтому наш командир и пишет тебе в сбитые все, что ты ни насочиняешь. Только ты ври, ври, да перед нами нос-то не задирай. Мы-то, простые летчики, знаем цену твоим подвигам...

— Но ведь ты сам меня спровоцировал заняться русской.

— Сам. И знаешь почему? Да потому, что ты не обо всех своих подвигах пишешь своей Урсуле.

— Ты что, читаешь чужие письма?

— Я иногда читаю газеты, которые их печатают. Почему твои письма печатают, а мои письма, которые я мог бы написать своей жене и детям, не печатают. Потому что мои родные погибли от английских бомб?

— Зачем ты это сделал, Вилли? Чтобы посмеяться надо мной?

— Эх, сопляк. Я это для себя сделал. Ты думаешь, что ты один такой, уникум. А как быть мне? Я-то ведь тоже оседлал полгода тому назад одну русскую. Правда, она совсем молоденькая была. Школьница еще. Ах, как же она отчаянно сопротивлялась! Только потом она сошла с ума. И ведь меня, так же, как я тебя, спровоцировали. Они погибли до тебя, эти двое австрийцев, над Ржевом. И они тоже прихватили в хате одну русскую. А у нее — трое детей под печкой, а на печке старая мать. Так вот она ими пыталась прикрыться, не могу, мол, дети смотрят. Эти австрийцы сначала застрелили детей, потом старуху, все, нет препятствий для группового секса. И метелили ее всю ночь. А наутро она взяла топор и на них. Хорошо, пистолет рядом был. Только не сильно он им помог. Обоих в следующем же бою русские сожгли. Такова война, умри ты сегодня, а я завтра.

— Зачем ты и меня втравил в это?

— Да затем, что когда вокруг такая грязь, теперь я могу чувствовать себя спокойнее, не один я в нее вляпался...

Картманн сжал кулаки, но вовремя поборол в себе гнев. Это ведь только недочеловеки не могут справляться со своими эмоциями, а Белокурому рыцарю Третьего Рейха не пристало им уподобляться. Он улыбнулся и, не прощаясь, вышел на улицу, под снег. Что-нибудь придумаем...

Эрих подошел к своему самолету. Поднялся на крыло, откинув фонарь, заглянул внутрь. Все в норме. Пушки на предохранителе, ремни сложены. Блок предохранителей... он открыл крышку блока, вытащил фишку предохранителя фотопулемета и, оглянувшись по сторонам, зашвырнул ее в снег, а на место вставил сгоревший, подобранный в пепельнице у техников. После чего, спустившись с крыла, начал внешний осмотр самолета.

В полет опять пошли двумя парами, цель полета — патрулирование в глубине русской территории. Вел группу, как повелось, Баркхорн, Эрих со своим ведомым выше и сзади, прикрытие задней полусферы. А при обнаружении противника — пара Баркхорна отвлекает внимание противника на себя, а Картманн бьет из засады, из туч или со стороны солнца.

Против 52-й эскадры уже две недели действовал 176-й гвардейский истребительный авиаполк. Летчики этого полка успели за это время снять почти всех асов «своры», и Картманн решил воспользоваться этим. «Сталинские соколы» теперь не только сопровождали свои бомберы, но и активно вели воздушную «охоту». Так и сейчас — в разрывах облаков Картманн, обладающий исключительно острым зрением, увидел мелькнувшее звено Ла-5. Эрих предупредил о них Баркхорна, а сам стал поднимать свою пару выше. Баркхорн должен выйти им с фланга и нанести удар, одного он успеет срезать, но другие сожгут его, и все, не будет свидетеля его проступка. И с небольшой задержкой — весь в белом — Картманн, воздушный рыцарь Рейха, сбивает всех русских, убивших его верного товарища.

Картманн ошибся, когда Баркхорн выскочил из тучи, он не осмелился нанести внезапный удар по «Лавочкиным», слишком много их оказалось, и Вилли, заложив крутой вираж, снова ринулся в облака. Только вот его ведомому, Кремеру, повезло меньше. Советские истребители, предупрежденные внезапным пролетом Баркхорна, были начеку и сняли его первой очередью.

Картманн умелым маневром скинул Швайцера с «хвоста» и вышел чуть сзади и выше Баркхорна. Прицел, упреждение, короткая очередь, и снова в облако. Он не смог разглядеть результаты атаки и вновь вынужден был повернуть в сторону «Мессершмитта» с номером 13. Пули прошили капот двигателя, но тот не загорелся, только лохмотья дюраля указывали на попадания. Картманн поднырнул ниже самолета Баркхорна и на выходе из пикирования вновь ударил снизу, прошив пулеметной очередью кабину Вилли. Истребитель повело вправо, потом он резко перевернулся вниз фонарем и, кувыркаясь в штопоре, устремился к земле.

