Дорогой, уважаемый коллега!
Получив Ваше любезное письмо от 31 января, а также приложения к нему, я в очередной раз ознакомил с присланными материалами мой научный коллектив ввиду того, что данные материалы вызывают всеобщий интерес.
Вы задаете вопрос, играющий, по-моему, центральную роль в Вашем письме: почему, собственно, я, то есть мы вместе с другими научными сотрудниками нашего института, не можем допустить реальное существование Агасфера – и даже пытаетесь облегчить нам задачу, указывая на то, что поверить в реальность Вечного жида еще не означает верить в чудеса.
Хочу подчеркнуть, что мы в ГДР не верим ни в чудеса, ни в каких-либо духов, привидения, ангелов или чертей. Признание необычайного долголетия господина Агасфера реальным фактом означало бы, однако, поверить не только в это чудо, но и в Иисуса Христа, который якобы своим проклятьем обрек Вечного жида на маету и скитания до тех пор, пока он, Сын Божий, не вернется, дабы вершить свой суд. Как ученый Вы, глубокоуважаемый коллега, согласитесь с нами, что подобное допущение не выдерживает критики.
А теперь о материалах, с благодарностью полученных нами. Три фотографии, как Вы прекрасно понимаете, доказывают лишь то, что существует или существовал человек с внешностью, запечатленной на полицейских снимках, и что этот человек был сфотографирован перед обувным магазином.
Медицинское заключение, о котором я в свою очередь сделал запрос в нашей университетской клинике, также никак не может служить доказательством преклонного возраста господина Агасфера; даже Ваши израильские врачи дают ему не более сорока лет. Лишь анализы крови могли бы считаться, по мнению нашей университетской клиники, аргументом в Вашу пользу, если бы не замечание нашего гематолога, профессора Леопольда Зенляйна, который обратил мое внимание на возможность, точнее – вероятность, того, что представляющиеся Вам столь важными микроэлементы могли попасть в организм обследуемого вместе с какой-либо растительной пищей, а затем через желудочно-кишечный тракт проникнуть в кровь.
Все это говорится не для того, чтобы выразить недоверие Вашему другу, господину Агасферу, а тем более Вам, дорогой коллега; и для моих сотрудников, и для меня лично важно лишь установить научную достоверность Ваших аргументов, которая в случае с тремя фотографиями или медицинскими заключениями оказывается нулевой. Ваша ситуация напоминает мне папу Пия XII, сделавшего в своем выступлении «Доказательства бытия Божия в свете новейшего естествознания» вывод о том, что так называемое красное смещение в спектре внегалактических звездных систем объясняется первовзрывом, а следовательно, актом творения Вселенной и тем самым наличием ее Творца. Но красное смещение может объясняться не только разбеганием звездных систем от некоего центра, а, например, как полагает профессор Фрейндлих, потерей энергии. Таким образом, здесь, как и в случае с микроэлементами в крови господина Агасфера, речь идет лишь о пока не разрешенной научной проблеме, которая, если она окажется существенной, рано или поздно будет решена человеком. Диалектический материализм не допускает философских спекуляций на основе более чем спорных научных гипотез.
Иначе обстоит дело с сообщением о Ваших разысканиях в архиве Высокой Порты, за которое я Вам весьма признателен. Жаль, что нет возможности получить фотокопию рукописи, поскольку, как известно, этот архив, подобно ватиканскому, дает разрешение на изготовление копий лишь в самых исключительных случаях. Итак, некий Агасфер служил советником при императоре Юлиане Отступнике; что ж, властители часто питали слабость к хитроумным евреям, а тех, в свою очередь, тянуло к властителям. Но неужели же Агасфер, четвертованный в 364 году, непременно должен быть идентичен торговцу обувью с Виа Долороза?
В данном случае сама постановка вопроса предполагает отрицательный ответ. Вы лучше меня знаете, что в истории имелось далеко не единственное действующее лицо по имени Агасфер, достаточно припомнить хотя бы его тезку из библейской Книги Есфирь, который уже тогда конфликтовал с иудеями. Профессор Вальтер Бельц из университета в Галле сообщил мне, что имя Агасфер является арамейской передачей персидского имени Артаксеркс, которое можно перевести примерно как «возвышенный богом» или «возлюбленный богом». Не станете же Вы утверждать, что Ваш друг Агасфер является новым воплощением древнего царя персов?
