И я увидела.

На крыше двухэтажного магазина «Колбасы и окорока» вырисовывалась фигура человека — он лежал, довольно комфортно расположившись и прижимаясь к высокой прямоугольной трубе. В его руках находилось что-то длинное, и именно это что-то поблескивало.

Оптический прицел!

Я резко подскочила к Раменскому и, закрыв его своим телом, толкнула босса вперед, внутрь помещения, да так сильно, что мы упали на мраморный пол коридора, опрокинув высокую урну с длинным горлышком.

Теплый мусор посыпался нам на лица, сигарные и сигаретные окурки мешались с объедками, политыми какой-то кислой приправой.

Через сотую долю секунды после моего прыжка грянул выстрел.

Толстое стекло фасада с виноватым звоном стало рассыпаться в середине витрины, обнаруживая круглое отверстие с заостренными краями, от центра которого расползались длинные трещины — будто гигантский паук вдруг прыгнул на кафе «Нимфа».

Раменский вскочил на ноги, отплевываясь от отходов, и прижал платок ко рту.

Его слегка вырвало, и Андрей Васильевич в раздражении швырнул платок по направлению к куче мусора, образовавшейся на полу холла после нашего с боссом стремительного падения.

К шефу уже подбежал Ренат.

— Пройдите внутрь, Андрей Васильевич! — быстро проговорил он. — А то уже народ на улице собирается. Вот сюда, к директору…

Раменский злобно посмотрел на меня, как будто я в чем-то была виновата, и, схватив меня за руку, увлек за собой в глубь помещения.

— Вы что, с ума сошли?

Такого вопроса я ожидала меньше всего. Тем более от человека, которому я только что, буквально десять секунд назад, спасла жизнь.

— То есть? — ответила я вопросом на вопрос. — Вы плохо себя чувствуете?

Тут Андрей Васильевич Раменский окончательно разъярился. То ли «рыбный король» чересчур перенервничал — покушение как-никак не каждый день бывает, — то ли проявил себя как полный идиот.

Я еще не решила, какая из двух гипотез была верной, и просто слушала разглагольствования босса, стараясь не реагировать.

— Да, конечно, я все понимаю, — тараторил Раменский, брезгливо нюхая кончики пальцев. — Вы поступили как нужно. Впрочем, для этого я вас и нанимал. Работа сделана, но, как бы это помягче сказать, несколько топорно. Вы видите, во что превратился мой костюм?

Андрей Васильевич распахнул полы пиджака, испачканные китайским соусом с кусочками ананаса и налипшей на лацканы помидорной кожурой.

— Можно было бы сделать то же самое и посноровистей, поинтеллигентней как-то, — пожурил меня Раменский. — Вы же профессионал? Не слышу ответа! Профессионал вы или нет, я вас спрашиваю?

Я молчала, понимая, что в данном случае молчание — золото.

Скажи я сейчас хоть одну сотую того, что вертится у меня на языке, — Раменский окончательно выйдет из себя, да и еще вдобавок откажется платить. В худшем случае — выставит счет за костюм.

Я уже готова была развернуться и уйти, как встрял Ренат:

— Милиция, Андрей Васильевич, — проговорил он, склонившись к шефу. — Надо дать показания. Думаю, что это не займет много времени…

— Да, конечно, — спохватился Раменский. — Ах, черт, костюм! Директор где?

Оказывается, директор «Нимфы» — на мой взгляд чересчур молодой для такой должности человек — томился у дверей своего кабинета, пока босс приходил в себя в его офисе.

Когда его кликнули, он скинул с себя пиджак, рубашку и галстук и уже начал расстегивать брюки, демонстрируя готовность выручить большого человека в трудную для него минуту. На меня молодой директор не обращал никакого внимания.

Только Ренат сочувственно тронул меня за плечо — он присутствовал при том, как Раменский распекал меня, — и попросил подождать их в зале.

— Все будет путем, — заверил он меня. — Только не заводись, лады?

Я решила внять голосу разума и скоротала время за чашкой кофе — с того раза, как мы были в «Нимфе» с тетушкой, я запомнила, что здесь варят недурной «эспрессо».

Немногочисленная публика в зале была весьма возбуждена происшедшим.

Томные вертлявые девушки перешептывались со своими коротко стриженными кавалерами, которые либо удрученно качали своими бобриками, либо что-то нервно объясняли не в меру любопытным подругам.

Ренат снова мелькнул в зале и, сделав мне знак рукой, — подожди, мол, чуток, направился к столику, за которым сидел бледный, худой человек, сжимавший в своих руках нож и вилку.

Еды он, однако, не касался с тех пор, как я могла его видеть, появившись в зале. Просто сидел, застыв, как изваяние.

Касимов подошел к нему и, поздоровавшись, что-то зашептал, то показывая на треснувшее наружное стекло, то тыкая пальцем в циферблат часов.

После некоторого замешательства человек достал блокнот и, кивнув, записал туда несколько строк — очевидно, новую дату встречи с Раменским, которая сегодня сорвалась по форс-мажорным обстоятельствам. Касимов при этом держал перед худощавым календарь, с которым тот сверял дату и день недели.