— За что, Эрих, за что?.. — раздалось в наушниках Картманна, а по кабине и плоскостям, словно молнии, прошлись несколько бронебойных пуль. Картманн резко отвернул, моментально облегчил винт и добавил оборотов, но тут же понял, что крепко влип. Повернувшись, он увидел за хвостом своего самолета нарастающий капот двигателя советского Ла-5, весь окутанный огнем, вылетающим из стволов пушек и пулеметов. Разлетелось на мелкие осколки бронестекло кабины, и пуля винтовочного калибра хлопнула Эриха по левому плечу, вырвав ключицу и забрызгав кровью переднее стекло.

— За что, Эрих, за что?.. Эрих! Эрих Картманн! — звучал в наушниках голос Баркхорна, хотя его самолет давно уже скрылся в облаках. И снова по плоскостям и кабине «сто девятого» прошла сметающая все на своем пути очередь «Лавочкина», и снова удар пулей, теперь уже по спине.

— Эрих! Эрих Картманн!

И Картманн проснулся. Над ним стоял его ротный, капитан Ундерберг и, хлопая по спине, пытался разбудить Эриха. Тот, продрав глаза, безумно оглянулся вокруг. Исчез самолет, исчез аэродром под Смоленском, исчез 1943 год. Картманн, с трудом отходя от сна, начинал воспринимать окружающую его действительность. Такие сны стали мучить его недавно. Только вот откуда простому пехотинцу авиаполевой дивизии знать подробности устройства не только немецких самолетов, но и про новейшие, еще не принятые даже на вооружение ВВС РККА Ла-5? Откуда он, никогда не бывавший в России, может помнить типично русские имена, типично русские ландшафты? Откуда знать ему, каким пушистым может быть снег, когда на улице минус двадцать? И как он может искриться на морозном солнце. Впору поверить после таких снов не только в подсознание, но и в другие бредни, вроде единого информационного поля Земли.

Картманн летал, он действительно умел пилотировать. Этому его научила мать, владелица небольшого аэродрома и частной летной школы. Только, в силу своей молодости, летал он лишь на планерах. Когда коммунисты напали на Третий Рейх, ее аэродром вскоре попал под атаку советских штурмовиков. Одноместный «Шварцтодт» долго полосовал пушечными и пулеметным и очередями стоящие под открытым небом планеры и спортивные самолеты. Потом долбанул ракетами по ангару и ремонтным мастерским, а затем высыпал россыпь мелких бомб на их с матерью дом. Сам Эрих в это время был на летном поле и уцелел, а мама погибла в рухнувшем после взрыва доме. После этого Эрих пошел добровольцем на войну, но самолетов в Люфтваффе оказалось меньше, чем оставшихся в живых пилотов, да и тем уже не хватало бензина для отражения атак советских штурмовиков. А они еще больше вгоняли экономику Рейха в каменный век, сжигая все на своем пути и расчищая дорогу танковым и механизированным корпусам. От авиаполевой дивизии имени Германа Геринга к концу года уже мало что осталось. Пополнение не приходило, да и неоткуда ему приходить, почти вся страна, вместе с призывным контингентом, уже захвачена русскими, а ввиду полного прекращения снабжения и оружие, и боеприпасы приходилось добывать самим. Постепенно исчезли и зенитные, и противотанковые пушки. Танков не было с самого начала. Винтовки, пара пулеметов, около трехсот солдат, вот и вся дивизия. Но те, кто остался, сами понимая, что живыми они не нужны ни немцам, ни Советам, бьются не на жизнь, а на смерть. И делают это достаточно умело.

Теперь дивизия имени Геринга прижата к французской границе, и ее, по французской территории, уже обходят советские танки и бронемашины. Командир дивизии генерал Кессельринг принял решение прорываться на французскую территорию. Всем ясно, что война между Советами и Францией не за горами, хотя бы потому, что Франция не интернировала оккупационные войска, а согласилась с их статусом экспедиционных войск, что немыслимо для великой державы, и взяла на свое снабжение. И теперь каждый, кто хочет продолжать сражаться или просто надеется выжить, должен приложить все силы к прорыву.

Эрих поднялся, оперевшись о ствол дерева, под которым ночевал, забросил на спину тяжелый ранец и поднял на плечо свой верный «маузер». Ноги в мокрых ботинках замерзли, как замерзла и спина, и руки. Последнее время его постоянно трясло от холода. Невозможно простирать и просушить одежду, или хотя бы высушить носки. Хорошо русским с их портянками: перемотал другим концом, и ноги в тепле и в относительной сухости, а что делать, когда расползающиеся от грязи носки постоянно промокают?