Позвольте, дорогой коллега, поправить Вас и относительно Вашего замечания насчет суперинтенданта Пауля фон Эйцена, которого Вы зачисляете в свидетели реального существования Агасфера. Я далек от того, чтобы брать под защиту столь истового лютеранина, каким был Эйцен, однако справедливости ради должен заметить, что ни в одном из его сочинений, ни в многочисленных латинских трактатах, ни в «Христианском назидании», где он пишет о предопределении и причастии, ни в собрании его проповедей нет ни малейшего намека на встречу автора с Вечным жидом; об этом нет речи и в написанной Феддерсеном «Истории церкви в Шлезвиг-Гольштейне», где Эйцену отводится немало места. Не кажется ли Вам, дорогой профессор Лейхтентрагер, что столь плодовитый сочинитель, как Эйцен, который к тому же почти каждое воскресенье выступал с очередной проповедью, не упустил бы возможности рассказать о такой волнительной встрече, если бы она действительно состоялась, дабы извлечь из захватывающего рассказа полезный нравственный урок?
Разрешите в завершение моего непозволительно затянувшегося письма добавить, что Вы не ответили на вопрос нашего пресс-секретаря доктора В. Якша о непонятном поведении обычно падких на сенсации западных средств массовой информации, которые до сих пор обходят своим вниманием человека, якобы прожившего более двух тысяч лет. Теперь, по получении фотографии господина Агасфера, снятого перед его обувным магазином, мне хотелось бы расширить этот вопрос. Почему сам господин Агасфер не воспользуется тем фактом, что его магазин находится и сейчас на том же месте по пути на Голгофу, где когда-то он прогнал от своего порога осужденного Христа? Почти два тысячелетия один и тот же владелец одного и того же предприятия на одном и том же месте – ни одному бизнесмену любой из капиталистических стран подобная рекламная удача даже не снилась…
Глава 7
из которой явствует: если человек тверд в истинном вероучении и чурается ереси, он способен верно рассуждать даже о таких материях, в коих ничего не смыслит.
Обложившись толстенными фолиантами, Эйцен сидел за столом и тяжко вздыхал, ибо в глазах у него темнело, а премудрости отцов церкви и других ученых авторитетов роились в его голове, подобно комарам на болоте – много их, да ни единого не поймаешь.
Университетские доктора и профессора оказались столь милостивы, что ввиду близкой кончины его отца согласились экзаменовать Эйцена досрочно и вне очереди, следовательно, придется показать свое умение отличать истинное вероучение от ересей, внушаемых сатаной, и находить правильный ответ, вспоминать, когда надо, из богословских книг единственно верное слово, ибо все остальное от лукавого и ведет прямиком к ереси. Ах, сокрушался Эйцен, следовало бы мне проявлять побольше усердия, повнимательнее слушать ученых мужей на их диспутациях, но нет же, он чаще думал о Маргрит, нежели о consubstantiatio и transsubstantiatio да слишком легко поддавался на уговоры своего приятеля Лейхтентрагера выпить еще бокал вина или еще кружку пива, вместо того чтобы усвоить тонкое различие, проводимое святым Афанасием между Отцом, Сыном и Святым Духом, согласно которому один из них содеян, не сотворен и не рожден, другой не содеян, не сотворен, но рожден, а третий не содеян, не сотворен, не рожден, но исходит; вот только кто из них каков и почему?
Вздохнув в очередной раз от беспокойства и угрызений совести, он вдруг увидел, как свеча замигала, и едва почувствовал, что в комнате еще кто-то есть, как из тени тут же выступил его приятель.
«Все это тебе не поможет, – сказал Лейхтентрагер. – Что толку в ночном сидении и зубрежке? Ведь когда тебя станут спрашивать, то тут уж как повезет: либо ты знаешь ответ, либо нет, а лучше всего – болтать, что в голову взбредет, ибо вся ваша теология – это словоблудие, какая-нибудь цитата всегда найдется и выручит».
Эйцен с удовольствием прогнал бы приятеля, но тогда некому будет даже пожаловаться. «В голове у меня будто тысячи червяков копошатся, – вздохнул он. – Видно, черт подменил мне мозги».
«У черта есть дела поважнее, – сказал Лейхтентрагер. – Ладно, я тебе помогу».
«Ну да, поможешь, – проворчал Эйцен, – как тогда с Маргрит, которая с жидом убежала».
«Ты сам отказался от моих услуг, – возразил Лейхтентрагер, – иначе бы все обернулось по-другому, впрочем, и жид-то весьма силен».