Сделав запись — при этом его рука немного дрожала, — человек подозвал официанта, потребовал у него рюмку водки, быстро выпив ее одним глотком, поставил на стол и попросил принести счет.

Размер чаевых, которые гость заведения вручил склонившемуся в ожидании официанту, был явно велик, судя по вытянувшемуся от удивления лицу парня в белом пиджаке, но худощавый уже шел к выходу, нервно вертя в руке круглый номерок гардероба.

«Если Раменский не извинится передо мной, — мрачно размышляла я, пригубив пенку „эспрессо“, — уволюсь к чертовой матери».

Он извинился.

После того как милиция уехала, Андрей Васильевич снова затребовал меня в кабинет директора. Я вошла туда, готовая сказать все, что у меня накипело за то время, пока я ждала.

— Женя, — мягким голосом сказал Раменский, указав мне на стул рядом с собой, — я повел себя неправильно. Прошу меня простить.

Выдержав паузу, он не смог не пуститься в оправдательные объяснения.

— Понимаете, шоковое состояние… У разных людей по-разному… В общем, мне надо было снять напряжение… И я не нашел ничего лучшего, как наброситься на вас… Я очень сожалею… Но я тоже человек, правда? Я же ведь не из камня? Одни нервы…

Андрей Васильевич выжидательно посмотрел на меня, и в его глазах я заметила нечто новое — как бы умоляющее выражение не бросать его сейчас.

«Он допер, что покушение может повториться, — поняла я. — И не хочет, чтобы я оставила его на произвол судьбы. Что ж, это разумно».

— Мне было очень неприятно, Андрей Васильевич, — строго сказала я.

— Я компенсирую, — тут же отозвался Раменский. — Умножим сумму вашего гонорара на полтора. Устраивает? Или хотите разовое вознаграждение?

Мы коротко обсудили это предложение и сошлись на первом варианте.

В общем, господин Раменский упросил меня работать с ним и дальше.

Почему я согласилась?

Ну, во-первых, я давно присмотрела в мебельном салоне хороший итальянский гарнитур для гостиной — тетушкина мебель не обновлялась уже лет тридцать как минимум, и у меня руки чесались постепенно поменять обстановку во всей квартире.

Во-вторых…

И тут Раменский окончательно «купил» меня. После его слов я просто не могла не согласиться на предложение продолжить работу.

— Знаете, Женя, я кое-что понял, — таинственно проговорил он. — Это произошло спонтанно, во время выстрела, когда мы падали на эту дурацкую урну. Черт, до сих пор этот тошнотворный запах не выветрился… Ну да ладно. Вы знаете, оказывается, за одну секунду можно понять столько… так много…

Андрей Васильевич всплеснул руками, не в силах передать впечатления от силы своего прозрения. Его глаза блестели от возбуждения.

— Теперь я точно знаю, кто за всем этим стоит, — шепотом сказал мне он. — Завтра с утра мы не поедем в офис, а уединимся с вами где-нибудь, и я все расскажу. Мы можем теперь начать действовать…

В машине, когда мы ехали по направлению к офису, Раменский без устали повторял:

— Одна секунда, а сколько информации! Вот что такое подсознание!..

Я смотрела на него слегка иронично. Подобные прозрения у других людей кажутся несколько наивными со стороны. Хотя я прекрасно на собственном опыте знала, что это такое. Была у меня одна история…

* * *

В тот день наши тренировки в отряде «Сигма» не обещали быть чем-то из ряда вон выходящим. Обычные упражнения на ловкость, быстроту и выносливость. Немного бега, немного конных скачек с препятствиями, немного айкидо плюс ежедневные стрельбы.

После обеда настало время индивидуальных занятий. У каждой курсантки, как сейчас у ученика хорошей частной школы, был личный план занятий и куратор, который обычно «пас» двух-трех девушек.

Мой куратор в этом семестре ходил только в штатском, хотя имел чин майора. Он держался подчеркнуто демократично, как бы всем своим поведением напоминая, что между нами существуют отношения прежде всего учителя—ученика, а не командира—подчиненного.

Временами он бывал достаточно жесток, но даже и в таких случаях педагогические моменты всегда были на первом плане.

И вот мой разлюбезный куратор предлагает мне следующее задание — просидеть в окопе прикованной наручниками к трубе (ключ и наручники прилагаются, труба — вот она торчит) в полном молчании ровно сорок минут, и ни секундой больше или меньше.

Затем мне вручаются часы, я послушно прыгаю в довольно глубокий окоп, усаживаюсь в нем на корточки и приковываю себя к трубе.

Я, конечно, предполагала какой-то подвох. Нам подчас давали довольно идиотские задания, которые, как оказывалось позже, таили в себе определенную заковыку — на сообразительность, смелость или выносливость. Так оказалось и на этот раз.

Пятнадцать минут протекли довольно быстро — несмотря на отсутствие занятий, я уже научилась не скучать. Кстати, это не так-то просто дается.

