— В гости едете? Это хорошо. Я тоже люблю ездить в гости. Только меня не приглашают. Много картин… Как вы думаете, красное на голубом — это красиво?

Я не успела отреагировать, как этот странный тип, видимо, пребывавший в прекрасном настроении, продолжал:

— Мне кажется, что это вульгарно. Знаете, вам никогда не казалось, что ваша голова — чайник?

— Сам ты чайник, — пробормотала я, и мне вдруг стало жутко. А что, если этот тип и мне напророчит, что называется, скромную такую могилку с крестиком? Да еще и назовет точную дату и обстоятельства, при которых меня обеспечат вечным покоем? Я попятилась и услыхала следующее изречение:

— Просто в чайник наливают сначала одну воду, потом другую, потом третью… понимаете? Вода вообще — опасная штука. А вот обои с желтыми бабочками на красном фоне — это, по-моему, ужасно. Согласны?

Я не позволила себе окончательно влипнуть в какие-то глубинные страхи, которые взбаламучивал в моей душе этот типчик. Приблизилась к нему и, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

— Мне нужно с тобой поговорить. Кстати, а где же твоя лампа?

Последняя фраза, как оказалось, была сказана не зря: он оживился и даже заулыбался, показывая все свои зубы. Я толком не разглядела, что у него за зубы, свои или вставные, но подумала, что они, по-видимому, не знали щетки и пасты уже лет десять.

— Лампу, — повторила я.

Он попятился и сделал жест рукой, приглашающий следовать за ним в квартиру.

…Не могу сказать, что это далось мне совершенно спокойно.

Пройдя длинным темным коридором, жилец двенадцатой «нехорошей» квартиры нырнул в темный проем, оказавшийся входом в одну из комнат. Окно было завешано тяжелой занавеской, почти не пропускавшей света. Я приблизилась к хозяину, который тотчас же вцепился в закоптелую керосиновую лампу и смотрел на меня, диковато улыбаясь. Я спросила:

— Ты кто?

«Чем проще вопрос, тем быстрее до него дойдет, — подумала я. — А если он только изображает сумасшедшего или имбецила, то на любые вопросы он может отвечать… или, напротив, не отвечать».

— Ты кто? — повторила я.

Он зашевелился и шумно вздохнул. Только после того, как я в третий раз повторила свой вопрос, он облизнул губы и дал следующий ответ. Как оказалось, довольно внятный:

— Я здесь живу. Я рад, что ты пришла. Ты, наверно, не хочешь меня убить? А те люди хотели меня убить.

«Те люди, — с ошеломляющей быстротой промелькнуло в моей голове, — это, наверно, Феоктистов, который сейчас в больничке отдыхает, и Карасев!»

— Я не хочу тебя убить, — почти по слогам произнесла я, — а кто хотел тебя убить?

— Я не знаю. Они подошли ко мне, а потом кто-то подал мне руку, и меня вытащили из цветочной клумбы. Я вообще люблю, как пахнут цветы, — добавил он, совершенно отклоняясь от темы. — А ты?

— Я тоже. Значит, ты не помнишь, что произошло с тобой и с теми людьми, которые хотели тебя убить? Значит, им что-то помешало это сделать, так?

— Да. Так. То есть — нет. И вообще, я ничего не знаю, почему вы меня… ко мне… Уу-у-у… — вдруг сказал он, поднимая глаза к потолку, — вот это шик! Нет, ты посмотри, посмотри!

Я подняла глаза и увидела обшарпанный потолок, который мой собеседник, верно, видел сотни раз и едва ли всегда находил в нем какой-то особенный шик. А он продолжал нести свою ахинею:

— И люстры, и картины… Особенно мне нравится вот эта — «Рождение Венеры». Я в школе учился! — сообщил он мне с такой гордостью, с какой нормальный человек, наверное, сказал бы: «Я закончил Сорбонну». Или — МГИМО, ВГИК… По всей видимости, жилец двенадцатой квартиры объяснял мне, из каких источников ему стало известно о существовании общепризнанного мирового шедевра: картины Боттичелли «Рождение Венеры», которую он упомянул в своей «содержательной» речи.

Я попыталась спросить его еще о чем-то важном — о смерти его соседей и о том, откуда ему стали известны подробности этих смертей, но тип с лампой понес такую околесицу, что я вынуждена была отказаться от мысли выдоить из него что-либо полезное и содержательное.

Вел он себя как человек абсолютно невменяемый. Хотя проблески сознания у него встречались.

…И самое главное!!! Он с ходу сказал, что я собираюсь в гости! Нет, конечно, такое можно просто угадать, все-таки сегодня воскресенье, многие ходят в гости, однако же он сказал это так уверенно… И эти его рассуждения! «Красное на голубом»! «Рождение Венеры»! И обои с желтыми бабочками на красном — совершенно не удивлюсь, если окажется, что в загородном доме Маркаряна есть такие обои и копия именно этой картины!