«Хотел бы я знать, как ты мне поможешь, когда я предстану перед доктором Мартинусом и магистром Меланхтоном».
«А я и сам там буду», – сказал Лейхтентрагер.
«Вот утешил, И отвечать станешь вместо меня?»
«Я буду с тобой, – сказал Лейхтентрагер, – а отвечать будешь ты».
«Может, ты и умеешь гадать на картах, которые недаром зовут чертовым требником, – проговорил Эйцен, – но где тебе разобраться в богословских премудростях, если даже я в них ничего не смыслю и желал бы сейчас вознестись на небо в огненной колеснице, как пророк Илия, лишь бы не тащиться завтра в университет».
«Я знаю, о чем тебя будут спрашивать», – сказал Лейхтентрагер.
«Ну да? – усомнился Эйцен, – Вопросы держат в строгой тайне, иначе каждый захочет сдавать экзамен, а докторов станет дюжина на грош».
«Тем не менее, я знаю и готов с тобой поспорить, – проговорил Лейхтентрагер. – Если сказанное мною не подтвердится и завтра спросят тебя что-нибудь другое, тогда я на целый год стану твоим слугой я ты получишь от меня все, что ни пожелаешь».
«Даже Маргрит?»
«Даже Маргрит».
Что, если предсказание Ганса исполнится или окажется, что Лютер или Меланхтон где-то проболтались, а приятель их подслушал, не без опаски подумал Эйцен и спросил: «Чем заплачу я, если проиграю?»
«Ничем, – ответил Лейхтентрагер, – все, что мне от тебя нужно, я и так получу».
Эйцену было весьма неприятно чувствовать себя чем-то вроде глины в чужих руках и знать, что Лейхтентрагеру это хорошо известно, но сейчас ему не терпелось узнать, о чем же его завтра будут спрашивать, на экзамене, чтобы получше подготовиться.
«Тебя будут спрашивать об ангелах, – сказал Лейхтентрагер, – а уж о сем предмете мне ведомо гораздо больше, чем твоему доктору Лютеру или твоему магистру Меланхтону и веем, университетским профессорам, вместе взятым».
«Но только не мне», – застонал Эйцен; он кинулся перебирать книги на столе схватил: святого Августина в надежде найти там что-нибудь подходящее.
Однако его приятель, положив ему руку на плечо, остановил поиски: «Ну, выучишь ты за ночь всего Августина, вызубришь все девятьсот девяносто девять тысяч ангельских имен, только ведь это тебе не поможет, если завтра утром нужный ответ не придет тебе на ум. Давай лучше выпьем».
Тут Эйценом овладели сильные сомнения, и он подумал: пропаду я так и так, но если подтвердится, что доктор Мартинус и магистр Меланхтон захотят спросить меня про ангелов, то, значит, придет мне и помощь, будь то от Господа в небесах или от дьявола в преисподней. Не противясь больше, он последовал за приятелем по лестнице вниз, где в горнице их уже поджидали бутылки с красным искристым вином, отчего Эйцену сразу же померещилась Маргрит на коленях у жида и стало так горько, что он подумал – лучше бы она умерла, чем миловаться с жидом; но тут же он сам испугался своей греховной мысли.
«Выпей! – сказал Лейхтентрагер, – Выпей за всех ангелов разом».
Эйцен осушил бокал. На сердце стало легко, а дальше он уж и не замечал, как одна за другой откупоривались бутылки, пока не поник головой в забытьи на груди Лейхтентрагера.
На следующее утро с тяжелой от похмелья головою он поплелся в университет, нигде не найдя своего приятеля, обещавшего помочь; тот словно сквозь землю провалился, не было его ни дома, ни на улице. И вот Эйцен стоит в актовом зале, ему дурно и страшно, слева, справа и позади него духовные лица, члены магистрата, чиновник курфюрста с золотой цепью на шее, а также студенты и прочая публика; перед ним – господа экзаменаторы, в центре – его учитель Меланхтон и сам великий Лютер, оба в мантиях, но Эйцену они кажутся двумя палачами, которые прячут топоры под мантиями; ему почудилось, что они с укоризной разглядывают его красные, глаза, всклокоченные волосы, а магистр Меланхтон даже прикрывает лицо платочком, дабы не чувствовать винного перегара, которым дышит кандидат Паулус фон Эйцен.
«Итак, господин кандидат, вы готовы?» – вопросил декан.