Полевую кухню русские разбомбили два дня назад, а раньше именно около нее собирались разрозненные группки солдат, как и всегда в отступлении. И готовить пищу, милосердно пожертвованную немецкими бюргерами, приходится на костре, что небезопасно, особенно ночью. Путь во Францию лежал по коммуникациям наступающего мехкорпуса русских, и немцы, без всякой артподготовки, ввиду отсутствия артиллерии, пошли на прорыв. Перескочили шоссе, ведущее из Саарбрюккена во Францию, но по нему уже спешили русские танки и броневики. Часть солдат попадала в кювет, открыв огонь. Командиры, а за ними и другие солдаты рванули под прикрытие леса, начинающегося в нескольких сотнях метров от шоссе. Эрих тоже оказался в этой группе, но наперерез им выскочил на поле и понесся броневик, ведя огонь из пулеметов. Они стали по нему стрелять на ходу, но что могли сделать винтовочные пули бронированной машине. Танки с шоссе начали стрельбу из пушек. Дым и даже огромные султаны взрывов помогали укрываться от выстрелов, но свистящие вокруг пули и осколки все равно срезали бегущих. Эрих, уже не пригибаясь, несся во весь опор к своей цели, будь что будет, упасть — значит погибнуть или попасть в плен, что равнозначно, и он только и видел перед собой окраину леса. Не добежал он до нее всего-то нескольких шагов. Не добежал никто.

Трир. Ноябрь 1941 года.

Наутро майор Чернышков, чисто выбритый, принявший душ, с начищенными до фиолетового сияния сапогами и с орденом Суворова, которым он был награжден одним из первых в Красной Армии, правда, самой младшей, третьей степени, на груди, направился к соседям в штаб стрелковой дивизии. Штаб располагался в местной гостинице. Найти его для опытного разведчика и без помощи посторонних не составило труда. Наши штабы всегда выделялись обилием проводов связи, тянущихся к ним со всех сторон. Доложив о себе, он после приглашения прошел в комнату комдива, генерал-майора Пиотровского.

Толстощекий бритый генерал-майор, сидя в резном кресле, с интересом читал какие-то бумаги и на Александра обратил внимание лишь через минуту, с неохотой оторвавшись от чтения.

— А, герой, кверху дырой, пришел — заходи, гостем будешь.

Чернышков четко, по-уставному, доложил о своем прибытии, а сам про себя подумал, что этот индюк уже отрывался от чтения, когда адъютант докладывал ему о приходе майора, так чего ж он строит из себя интеллигента, умеющего читать, и ведь в итоге не ошибся с его оценкой.

— Ты мне, сынок, не тыкай в нос Уставом, я в свое время сам его писал... а нарываться не надо, не надо...

— Товарищ генерал-майор, смею напомнить вам, что мое подразделение не поступило к вам в подчинение, а только временно придано для усиления ударной мощи вашего фронта. Поэтому, — голос и взгляд Чернышкова, при всей внешней индифферентности к происходящему, становились злыми, — попрошу обращаться ко мне в соответствии с Уставом и традициями Красной Армии.

— Хорошо, сынок, традиции так традиции. Решили мы, что негоже тратить силы вверенной мне дивизии до момента, когда перед нами будет открыт выход на оперативный простор. А ломать оборону некому, тебе придется ее ломать.

— Командующий фронтом знает о вашем решении?

— Пока не знает. А узнает, так с энтузиазмом поддержит. И не смотри на меня так, ты, сынок, теперь не у себя в НКВД, а на фронте. Это тебе не зубы бедолагам напильником стачивать, здесь ФРОНТ.

Чернышков молча откозырнул, повернулся через левое плечо и вышел из пыльной комнаты, именуемой штабом стрелковой дивизии. Не заходя в свое расположение, он оседлал трофейный «Кюбельваген» и во весь опор понесся в штаб корпуса, благо что и повод имелся, Чернышков еще не представился комкору. Когда он узнал в командующем корпусом генерал-майора Черняховского, от сердца сразу отлегло, солдатская молва очень высоко ценила молодого комкора.

Генерал Черняховский коротко посмеялся, узнав о намерениях Пиотровского, подробно расспросил майора о его соображениях по поводу предстоящей операции. В основном одобрил их, при этом задавал настолько толковые и грамотные вопросы, что Александр и сам невольно зауважал комкора.

Следующие три дня и три ночи гвардейцы-осназовцы шерстили передний край немцев. Кстати, именно они и обнаружили прибытие французских «добровольцев». После этого майор смеялся над самим собой и над Пилипенко, вспоминая тревоги той ночи. Тут сама судьба давала шанс отличиться, подставив под удар его ребят помимо и без того не очень сильных немцев еще и французов.

Прорывать фронт на совещании в штабе корпуса решили не в том месте, где будет основной удар артиллерии, а в трех километрах правее, под прикрытием дымовой завесы, на стыке между французским отрядом и 7-й танковой дивизией немцев, в которой от танков остались лишь воспоминания. Атаку запланировали после удара гвардейского минометного дивизиона «катюш».

К 12 ноября сосредоточение в основном закончилось, и после короткого, но яростного артналета дивизия Пиотровского пошла вперед. А с тыла по немецким окопам ударили осназовцы Чернышкова, просочившиеся предыдущей ночью в расположение противника. Оборона была подавлена в течение двадцати минут, и уже через полчаса после начала артподготовки корпуса Юго-Западного фронта один за другим стали вливаться в Арденнский лес.

Пользуясь преимуществом в мобильности, Красная Армия рокировала свои войска на место прорыва, и после того как во фланг наступающей по германской территории 47-й стрелковой дивизии ударили несколько батальонов бельгийской пехоты, два танковых корпуса развернули наступление на Брюссель и Антверпен. И вновь, как это и бывало неоднократно, впереди танков 6-го гвардейского танкового корпуса на трофейных машинах, броневиках и мотоциклах рвались вперед осназовцы.

Арденнский лес. Ноябрь 1941 года.

В деревню, в которой расположился французский горнострелковый батальон войск СС, вошли несколько десятков оборванных, грязных солдат новоиспеченной бельгийской армии. Вооруженные немецкими пистолетами-пулеметами, винтовками, в английском обмундировании, переданном им немцами из трофеев, захваченных в Дюнкерке в прошлом году, они представляли довольно жалкое зрелище. Без тяжелого вооружения, без техники. Это были остатки войск прикрытия границы, которые должны были со всей строгостью «суверенного» государства следить за нерушимостью границ. То ли русские, как всегда, что-то напутали с картами, то ли действительно перешли границу, но бельгийцы предприняли атаку во фланг ударной группировки Красной Армии, наступающей по территории Германии. Советы даже не выделяли особых подразделений, отправили танковую бригаду с поддержкой стрелкового батальона, и они загнали бедных вояк, минуя собственно Бельгию, даже на территорию Франции.

Майор Жак-Франсуа Ле Пэн, командир батальона, определил им несколько крестьянских домов, и когда они на другое утро несколько оправились от поспешного бегства, стал решать, что с ними дальше делать. Пока большие начальники решали, солдаты, те кто не ранен, облюбовали местное футбольное поле, и через некоторое время на нем состоялся международный матч по футболу между армейскими сборными Франции и Бельгии.

Чернышков в таких операциях всегда участвовал сам. А как еще возможно руководить своими подчиненными, если не можешь вмешаться в ситуацию, а через линию фронта это очень трудно сделать, и исправить ее. Он всегда удивлялся расположению полковых и дивизионных наблюдательных пунктов стрелковых частей. Как умудрялись командовать военачальники, не видя действий ни своих, ни противника, для него всегда было тайной, наверно, они слово волшебное знали. А сам он всегда был в первой шеренге, если такое слово позволительно при описании работы Осназа. Сейчас его парни, оставив на своей стороне все имущество, навьюченные, как мулы, оружием и взрывчаткой, готовились поддержать ударом по тыловым коммуникациям прорыв фронта. Немцы и французы не ждали здесь настоящего прорыва, поэтому и оборона в глубине строилась по принципу опорных пунктов.

Немецкая военная наука к этому времени сделала достаточно большой шаг, разработав теорию «шверпункта», ключевой точки обороны, борьба за которую и удержание которой является ключевым моментом для достижения успеха в оборонительной операции. Советский Осназ знал об этом. И Чернышков искал сейчас тот самый «шверпункт», захватили разгром которого позволит развалить всю оборону немцев. Ту самую «избушку лесника», за которую порой разворачивались самые кровавые и ожесточенные, и при взгляде непосвященного, самые бесполезные сражения.

И эта «избушка», точнее небольшой поселок Кляйнегерсдорф, был найден. В трех километрах от линии фронта, а это в горной и лесистой местности достаточно большое расстояние, на перекрестке дорог, в нескольких каменных домах, окруженных каменными же заборами, расположился немецкий опорный пункт. Своим огнем он прикрывал выход из теснины в долину, а сам при этом был закрыт от наблюдения с воздуха вековыми деревьями. Помимо десятка пулеметов из подвалов домов торчали стволы «гадюк», длинноствольных 50-миллиметровых противотанковых, пушек. Во дворах, за каменными сараями тянули к небу свои хоботы крупнокалиберные минометы. Такой «шверпункт» мог остановить танковую бригаду и заставить отступить, теряя десятки солдат, стрелковую дивизию. Та линия обороны, в которую уперлись наши части, была только предпольем, настоящее сражение должно было, по мысли немецких командиров, развернуться здесь.