Жилец корчил рожицы и смеялся. Я поняла, что «сеанс связи» закончен. И вышла из странной квартиры.

* * *

Гамлет Бабкенович был уже выбрит и полностью одет, когда я вернулась из двенадцатой квартиры. Уж конечно, ничего с ним не случилось, более того, он стал выглядеть гораздо лучше, по сравнению с тем, в каком виде я его оставила.

— Гамлет Бабкенович, — с ходу атаковала его я, — вот я хотела поинтересоваться, в вашем загородном доме или вообще на всей жилплощади, которая вам принадлежит, есть такие обои — красные с желтыми бабочками? А? Вы припомните, припомните!

Маркарян втянул голову в плечи, что явно являлось симптомом усиленных раздумий.

— Нет, — наконец сказал он. — Нет у меня таких обоев. Красные? С желтыми бабочками? А что, ничего — красиво. Надо будет такие поклеить.

Я вздохнула. У моего нового клиента, как и у многих богатых кавказцев, да и не только кавказцев, оказался дурной вкус.

— Не надо вам их клеить, — сказала я.

— Почему?

— Не надо — и все. Лучше скажите, любите ли вы картины?

— Картины?

— Ну да.

— Люблю. Особенно эти… натюрморты. В натуре, значит. Где голые бабы. — Он подозрительно посмотрел на меня и осекся.

Я не стала переубеждать его в том, что натюрморт не имеет никакого отношения к обнаженной натуре, скорее уж, к «ню». Но курс искусствоведения в мои обязанности не входит. Думаю, не имеет смысла спрашивать, есть ли у Маркаряна картина «Рождение Венеры». Едва ли он о ней знает. В отличие от его соседа, кстати. Я пошарила по комнате глазами и неожиданно для себя наткнулась на толстый альбом с надписью «Ренессанс». Я сняла его с полки под недоумевающим взглядом хозяина «Короля Лира», раскрыла и, быстро найдя нужную репродукцию, показала Маркаряну:

— Вот. Боттичелли, «Рождение Венеры». Нет ли у вас такой картины… точнее, ее копии?

Он некоторое время рассматривал шедевр итальянского художника, а потом вдруг всплеснул руками и обрадованно произнес:

— Видел! Видел я такую!

— Значит, у вас она есть?

— Да нет, зачем у меня? В клипе видел. Где Меладзе и эти три… «Виа-гра». Там еще песенка такая, сейчас ее постоянно гоняют: «А три реки впадали в океа-а-ан», — пропел он.

— Гм, — протянула я. — Клип… да.

— А ничего тут дэвушка, да, — продолжал развивать «мысль» Маркарян. — Грудь, правда, маловата. А так — ниче!

…Богиня Венера не могла и надеяться на такую «похвалу» со стороны тарасовского торговца Маркаряна!

Через час мы выехали по направлению к загородному дому Гамлета Бабкеновича. Кажется, он оттаял: мое ли присутствие, или же ясный, светлый, радостный денек придали ему оптимизма; или факт того, что у него день рождения, — но всю дорогу он был бодр, весел, обуреваем многочисленными планами, вещал что-то «в тему» и «не в тему», а под конец сообщил мне, что, помимо отмечания юбилея, пройдет также церемония освящения его нового дома, в связи с чем приглашен священник.

— Отлично! — отрывисто сказала я.

* * *

Маркарян не обманул.

Вилла армянина в самом деле заслуживала того, чтобы отпраздновать на ней славный (не особенно круглый, тридцативосьмилетний всего) юбилей одного из крупнейших бизнесменов нашего города и всего нашего региона. Не зря он ею хвастал. Такого дома, верно, не было даже у покойного Алексея Бармина, хотя банкир был и побогаче Гамлета Бабкеновича. Впрочем, дом впечатлял только по размеру, но отнюдь не по архитектурным своим достоинствам. Эти «пропилеи» представляли собой внушительнейшее сооружение, изрядно смахивающее на средневековый замок — то ли остроконечными башенками с круглыми окнами по углам здания, то ли стенами с контрфорсами и стрельчатыми окнами.

К тому же, по всей видимости, строение изначально состояло из двух корпусов разного возраста и назначения. Здание с башенками и контрфорсами, без сомнения, представляло собой типичный образчик новорусской архитектуры. В свое время, а именно, в 1998 году, такие «коробки» можно было покупать за бесценок, поскольку хозяева, опрометчиво отгрохавшие эту роскошь в расчете на лучшую жизнь, разорились в результате августовского дефолта. Надо сказать, загородный дом Маркаряна был высотой с пятиэтажку, да и габариты его были впечатляющими.