«С благословенья Божьего», – сказал Эйцен и почувствовал, что все его знания мгновенно улетучились куда-то, подобно легкому ветерку; он в отчаянии огляделся по сторонам, ища если не ангела-хранителя, то по крайней мере Лейхтентрагера.
«Расскажите-ка нам, молодой человек, – проговорил доктор Мартинус,– что вам известно об ангелах и их природе».
«Значит, все-таки Лейхтентрагер оказался прав, – пронеслось в голове у Эйцена, – стало быть, он не будет мне служить целый год и с Маргрит ничего не получится». Других мыслей у него нет, и совершенно непонятно, что же говорить господам докторам и профессорам об ангелах и их природе; он начал что-то невразумительно лепетать, переминаясь с ноги на ногу, будто стоя в огне чистилища на раскаленной сковороде.
«Господин кандидат! – напомнил доктор Мартинус. – Мы хотим услышать, что вам известно об ангелах».
Эйцен готов убежать от стыда куда глаза глядят, но тут он замечает Лейхтентрагера, и внезапно в голове у кандидата происходит странное просветление, кажется, в мозгу начинают высекаться искры, откуда-то сами собою берутся нужные слова, и, возвысив голос, он произносит: «Angeli sunt spiritus finiti, субстанция их духовна, число конечно, они созданы Господом, наделены разумом и свободной волей, предназначение их состоит в усердном служении Господу. Атрибуты их таковы. Ad primum, негативные: Indivisibilitas, ибо они не собраны из частей, а представляют собой единое целое; Invisibilitas, ибо их субстанция невидима; Incorruptibilitas, ибо они не являются смертными существами; и Illocalitas, ибо они находятся всюду и нигде. Ad secndum…»
Эйцен увидел, что у доктора Мартинуса широко открылся рот, а у магистра Меланхтона округлились глаза, столь сильное впечатление произвели на них ученость и красноречие кандидата, в коего словно вселился некий дух, и он бойко продолжил перечислять. «Ad secundum – аффирмативные атрибуты, как то: Vis intellectiva, ибо они наделены разумом; Voluntatis llbertas, ибо они способны и на добро, и на зло; Facultas loquendi, ибо они часто разговаривают как с людьми, так и друг с другом; Potentia, ибо они способны творить вещи чудоподобные – Mirabilia, хотя и не способны на чудеса – Miracula; следует упомянуть их Duratio aeviterna, но не aeterna, ибо они бессмертны, но не вечны в том смысле, что были некогда созданы; и, наконец, они имеют Ubietatem definitivam – определенное местообитание, однако их отличает Agilitatera summam, ибо они с необычайной подвижностью появляются то здесь, то там».
Здесь кандидату Эйцену пришлось перевести дух, а вместе с ним и господам экзаменаторам, и представителям магистрата, и чиновнику курфюрста, поскольку все они никогда еще не слышали на экзамене такого пространного и исчерпывающего изложения предмета, чем немало обескуражены. Студенты же, которые прежде не слишком высоко ставили Эйцена, принялись от восторга топать ногами и так сильно стучать кулаками по столам, что декан заопасался за половицы и мебель. Лишь у Лейхтентрагера лицо было постным, будто ничего особенного не происходит, зато Эйцена подмывало выступать дальше, он почувствовал себя, как, видимо, некогда чувствовали себя древние пророки, которые говорили на языках незнаемых, только непонятно, кто вещал его устами, Бог или кто-то другой.
«Angeli boni sunt, qui in sapientia et sanctitate perstiterunt», проговорил он, то есть ангелы благие суть таковые, которые в мудрости и святости своей тверды, греховным соблазнам не подвержены, неизменно Богу поклоняются и милостию Его вечной живы. Часть сих ангелов благих призвана служить Господу и Христу, а другая часть печется о спасении людей. Этот вид ангелов служит благочестивым людям от рождения до кончины. Особым ангельским покровительством пользуются, как легко может убедиться всякий разумный человек, проповедники слова Божьего.
Говоря это, Эйцен многозначительно взглянул на Лютера и на своего учителя Меланхтона, после чего обратился к представителям магистрата, к чиновникам курфюрста и, возвысив голос, продолжил: «Однако эти ангелы ведут и политическую работу по упрочению государственных законов, а потому споспешествуют тем, кто исполняет волю властителей, оберегает защитников правопорядка от врагов, бунтовщиков и иных напастей». Тут, разумеется, представители магистрата и чиновники курфюрста закивали головами, забормотали одобрительные слова, многим из них показалось, что ниспосланный им свыше ангел-хранитель и впрямь стоит за плечом, нашептывая, к примеру: здесь я, господин первый секретарь.