Сначала ты начинаешь думать о том, как много интересных и полезных дел могла бы успеть сделать за это время, потом мысли начинают крутиться обычно в двух направлениях: либо ты на кого-то досадуешь, например на командира, который нагружает тебя дурацкими заданиями, либо припоминаешь какие-то моменты из своей жизни, преимущественно негативные. Начинаешь снова прокручивать в мозгу ситуации, думать, как надо было сказать или посмотреть в ту минуту, чтобы не получилось того, что получилось.

Причем и в первом, и в последнем случае фантазия работает как бы «на выигрыш».

То есть ты чувствуешь себя победителем и тратишь массу энергии на пустое фантазирование. И потом чувствуешь себя опустошенной, как будто к тебе приложился энергетический вампир.

Не знаю, как насчет этих самых «вампиров», но я убеждена, что большинство людей сами крадут энергию у себя же самих, а потом, как водится, ищут виноватых. Ситуация, похожая на сюжет романа Уилки Коллинза «Лунный камень», когда герой долго ищет пропавшую вещь, которую сам же вручил злодею, находясь в лунатическом сне.

Разумеется, во время обучения в «Сигме» я избавилась от этой дурной привычки. Учеба была построена таким образом, что мы не только получали определенный объем знаний, но и познавали самих себя.

Именно это мне и предстояло сделать, коротая время в окопчике. Но, как оказалось вскоре, все было построено куда более как замысловато.

Я спокойно сидела и, глядя на небо, повторяла немецкие глаголы.

Вдруг я заметила, что возле моей правой ноги раздается какое-то журчание.

Опустив глаза, я обнаружила, что по дну окопа течет ручеек, который постепенно, с каждой минутой, становится все более бурным.

Первая моя реакция была достаточно банальной — выпрыгнуть из окопа и сообщить начальству, что где-то прорвало трубу.

Но тут же я сказала себе «стоп». Ты что, Охотникова, хочешь, чтобы тебя отчитывали за то, что ты не усвоила задание?

Я так и слышала голос своего куратора, который разносит меня в пух и в прах:

— Какая труба! Какое тебе дело до того, что там льется! Тебе же было сказано — просидеть молча в одном положении сорок минут! А там пусть у тебя хоть кролики под ногами шастают, пусть хоть апельсиновый сок из трубы хлещет! Приказ есть приказ, Женя Охотникова! Ты что, забыла, что значит ПРИКАЗ?

Нет, это слово я помнила лучше, чем свое имя-отчество. Приказ действительно в «Сигме» имел прямо-таки мистическую силу: тебе говорят — ты делаешь, причем делаешь как можно лучше.

Все остальное — в том числе рефлексия по поводу приказа — от лукавого.

С одной стороны, это, конечно, воспитывало в нас уверенность в том, что начальство знает, как лучше, что, зачем и почему.

Ведь не будет же рабочий, которому поручили уложить ряд кирпичей, подробно и дотошно выяснять у своего прораба, кто будет жить в доме, который в данную минуту строится, а также уточнять, не стоит ли отдать квартиры в новом здании беженцам из Молдавии, к примеру.

Так и мы, все как одна — а в отряде «Сигма» были только девушки, — считали, что обсуждать приказы начальства как минимум дурной тон, максимум — признак неблагонадежности.

Вот я и продолжала смирно сидеть в своем окопе на корточках, пристально глядя на то, как ручеек медленно, но верно превращается в мутный грязный поток, который доходит мне уже до щиколоток.

«Черт возьми, неужели они сделали это нарочно?! — думала я. — Вот гады! И зачем я сегодня надела выстиранную накануне футболку?!»

Вскоре такие мысли меня уже не занимали. Все оказалось еще серьезнее.

Вода прибывала с каждой секундой. Теперь я уже думала о том, в каком положении я нахожусь и что мне стоит предпринять.

Так, во-первых, мне нельзя звать на помощь — ведь приказано сидеть молча.

Во-вторых, мне приказано именно сидеть. То есть оставаться в таком же положении, что и сейчас. А водичка-то уже по пояс.

Между тем до конца отмеренного срока оставалось еще двадцать минут. Я с ненавистью глядела на циферблат, видя, как тонкая секундная стрелка лениво перебирается от отметки к отметке.

Господи, да я никогда в жизни не предполагала, что секунда — это так долго!

Так, не будем поддаваться эмоциям, сказала я себе. Что у нас в-третьих?

Ах да, мне приказано сидеть ровно сорок минут. Ни больше, ни меньше.

Преподаватели «Сигмы» настаивали на том, что приказы нужно понимать буквально, что они не взяты с потолка, а тщательно продуманы с тем, чтобы исключить двусмысленные толкования.

Особо подчеркивалось, что задания формулируются таким образом, чтобы курсант мог уяснить себе все основные его составляющие.

Следовательно, вычленив три позиции — сидеть, молчать и временной отрезок, — я должна была понимать их именно так, как они были мне сообщены.