Но за этим зданием я углядела второй корпус, примыкавший к нему вплотную, и, без сомнения, постарше возрастом. Я прищурилась. Второй корпус был с прозрачной полукруглой крышей и, насколько я смогла разглядеть, чрезвычайно напомнил мне центральный городской бассейн Тарасова. Маркарян проследил направление моего взгляда и сказал:

— Ну да! Это папа прикупил. Тут была база для пловцов, еще при совке. Хорошая база, ничего не скажешь. Пятидесятиметровый бассейн — это тебе не шутка! Наверное, и в Москве мало у кого есть такие бассейны в личной собственности. Отец говорил, что сюда в семьдесят втором, что ли, заезжала сборная СССР по плаванию.

— Надеюсь, бассейн уже тогда принадлежал твоей семье? — поддела я.

— Да нет, конечно! — буркнул Маркарян. — И вообще, я в семьдесят втором году был совсем мелкий, пять лет всего.

— А меня вообще еще не было.

Маркарян покрутил головой.

— Правда, круто? — гордо взглянул он на меня. — Впечатляюще, правда?

— Лепота-то какая, — вяло выдавила я и вышла из машины. В этот момент рядом с нами припарковалась еще одна роскошная машина, точно такой же, как у Маркаряна, черный 600-й «мерс». Он подъехал довольно разухабисто, едва не чиркнув боком по блистающему боку маркаряновского авто. За ним подъехали два джипа, вероятно, с охраной.

«Нахальные друзья у Гамлета Бабкеновича, — подумала я, осознав, что только несколько сантиметров отделяли машину, на которой мы сюда приехали, от центра техобслуживания. — Ничего не скажешь…»

Возмутился и сам именинник. Верно, ему в голову пришла сходная мысль, потому что он отчаянно замахал руками. Однако тут же умерил жестикуляцию и даже расплылся в улыбке. Впрочем, я успела подметить, что улыбка его была несколько натужной.

Из подъехавшего «Мерседеса» не торопясь извлек весьма упитанные телеса высокий рыхлый мужчина лет сорока. Круглое самоуверенное лицо с двойным подбородком, модной трехдневной небритостью и сытым выражением вальяжного и снисходительного довольства жизнью типа. Именно ему делано улыбался Маркарян. Погладив нависающее над ремнем вместительное брюшко, мужчина пристально посмотрел на дом Гамлета Бабкеновича и произнес:

— Это я удачно заехал!

— Ай, спасибо, дорогой, что приехал! — кинулся к нему навстречу Гамлет Бабкенович. — Большая честь для меня, дорогой, спасибо, да!

— Ну, с днем рождения тебя, — сказал толстяк. — За мной подарок. Сейчас выгрузят из машины.

Я скептически посмотрела на цветущее лицо самодовольного господина, окинула взглядом сухощавого невысокого мужчину довольно-таки пуританского вида, стоявшего у плеча толстяка. Этот был сдержан и сконцентрирован. Не иначе — начальник охраны, подумала я. Меж тем толстяк высказал свои поздравления имениннику и пошел к парадному входу в дом; на самой верхней ступеньке широкой белоснежной лестницы стоял представительный бородатый швейцар в белоснежном же фраке и, приветствуя всех входящих поклонами, придерживал массивную трехметровую дверь.

— Хорошо живешь, дорогой, — провозгласил толстяк и прибавил куда тише, но я расслышала, — а вот долгов почему-то не платишь!

И он пошел обратно к автомобилю: верно, позабыл там что-то важное.

«Кредитор на юбилее? — подумала я. — Это интересно! Особенно в сочетании с тем, что кто-то постоянно „гасит“ друзей нашего Бабкеновича, да и на него самого замахивается. Чрезвычайно интересно!»

Мы вошли в дом. Интерьер превзошел экстерьер на целый порядок.

Даже я, привычная к роскоши моих нанимателей, вынуждена была признать, что родня Маркаряна подготовилась к его приезду изрядно. Встретили именинника музыкой грянувшего ансамбля, громкими аплодисментами и хлопаньем пробок от бутылок шампанского. Без виновника торжества за яства пока что не принимались, «разминались» легким вином.

Банкетные столы были накрыты в главном приемном зале виллы, по своему великолепию мало чем уступающему иным бальным залам прославленных исторических дворцовых комплексов. Под потолком раскинулись в вычурном хрустально-золотом великолепии огромные роскошные люстры. По краю зала шла обведенная фигурным мраморным портиком балюстрада, вдоль которой на белоснежной стене красовалось несколько картин — довольно удачных копий мировых шедевров.

Среди них я без особого уже удивления увидела и «Рождение Венеры». Еще одно совпадение. Этому парню с лампой надо в лотерею играть! Все «джек-поты» его будут!