Не удивительно, что, видя подобную реакцию, кандидат Эйцен воодушевился еще сильнее и с еще большим подъемом принялся рассказывать, как ангелы благие содействуют коммерческим делам, помогают людям добропорядочным, как они пекутся о незыблемости семейных устоев и о порядке в семье, ибо семья есть малое отражение того, чем является для людей церковь и государство. Однако in summa, в конце концов, все это есть лишь Praeparatio, приуготовление к той роли, которую предстоит сыграть ангелам на Страшном Суде, когда они станут помогать Христу выносить приговор, отделяя праведников от безбожников и ставя праведников одесную Христа, а безбожников низвергая в ад. Поэтому каждому из нас надлежит чтить ангелов, любить их, остерегаться их при совершении дурных поступков, однако возносить им молитвы не следует.
Колени у Эйцена дрожали. Собственно, для того, чтобы говорить, человеку нужны лишь губы, язык и гортань, иногда руки, но если он хочет сделать свою речь значительной, то на это уходит много сил; выступление же кандидата Эйцена было исполнено благочестия, в чем господа экзаменаторы во главе с доктором Лютером и магистром Меланхтоном, а также остальные присутствующие оказались единодушны, поэтому и большой расход сил у оратора вполне объясним. По мнению Эйцена, ему удалось достаточно успешно довести дело до Страшного Суда и почитания ангелов, однако так уж устроен мир, что рядом с каждым утверждением есть его отрицание, добро всегда соседствует со злом, поэтому необходимо изложить caput, раздел, посвященный ангелам злым, не столько ради господ ученых, которые вполне удовлетворились бы уже сказанным, сколько из-за острого чувства того, что он просто не может не сделать этого. Ища поддержки, Эйцен оглянулся, но Лейхтентрагера не увидел – перед ним были лишь напряженные лица доктора Лютера и учителя Меланхтона, застывшие в ожидании, приятеля же и след простыл; Эйцену сделалось не по себе, ибо он прекрасно знал, что сатана непременно наведается к тому, кто заведет о нем разговор.
И тут же он почувствовал кого-то поблизости, некое дыхание, не более того, а затем увидел, что сбоку на него смотрит Лейхтентрагер, и взгляд у него точно такой же, как прошлой ночью, когда он советовал болтать, что в голову взбредет, ибо вся теология, дескать, есть словоблудие. «Angeli mali sunt, qui in concreata sapientia et justitia non perseverarunt», – провозглашает Эйцен, и он никак не может понять, сам ли говорит или кто-то вещает его устами, во всяком случае, удивляется, что никто из экзаменаторов не возражает против присутствия кого-то постороннего рядом с кандидатом, ведь такое вряд ли разрешается на экзамене, а скорее всего, вовсе запрещено, но продолжает рассказывать об ангелах злых, которые, будучи наделенными мудростью и справедливостью, не остаются верны им, а по собственной воле отпадают от Бога и закона, становясь заклятыми врагами Господа и людей.
Доктор Лютер почесал щеку, лицо его выражало благорасположение; у него имелся свой опыт общения со злыми ангелами, в одного из них он запустил чернильницу, но промахнулся. У Эйцена же слова будто сами вылетают изо рта, он словно одержим каким-то духом, который заставляет его подробно перечислить, что может сделать злой ангел с праведником – наслать болезни, ослабить волю, ввести в искушение, отвратить от Бога, обмануть ложными надеждами, а также то, как поступает злой ангел с безбожником – овладевает его телом и его душой, которую он терзает и мучает еще при жизни; но особое внимание уделяют злые ангелы лицам духовным, склоняя их к ереси, подбивая смиренного клирика на непокорство, отвращая прихожан от их проповеди, короче, преследуя всех тех, кто ратует за Царство Божие.
Кандидата Эйцена чуть не затрясло от еле сдерживаемого смеха, своего ли, внутреннего ли, когда он заметил, что присутствующие пасторы прямо-таки облизываются при его словах, словно при виде вкуснейших лакомств. Поэтому ему без труда пришло в голову, что именно надобно сказать господам из магистрата и чиновникам курфюрста, ибо чем удалось потрафить одним, тем угодит и другим; он заговорил о кознях злых ангелов против властей, о том, как злые ангелы нарушают гармонию государственного устройства, поддерживают диссидентов, играют на руку врагу, давая неверные советы императорам и князьям, возбуждая в народе смуту и недовольство.
Все это звучит для чиновников и господ из магистрата сладостной музыкой, ибо авторитетный ученый подтверждает, что не они сами виновны в разного рода бедах и напастях, а легионы чертей; будь их воля, слушатели уже сейчас дали бы кандидату Эйцену высокую оценку summa cum laude. Ему же казалось, будто Лейхтентрагер вознамерился прямо-таки влезть в его шкуру, так близко придвинулся он со своим горбом и хромой ногой. Сам испугавшись своего громового голоса, кандидат Эйцен отчеканил: «Но власть злых ангелов могущественнее любой людской, поскольку исходит от Бога и поэтому лишь немногим уступает власти Господней. А князем злых ангелов служит ангел Люцифер, который восседает над нижними чинами на черном троне, объятый пламенем, а другой из их главных – Агасфер, желающий переделать мир и верующий, что это возможно, равно как возможно изменить в нем людей».
На этом он умолк. Лютер, как он заметил, обеспокоен; подобных вещей почтенному доктору слышать не хочется, еще неизвестно, откуда набрался подобных премудростей господин кандидат. Эйцену и самому стало жутко, тем более что на улице и в зале неожиданно потемнело, затем за окнами блеснула молния, грянул гром. Эйцен пал на колени. Пока Меланхтон и другие экзаменаторы возились с Эйценом, помогая ему подняться, он увидел, что приятель его куда-то исчез и он оказался один среди профессоров, докторов и остальной почтенной публики; облегченно сложив руки, будто для молитвы, он сказал своим обычным, вполне знакомым всем голосом: «Но мы с Божьей помощью будем бороться с силами зла. Христос победит сатану и падших ангелов».
Неожиданно Лютер заторопился: «Я хочу услышать его проповедь,– сказал он Меланхтону и добавил: – Говорил же я вам, магистр Филипп, что его надо приметить; он и впрямь далеко пойдет».
Глава 8
в которой Агасфер пытается спасти Равви, но тот решает идти своим путем до конца.
Я не знаю, известно ли ему, как дело пойдет дальше. Один из учеников предаст его, другой отречется, придет народ с мечами и кольями, отведет его на допрос к первосвященнику, потом будет суд, приговор, передача римлянам, распятие на кресте, а когда распятого станет мучить жажда, ему дадут уксуса, смешанного с желчью, и он умрет в страшных муках, его похоронят, но на третий день он воскреснет и некоторое время еще будет странствовать по земле, пока не вознесется к Богу и не займет место одесную Отца своего.
А что потом?
Но так далеко его мысль не заходит. Ах, реббе Йошуа, мой бедный друг, почему ты не задашься одним-единственным, самым простым, вопросом: после того, как все сказано и сделано, что изменилось?
Я стоял среди толпы и смотрел, как он въезжал в Ерушолаим, сидя на молодом ослике, его длинные худые ноги касались дорожной пыли, а многие люди подстилали под копыта ослу свои одежды. Я слышал крики «Осанна!», кто-то называл его Сыном Давидовым, просил повести за собою народ Израиля, как сам Давид, который был царем и пророком; многие бежали за ним, среди них были люди с оружием, они говорили, что настал Судный день и пришел конец их угнетению. Я видел его лицо, оно было просветленным, но лежала на нем и тень великой печали. Я знал, о чем он думает: сегодня они кричат «Осанна!», а завтра будут кричать «Распни его!». Но он не думал, что, возможно, и сам повинен в этом. Он был вроде колеса, которое ползло в колею.
Один из. учеников реббе был его земляком и звался Иудой Искариотом; учеников реббе не всегда назовешь людьми приятными, но Иуда был хуже всех и очень хитер. У него-то я и встретил Люцифера, который судачил, с Иудой о всякой всячине, о том, что деньги дешевеют, ведь если вчера какая-то вещь стоила медный грош, сегодня ее не купишь за серебряный динарий. В этом-то и беда, сказал Иуда, доходы у реббе от его молитв, предсказаний и чудес невелики, а цены на хлеб и мясо растут, учеников же двенадцать, их приходится кормить за счет общего кошелька, которым поручено заведовать ему, Иуде; а тут еще приближается Пасха – значит, понадобится и бурдюк вина.