«А роскошь тут изрядная, — подумала я, — конечно, Маркарян — крупный бизнесмен, но это по провинциальным меркам, но таким домом не побрезговал бы и столичный олигарх… какой-нибудь Абрамович или Потанин. Где деньги, Зин?»

И я продолжила тщательный осмотр помещения.

С балюстрады широкие арочные двери вели на огромный балкон с дорическими колоннами, впрочем, сработанными довольно грубо. На этом-то балконе в окружении нескольких дам в вечерних (хотя день был еще в полном разгаре) туалетах стоял… чуть не сказала — виновник торжества. Нет, не он, потому что сам Маркарян находился рядом со мной. Стояла же там его точная копия, только несколько постаревшая, с седеющими, аккуратно зачесанными назад волосами. «Отец, — подумала я. — Похож».

Маркарян-старший чем-то напоминал Вахтанга Кикабидзе, только без бороды. Выглядел он весьма представительно — высокий, широкоплечий, куда выше и осанистее сына, в идеально пригнанном по фигуре дорогом темном костюме. Разговаривая с женщинами, он время от времени оглядывался и искал кого-то взглядом.

— Где этот чертов Ашот? — наконец бросил он одному из стоящих чуть поодаль охранников, и в его голосе, несколько секунд назад бархатно-мягком, явственно прозвучало глухое раздражение. — Я же поручил ему сопроводить Пугачева, а то, не ровен час, заблудится.

— Пугачев только что подъехал. С ним и Ашот Гургенович, — почтительно доложил охранник. — А вот и ваш сын, Бабкен Борисович.

— Ага… отлично. Подъехал, значится! Вот и чудно, дорогие россияне. Ну здравствуй, здравствуй, дорогой, — широко улыбнулся Маркарян-старший сыну. — Многих лет тебе! Поздравляю, дорогой! Ну, обо всем еще успеем поговорить, поздравить тебя как следует успеем. Это кто? — повернулся он ко мне.

— Она — мой новый телохранитель, — без запинки выговорил Маркарян-младший.

— Да? А я подумал, что уж теперь вскоре и на твоей свадьбе погуляем. Жаль, ошибся. Вы действительно телохранитель? — обратился он ко мне. — А если представить себе, что я злобный киллер и хочу убить вашего подопечного… и…

Он резко вытянул перед собой руку, сжав пальцы в кулак. И кулак этот попал бы имениннику прямо в солнечное сплетение, если бы я не перехватила руку Маркаряна-старшего за запястье и крепко не сжала ее. Он поморщился и распустил губы в улыбке:

— Ну будет, будет! Верю. Хорошая у вас реакция, девушка. И хватка такая… приличная. Хотя я в свое время тоже не в последних войсках служил, да. Ладно, сын, пойдем встретим дорогих гостей. Все-таки сам Пугачев приехал — это вам, понимаешь, не Алла Борисовна!

Выдав этот набор трюизмов, Маркарян направился в дом — встречать дорогих гостей.

…Пугачев, как это несложно предположить, оказался вовсе не бешеным мужицким царем, взбунтовавшим в свое время всю Россию. И не родственником упомянутой эстрадной примадонны. Пугачев был тот самый толстяк, «мерс» которого чуть не протаранил машину Маркаряна, на которой мы прибыли в загородный дом именинника.

Именно его пошел встречать Бабкен Борисович, который вел себя как хозяин дома (чего я не могла бы сказать — согласно своим наблюдениям — о его сыне). Он столкнулся с толстяком на лестнице. Тот медленно поднимался по ступенькам, опираясь на руку сухощавого господина, который, несмотря на то что был почти на голову ниже своего босса, вероятно, отличался большой физической силой. По крайней мере, так решила я.

Да и толстяк этот не так малоподвижен, как это кажется с первого взгляда. Просто ленивый по природе человек, бережет свои силы.

Бабкен Борисович раскинул руки:

— Мое почтение, Сергей Глебович! Рад, что вы приняли предложение моего сына и приехали.

— И уже сейчас не жалею об этом, — приятным, чуть хрипловатым вальяжным голосом ответил тот. — Не так ли, Савва Николаевич?

Сухощавый господин с диковинным именем еле заметно кивнул и помог Сергею Глебовичу вскарабкаться на последнюю ступеньку.

— Прошу, господа, — проговорил Бабкен Борисович и жестом радушного хозяина указал на широко распахнутые бородатым швейцаром двери. — Надеюсь, то, что приготовили наши люди, вам понравится.

Я наклонилась к самому уху моего нового работодателя и проговорила тихо:

— Вот о существовании этого Сергея Глебовича Пугачева вы почему-то не упоминали! А совершенно напрасно, как мне кажется! И много денег вы ему должны?

Маркарян вытянул губы трубочкой. Вопрос был ему определенно неприятен.