Оставь его в покое, брат, сказал я Люциферу, тут речь, идет о Боге и об его несчастных созданиях, не лезь сюда со своими, тридцатью сребрениками.
A ты, ангелочек, растешь, сказал он мне, хочешь, стать спасителем человечества, выслуживаешься. Вообще-то этот соглядатай нам не нужен, ищейки первосвященника и без него доносят нам о каждом слове твоего реббе Йошуа; но почему не дать заработать, и этому человечку. Он повернулся к Иуде Искариоту и сказал: Мой друг считает, что я даю тебе плохой совет. Так вот – послушайся своего учителя; если он захочет сам, чтобы ты предал его, то предай, а если нет, то не надо. Твой учитель знает, чего хочет.
Иуда ушел ободренный тем, что с него сняли бремя ответственности за решение. Я выбранил Люцифера, но он лишь посмеялся: Мне важен Тот, Кто создал нас в первый день из пламени и дуновения вечности, прежде чем сотворить этот скверный мир. Кто, как не Он, указал прежний путь твоему реббе Йошуа? Кто, как не Он, предопределит дальнейший путь, которым теперь придется идти этому несчастному? Мне ли противиться Его всевышней воле? Однажды я уже попытался сделать это, но, как сам знаешь, толку было мало; Ему до сих пор не удается избавиться от тварей, созданных из грязи и воды, которым Он еще зачем-то и душу вдохнул. Чего только Он ни перепробовал. Заливал их потопом, жег пожаром, горящей серой, устраивал одну войну за другой, чтоб они перебили друг друга, но племя человеческое растет, причем каждое поколение оказывается гнуснее прежнего, а теперь появляется некто, кто должен всех спасти тем, что возьмет на себя чужие грехи и пострадает за род людской? Нечего сказать, хороша мыслишка, но и Автор не лучше. Что ж, продолжай в том же духе, Господи, пока весь этот мир не низринется в черную бездну, откуда когда-то возник. Я понимал, что надежд почти нет, но в первый день Праздника опресноков, вечером, когда приносят в жертву пасхального ягненка, я отправился на окраину города, в дом, где уже убрали лучшую комнату для вечери реббе Йошуа и его учеников.
Ждал я недолго, с наступлением сумерек все собрались к трапезе; реббе Йошуа, узнав меня, усадил рядом, наклонился ко мне и сказал: Я знаю, что время мое пришло, поэтому хорошо, что ты со мной, как и обещал. Потом он встал, снял одежду, перепоясал полотенцем чресла, влил воды в умывальник, стал предо мною на колени и омыл мои ноги, затем омыл их каждому ученику, Симон-Петр ужасно ломался при этом. Помню то странное чувство, когда моей ноги коснулась его рука; прикосновение было нежным, я же подумал, что если не вмешаюсь, то эта рука будет пробита ржавым гвоздем.
Реббе Йошуа сказал: Знаете ли, что я сделал вам? Вы называете меня Господом и Учителем, так оно и есть. Но для вас я слуга. Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что я сделал вам.
Затем он облачился в свои одежды и сел на прежнее место, я же припал к его груди, словно любимый ученик, и сказал: Равви, мне противна твоя кротость. Ведь здесь тот, кто предаст тебя, и тот, кто отречется от тебя, да и другие не лучше.
Знаю, сказал он.
Колесо не может выбрать себе колею, сказал я, но возчик, который правит быком, может ее сменить. Не считай, что судьба твоя предопределена, соберись с силами, борись. Ты же видел, как народ встречал тебя у ворот, как он шел за тобой, ты слышал, как тебя приветствовали и что тебе кричали. Если же люди увидят, что ты, будто овца, отдаешь себя на заклание, они отвернутся от тебя, и ни ты, ни я не сможем упрекнуть их за это.
Я проповедовал любовь, сказал он, любовь сильнее меча.
Но те, кто придет после тебя, сказал я, поднимут меч во имя любви, а царство, о котором ты грезишь, будет даже более жестоким, чем Римская империя, и не господин будет мыть ноги слугам, а весь народ будет стонать под пятой господина.
Но он отодвинул меня, взял хлеб, сотворил над ним молитву, разломил на части, раздал мне и другим, после чего сказал: Примите и ешьте. Сие есть тело мое. Потом он взял чашу, наполнил вином, благословил его и сказал: Пейте из нее все. Сие есть кровь моя, изливаемая за многих во искупление грехов.
Я ел и пил, понимая тщетность моих надежд, а еще я увидел, как тень печали опять легла на лицо реббе Йошуа; он сказал: Истинно говорю вам, что один из вас предаст меня.
Ученики испугались, начали перешептываться, недоумевая – ведь реббе только что причастил их к телу своему и крови своей, и вдруг такие слова. Симон-Петр подошел ко мне сзади и шепнул: Спроси его, о ком он говорит?
Я бы и сам мог сказать ему, даже назвать цену, но мне хотелось, чтобы это сделал Равви; тогда бы я понял, что он решил защищаться. Но реббе Йошуа обмакнул кусочек хлеба в чашу с подливкой из горьких трав, протянул этот кусок Иуде Искариоту и молвил: Что делаешь, делай скорее.
Так исполнились слова Люцифера, который сказал Иуде, что если учитель захочет, чтобы ты предал его, то предай; мне даже послышался смех Люцифера, хотя его не было рядом. Тогда отвернулся я от Равви, подумав: Кто сам предает себя, тому ничем не поможешь.
Сегодня же я задаюсь вопросом: Действительно ли он предал себя? Не заключается ли величие Равви в его готовности пройти свой путь до конца? Что стало бы с ним, если бы он не отринул от себя сомнения, которые я пытался ему внушить?
По окончании трапезы я сказал Иуде Искариоту, отведя его в сторонку: Один из тридцати сребреников отдай мне за то, что я промолчал, когда Симон-Петр спрашивал о тебе.
Глава 9
в которой кандидат Эйцен осознает силу слова, особенно если оно направлено против евреев.
Кто может быть счастливее человека, только что успешно сдавшего экзамены? Счастливчику кажется, что с души его свалился тяжеленный камень, ему хочется петь от радости, пусть не громко, но хотя бы про себя, он чувствует такой прилив сил, будто ему ничего не стоит вырвать с корнем дюжину деревьев, словно они были бы травинками.
Впрочем, испытывая облегчение и радость, кандидат Эйцен, без пяти минут магистр, отнюдь не позабыл, кому он всем обязан: во-первых, конечно же, Богу, от которого исходит всяческая милость, а во-вторых, причем не многим меньше, своему приятелю Лейхтентрагеру.
Что касается Бога, то Его Эйцен возблагодарил жаркой молитвой, вложив в нее все переживания до экзамена, во время него и после, а именно ужасный страх, от которого Господь в нужный момент его избавил, ощущение абсолютной пустоты в голове, которую Господь в нужный момент наполнил ученостью, и, наконец, душевное смирение, дарованное Господом, благодаря чему удалось произвести хорошее впечатление на господ профессоров и докторов, и прежде всего на высокочтимого доктора Мартинуса и магистра Меланхтона. По этому случаю Эйцен даже сочинил стишок, подражая лютеровскому стилю:
А вот с приятелем Гансом дело обстояло иначе. С одной стороны, его чудесные познания о сущности ангелов свидетельствуют, что Ганс явился орудием Божьего промысла, подобно ангелам благим, о которых он, кандидат Эйцен, так удачно все рассказал на экзамене, ибо благие ангелы per definitionem, по определению, являются посланцами, вестниками, слугами Господними и орудиями Божественного промысла; с другой стороны, Лейхтентрагер слишком мало похож на благого ангела. Чем же отблагодарить его? Деньгами? Но поясной кошель Эйцена заметно отощал, особенно после пирушки, которую пришлось устроить господам студентам, соученикам Эйцена, изнывавшим некогда на соседних скамьях, пока на улице светило солнышко и пели птички, а также господам преподавателям, читавшим курс всемирной истории или богословия; пожалуй, даже понадобится взять денег взаймы у приятеля Ганса, чтобы прикупить провианта в дорогу, ведь не обращаться же к евреям, дающим деньги под высокий процент и под залог отцовской торговли сукном и шерстью, дай Бог батюшке легкой кончины и вечного покоя.
«Послушай, Ганс, – сказал он приятелю, – Господь, думаю, остался доволен моею благодарственной молитвой и стишком в Его честь, а что желаешь ты за помощь на трудном экзамене?»
Только что пропели петухи, Лейхтентрагер протер сонные глаза, посмотрел на Эйцена, стоявшего перед ним в ночной рубахе и с голыми ногами, после чего проговорил: «Если бы душа твоя стоила дороже, чем обычная пасторская душонка, я бы, пожалуй, взял ее, но их и без того полно, а получить каждую можно дешевле тухлой рыбы в базарный день».
Поделиться книгой: