Эта «стихийная децентрализация» получила импульс в 1997 году, когда во всех автономиях прошли всеобщие прямые выборы губернаторов и местных парламентов. Здесь также на первый взгляд кажется, что речь идет о демократической норме: региональные элиты, прежде сильно зависевшие от центра, стали по воле народа полностью легитимными, значит, их власть будет значительно сильнее и стабильнее. Но для того чтобы все это действительно соответствовало демократическим нормам, необходимо, чтобы на местах были: подлинное волеизъявление со стороны граждан, равный доступ к источникам информации, финансовая прозрачность, беспристрастность судебной власти и т. д., а поскольку всех этих условий и близко не видно почти повсеместно в субъектах федерации, сегодня можно сказать, что на политической карте России появилось несколько десятков корпоративно-олигархических режимов, которые превратили в фарс конституционные права граждан, свободные выборы, свободу печати и независимость суда. Варианты этих режимов составляют широкий спектр, в котором слабо чувствуется присутствие демократии; наоборот, преобладают режимы откровенно феодальные, режимы, которые можно определить как мафиозно-криминальные, режимы с доминированием одной религиозной конфессии, полицейские режимы. Порой их отличают смешные н забавные комбинации. В некоторых регионах проводят оригинальные эксперименты. Как, например, тот, о котором мне рассказал в начале июля 1999 года Шалва Петрович Бреус. вицегубернатор Красноярска. Александру Лебедю, избранному губернатором Красноярска, пришлось применить опыт создания Федерального бюро расследований (ФБР) в 20-е годы в США. «Понимаете. — сказал Бреус, — полиция в Америке была настолько коррумпирована, что уже была ни на что не способна. Нам здесь пришлось принять аналогичные меры. Многие местные чиновники были слишком подвержены шантажу и давлению. Нам пришлось пригласить людей со стороны, недоступных для криминалитета, поскольку они были никому ничего не должны. Естественно, мы позаботились об их защите. Я сам из Москвы. Но другого выхода не было». Блестящее описание обстановки в Красноярске в начале 1999 года. Но так было почти везде.

По числу избранных президентов Россия, несомненно, на нервом месте в мире. Каждый из них старался показать своим подданным, как он умеет ими править и насколько он независим от центральной власти, от которой «исходит самая постыдная несправедливость и беззаконие». Кроме случаев, когда нужно было договориться с президентом Ельциным — гарантом Конституции, чтобы в обмен на проявление формального уважения получить новые порции суверенитета. Именно так, как это было на встрече 21 апреля 1999 года с 19 губернаторами. Как отражается такой бесстыдный танец на идее унитарного государства, каждый в состоянии себе представить. Здесь мы видим такой регресс цивилизации, которому, на мой взгляд, нет аналогов в современном мире. Чтобы найти в истории пример подобной деградации всех государственных и экономических устоев, возврата к всеобщему варварству после крушения последних оплотов культуры и морали, необходимо, думаю, пройти сквозь века к падению и конвульсиям Римской империи. Российские демократы, составители конституции 1993 года, написанной кровью погибших в московском Белом доме (российской площади Тяньаньмэнь), которой аплодировал Запад (и, возможно, не получившей в действительности необходимого числа голосов на референдуме), те демократы, которые похвалялись тем, что они разрушили «тюрьму народов», оказались в конце концов теми, кем и были на самом деле: создателями нового азиатского деспотизма.

В российской Конституции 1993 года перечислены 6 видов федеральных субъектов, все с равными правами: республики, края, области, города федерального значения (Москва и Санкт-Петербург), автономные края и автономные области — всего 88 «автономий» (без Чечни). Модель российского федерализма, унаследованного от СССР, строится но двум различным принципам, которые придают ей совершенно неповторимый характер: по территориальному принципу (57 субъектов Федерации) и но национальному (31 субъект). Но что еще более усложняет федеративную структуру, так это наличие автономных образований, являющихся субъектами Федерации, в которые входят в качестве составных частей другие субъекты Федерации — национально-автономные. Примером может служить Тюмень (субъект Федерации как область), на территории которой находятся два автономных округа — Ханты-Мансийский и Ямало-Ненецкий, которые также являются субъектами Федерации.

Конституцией 1993 года предусматривается целый перечень законов применения федерального диктата, которые, однако, так и не применялись. В действительности, поскольку не существует действенного законодательства, именно Борис Ельцин собственной персоной и президентская администрация во время его частых «отсутствий» занимались отношениями центр — периферия, используя все широкие президентские полномочия. Следовательно, именно Ельцин персонально несет главную ответственность за настоящее положение вещей. Под его непосредственным руководством были осуществлены все этапы «федерального самоубийства», все конвульсивные уступки со стороны Москвы принципиального характера: в 1992 году (подписание федеративного договора, который устанавливал, что центральная власть располагает полномочиями, делегированными автономиями), в 1994 (когда автономии, или субъекты Федерации, добились права заключать, двусторонние соглашения с центром), в 1995–1996 годах (когда субъекты Федерации добились права прямых выборов губернаторов). С того времени центр лишился возможности влиять на внутренние дела в регионах, получилось так, что каждая автономия пыталась — и, как видим, часто небезуспешно — вырвать у него самые широкие полномочия через двусторонние соглашения с президентом. Тот, в свою очередь, строил отношения центр — периферия, исходя из своих личных властных расчетов и конъюнктурных интересов, используя также политику альянсов с тем или иным сектором исполнительной или законодательной власти. Всякий раз, когда Кремль оказывался в затруднительном положении, Ельцин прибегал к торгу с автономиями для получения взамен поддержки в борьбе с оппозицией. Так он сохранил власть ценой систематического ослабления государства.

Необходимо сделать небольшое отступление относительно бесчисленных глупостей в российской центральной печати, несомненно написанных под диктовку Кремля и его союзников и направленных против Думы — «гнезда» оппозиции «президенту-реформатору». Глупости затем перекочевали в западные средства массовой информации, привыкшие — непонятно, почему? — пользоваться версиями печати и других масс-медиа, принадлежащих олигархам. Правда, позднее, после 17 августа 1998 года, та же западная печать обвинила олигархов в построении «воровского капитализма». Но если олигархи строили криминальный капитализм, не логично ли было быть покритичнее к версиям событий, которые они преподносили через свои газеты и телеканалы? Или западные эксперты по масс-медиа не заметили, как их примитивно водили за нос российские газетные и телевизионные магнаты?

В вопросе об автономиях необходимо сказать о роли Думы, на мой взгляд, несправедливо оболганной российскими и западными комментаторами. На самом деле Дума — которая и других сферах безвластна — обладает по действующей Конституции реальными полномочиями в отношении автономий и неоднократно пыталась использовать эти полномочия. Различные законы конституционного действия были разработаны и одобрены между 1994 и 1998 годами двумя сменившими последовательно друг друга Думами (одна была избрана в 1993, другая — в 1995 г.). Но ни один из этих законов — и в этом момент истины — не был утвержден, а в некоторых случаях даже рассмотрен Советом Федерации (верхней палатой российского парламента), в одобрении которого нуждаются законы конституционного применения. Содержание законов, принятых Думой, ни в коей мере не второстепенно. Это именно те законы, которые устанавливают критерии для разделения функций между центром и республиками-областями, определяют общие принципы организации исполнительной и законодательной власти в субъектах Федерации, принципы отношений между областями и республиками, с одной стороны, и между автономными образованиями внутри них — с другой. И в конце концов определяют процедуры разрешения конфликтов между автономиями и, особенно, между автономиями и центром. Я не хочу утверждать, что все перечисленные законы безукоризненны, как с формальной стороны, так и с точки зрения их соответствия демократическим нормам. Неопытность российского законодателя очевидна. Однако в данном случае нельзя обвинять Думу в отсутствии инициативы, а также в процентрализме, поскольку во многих случаях законы не только не предлагают сохранить прерогативы центральной власти, но, напротив, направлены на построение системы элементарных правил перед лицом тотального произвола в торге президента с региональными лидерами. Причины, по которым Совет Федерации воспрепятствовал утверждению этих законов, вполне очевидны и объясняются тем, что верхняя палата состоит наполовину из президентов республик и губернаторов, наполовину из председателей местных парламентов. Как одни, так и другие из кожи лезут вон, дабы преградить путь любой системе правил, которая исходит из центра. В этом им оказывает солидную помощь лично сам президент, который постоянно пользуется одной из самых абсурдных статей конституции, составленной демократами. Дума могла бы преодолеть — на основании самой же конституции — вето Совета Федерации: достаточно вторично проголосовать простым большинством голосов за принятие отвергнутого закона. Но конституционная стадия была задумана с расчетом исключить успех и этой попытки. Законы подписывает президент. А как показывает практика, альянс «президент — Совет Федерации» срабатывал всякий раз, когда Ельцину нужна была помощь верхней палаты в борьбе против Думы.

Другими слонами, Борис Ельцин и его команда, с одной стороны, пытались непосредственно управлять отношениями с автономиями, распределяя привилегии и суверенитеты по политическим соображениям, с другой, — пользовались автономиями в своих московских политических баталиях. В результате более половины из 88 областей и республик имеют двусторонние соглашения с центром через президента, игнорируя парламент, парализованный применением вето. Полученные ими так называемые уровни суверенитета заметно отличаются друг от друга и произвольны но своей геометрии. При определении уровня широко распространен принцип «а чем мы хуже других?». Все участники торга словно поражены вирусом: те, кто получил меньше суверенитета и автономии, стремятся догнать остальных, а те, кто больше, не собираются от них отказываться.

На гребне волны ельцинского правления происходит взрыв вакханалии суверенитетов, которой, кажется, нет конца. Башкирия, Бурятия, Саха (Якутия) провозгласили себя «суверенными государствами» — только и всего (!) — и ввели эту формулу в свои конституции. Республика Коми «распространяет суверенитет на всю собственную территорию». Карелия считает себя «экономически суверенной». Башкирия и Чувашия «заключили соглашение о двустороннем сотрудничестве, в котором признается «взаимный суверенитет». Формальным внешнеполитическим актом Башкирии стало признание «суверенитета» Абхазии, которая после кровавого конфликта объявила о своей независимости от Грузии. Адыгея заявила о праве на обеспечение своей обороны и национальной безопасности, помимо, разумеется, права на собственное законотворчество. Саха (Якутия) вверяет собственному президенту полномочия на формирование республиканской армии. Северная Осетия-Алания присваивает себе право вето на решения федеральных органов по размещению у себя военных объектов, что означает: будучи пограничной территорией, она берется решать, что правильно, а что нет в оборонных мероприятиях Российской Федерации в целом.

К законодательным инициативам, которыми автономии мостят дорогу к отделению, добавляются заявления и поступки откровенно провокационные, требования разрушительного характера. Например, президент Калмыкии Кирсан Илюмжинов — звезда региональной политики с более чем сомнительной репутацией — выступает с такой угрозой, чтобы заставить Москву погасить долги пенсионерам республики: «Мы будем добиваться статуса автономного члена Федерации, в противном случае мы выходим из ее состава» (Interfax. 1998, I8 ноября). Не все заявления подобного рода следует воспринимать всерьез. Во многих случаях местные царьки стремятся просто поднять цену своей поддержки президента. Ясно, что у них нет ни сил, ни возможностей, ни серьезной заинтересованности встать на путь отделения. Но так происходит не везде, и не везде сепаратистские устремления не имеют возможности реализоваться. Например, на географической карте видно, что мусульманские республики Татарстан и Башкортостан и мусульманский Казахстан разделены лишь узкой полосой Оренбургской области. Российский же Дальний Восток может неожиданно обратиться для решения своих проблем к восточным соседям.

Претензиям на больший суверенитет нет конца. Немалая группа таких крупных регионов, как Волгоградская, Воронежская, Мурманская. Курганская. Архангельская, Саратовская области. Ростов-на-Дону, а также Ханты-Мансийский и Агинский бурятский автономные округа, заявила о праве приостанавливать на своей территории действие федеральных законов, если они противоречат местным законам. Получается, что субъекты федерации ставят собственные законодательные нормы выше норм самой Федерации. Пять республик (Адыгея, Ингушетия, Северная Осетия — Алания, Кабардино-Балкария, Дагестан), а также Тюменская область объявили своей исключительной собственностью подземные природные богатства, а некоторые — даже воздушное пространство над своей территорией. Перечислять «суверенные» глупости можно бесконечно, но, к сожалению, приходится признать, что все они воспринимаются очень серьезно самими авторами. Общее впечатление таково, что имеешь дело с поразительной незрелостью, с абсолютным культурным и юридическим примитивизмом. Это все равно, что дать ребенку заряженный пистолет. Рано или поздно он выстрелит, но неизвестно в каком направлении.

Надо сказать, что только часть «суверенных» глупостей включена в тексты двусторонних договоров, подписанных Ельциным и местными правителями. Но эта часть уже включена в систему юридических прав Российской Федерации. Процесс пошел вглубь и по некоторым признакам приобрел необратимый характер. На наших глазах происходит «растворение суверенных прав Российской Федерации через одностороннее их присвоение со стороны автономных субъектов» (Сиядулаев Н. Независимая газета — приложение «Регионы». 1998 № 3).

Нарушения федеральных законов, а также самых основных конституционных норм, среди которых права человека, стали разменной монетой в посткоммунистической и преддемократической России. На Кубани (Краснодарский край) близкий к коммунистам губернатор Николай Кондратенко своим декретом устанавливает дискриминацию языка турок-месхетинцев, проживающих в крае. В Адыгее, Кабардино-Балкарии, Ингушетии, Северной Осетии-Алании, Бурятии. Башкирии, Республике Коми, наоборот, законодательно утверждается дискриминация русского языка. В Мордовии сейчас президент, избранный 25 % избирателей республики, присвоил себе право назначать руководителей всех структур местной власти, вплоть до председателя сельсовета. Парламент, составленный из «своих» депутатов, принял решение продлить президентские, а заодно и свои полномочия до 2000 года, чтобы не тратить время попусту на новые выборы.

Кстати, подобные ситуации складываются во многих автономиях, где в штыки восприняли конституционную норму об ограничении президентского правления двумя сроками и где глумятся над законом, принятым Думой, о распространении этой нормы на выборных руководителей всех уровней. Только за 1996–1997 годы Генеральная прокуратура России опротестовала 1500 законодательных актов, принятых в субъектах Федерации. Впрочем, без каких-либо последствий, поскольку правовой механизм исполнения решений органов центральной власти отсутствует. Министерство юстиции, которое вроде бы располагает властными полномочиями, чтобы навести порядок, до сих пор не сделало ничего. Конституционный суд почти за 2 года (март 1995 — декабрь 1997) рассмотрел всего 15 дел о конституционности законодательных актов субъектов Федерации. (Только в одном из 15 случаев рассматриваемый закон был признан соответствующим федеральной Конституции.) И что в итоге? Федерация неравноправных непокорных автономий под руководством президента, который вместо утверждения согласия занимается подстрекательством, федерация, конституционно спроектированная некомпетентной и трусливой интеллигенцией…

Глава 3

ЕВРОАЗИАТСКОЕ УРАВНЕНИЕ

То, каким образом будет распределена власть над Евразией, сыграет решающую роль в установлении глобального господства Америки и ее исторической судьбе» — мысль из эссе Збигнева Бжезинского «Геостратегия для Евразии (Foreign Affairs. 1997. № 5), которое по странному совпадению вышло как раз в то время, когда в России и во всем мире господствовала уверенность, что страна вот-вот выйдет из кризиса и сотворит самое настоящее «экономическое чудо». Те российские эксперты, кому попались на глаза пятнадцать страничек, написанных «поляком», посчитали их кто — политической провокацией, кто — очередным проявлением неодолимой ненависти к России, кто — тотальной дезинформацией относительно неизбежного триумфа капиталистической реформы, организованной Гайдаром — Чубайсом — Дубининым в согласии с указаниями Международного валютного фонда. Как мог человек, живущий в Америке. быть таким отсталым и несовременным, чтобы выдвигать проект, столь оскорбительный для нового партнера, только что приглашенного за стол сильных мира сего?

Виталий Третьяков, главный редактор «Независимой газеты». решил даже полностью опубликовать работу Бжезинского: пусть читатели сами увидят, каковы настроения определенной — и немалой — части американского истеблишмента. Очевидно, Третьяков хотел предостеречь читателей от соблазна считать «перевод» России в класс «цивилизованных стран» свершившимся фактом. Но большинство российских обозревателей просто пожали плечами. Пусть, мол, старые советологи американской школы говорят. что хотят: как они ничего не понимали во времена социализма, так по-прежнему и блуждают в потемках. Безразличными остались не только прозападники, которые просто не могли приравнять позицию Бжезинского к позиции Запада (как может «империя добра» думать о нас так плохо?), но и практически все национал-патриоты, включая коммунистов. Последние были убеждены, что «американские планы» ликвидации России основывались на недооценке ее стратегической неуязвимости — проявилось что-то вроде «синдрома непобедимости», выглядящего весьма своеобразно в стране (не говоря уже о конкретных людях), последние девять лет занятой только зализыванием ран после поражения. Тут проявились еще две типичные черты современной российской политологии (и российской интеллигенции в целом): историческая убежденность, что иностранцы не в состоянии понять Россию («Сибирский цирюльник» Никиты Михалкова — последний яркий тому пример), и твердокаменная уверенность, что Россия, всегда выходившая живой из страшных трагедий своей истории, не может не победить даже после катастрофы, подкосившей ее в конце XX века.

Что касается первого убеждения, можно только пожелать россиянам пересмотреть его для их же собственной пользы. Да, американская советология мало что понимала в советском и российском обществе. Но для того чтобы спровоцировать катастрофу, оказалось достаточно потрясающей неспособности самих российских элит и интеллигенции понять собственную страну. Похоже, что именно россияне — я имею в виду наших современников — затрудняются понять самих себя и свою историю. Что же касается наблюдательности иностранцев, то достаточно перечитать маркиза де Кюстина. Разумеется, он принадлежал к исключениям, но исключительной была и способность де Токвиля улавливать основные черты американского общества. Кстати, как и де Кюстин, он тоже француз. Так что вопрос не столько в том, что иностранцы в целом неспособны к пониманию России (или любой другой страны), сколько в том, чтобы отыскать то. что нужно, в океане глупостей, сказанных и произнесенных во всем мире. Полезных мыслей всегда меньше, но они могут оказаться бесценными, если только вы не думаете в глубине души, что и так во всем превосходите остальных. Как раз это и является одним из характерных проявлений чувства неполноценности российской интеллигенции. Что же до второго — твердокаменного, как я уже сказал, — убеждения в стратегической неуязвимости России, то оно — просто симптом впечатляющей культурной отсталости новых российских элит, не поспевающих за глобализацией. С самого начала кризиса (если считать таковым саму констатацию его существования и последовавшую за этим горбачевскую перестройку) они не смогли понять, что глобализация ставит каждую страну, маленькую или большую, сильную или слабую, в совершенно невиданное доселе положение. Юридические критерии национального суверенитета отходят на второй план, а возможности народа держать ответ перед самим собой, «индивидуально» по отношению к остальному миру постепенно уменьшаются и сходят на нет. Разумеется, эта схема проявляется по-разному в разных странах в зависимости от их размеров и ее развитие идет не линейно. Но, несмотря на известные эмпирические различия, тенденция носит общий характер и необратима. Никто и никогда, на каком бы континенте он ни жил, не сможет больше пренебрегать ею. (Что, однако, не означает отсутствия сопротивления и отчаянных, почти инстинктивных попыток избежать этой участи.) Не приходится сомневаться, что в нынешнем виде глобализация порождает потрясения и ведет к тяжелейшим локальным и всемирным кризисам. Необратимость и неизбежность этого процесса также не означают, что время от времени сила традиций не сможет пересилить ход событий, навязанный внешним давлением. Но уже никто не может надеяться в будущем самостоятельно решать свои внутренние противоречия.

Прошли те времена, когда Россия могла отразить нашествие Наполеона своими собственными нравственными, экономическими, организационными, технологическими, военными и географическими средствами. Прошло и время второй мировой войны, когда великая страна еще могла своим героизмом и своими промышленными и организационными возможностями изменить ход военного конфликта и выиграть его. Мы живем в эпоху реальной интеграции (читай: подчинения слабых сильному), и полагать, что богатство традиций, истории, «духовности» может пересилить глобальное силовое поле, — чистое безумие, абсолютная слепота перед лицом действительности. И россияне должны чувствоватъ себя в безопасности меньше кого бы то ни было: именно они в годы посткоммунизма, едва утратив статус второй сверхдержавы, лучше всех узнали, с какой скоростью оставленные позиции сжимаются другими. Констатируя, что названные выше убеждения продолжают превалировать среди прозападно настроенных российских политологов: испытываешь нечто близкое к потрясению. Именно эти люди первыми должны были бы осознать решающую роль внешнего давления, «помощи», экономических и политических «советов» извне. Достаточно вспомнить роль всех этих факторов в переизбрании президента Ельцина в 1996 году, не говоря уже о модели экономической реформы, избранной Россией в посткоммунистическую эпоху. О каком национальном суверенитете можно говорить? На какую энергию «русского духа» можно рассчитывать, если сами россияне (я говорю о тех, кто владеет, распоряжается информацией и распространяет ее) не способны понять, в каком мире они живут и действуют, каким уровнем свободы реально располагают? Правда, теперь кое-кто начинает замечать (с десятилетним опозданием!) расхождение целей и действительности и заявляет о своем «разочаровании», обнаружив, что идеалы российских либералов — права человека, социально ориентированная рыночная экономика, достоинство человека — вовсе не совпадают с теми, которыми на деле руководствуется Запад. «Прозревшие» — те самые люди, которые после краха коммунизма последовательно поддерживали рождение системы, оказавшейся ни демократической, ни капиталистической и основанной на самом неприкрытом воровстве и коррупции, что происходило с одобрения США и Запада. Именно эти люди, видя как день за днем исчезает всякая надежда на оздоровление, в конце концов обвинили население, народ в неприятии любых идей цивилизованного развития. А после 17 августа 1998 года, когда в Америке развернулась дискуссия на тему «почему мы проиграли в России?», они вдруг очнулись и обнаружили, что способствовали передаче страны в руки «российской элиты, состоящей из воров, хамов и безголовых людей» (Пионтковский A. The Moscow Times. 1999. 10 июня).

Процитированный мной Андрей Пионтковский — один из «разочарованных», все еще не смирившийся с тем, что его «открытия» уже были описаны одним из тех самых западных экспертов, которых недооценила российская политология. Быть может, Леон Гур — не самый блестящий американский аналитик, но следует признать, что именно он в 1997 году обошелся без использования эвфемизмов, объясняя россиянам, что с ними происходит: «Москва не может позволить себе никакой политики противостояния США или НАТО. Существуют могущественные и влиятельные силы — в особенности банковская и деловая олигархия, контролирующая больше половины российской экономики и напрямую представленная в российском правительстве, — которые решительно сопротивляются возникновению любых противоречий в отношениях между Россией и Западом. Главный мотив этих влиятельных элементов — делать деньги, а это возможно в основном через торговые связи с зарубежными странами. Расширение НАТО не угрожает их интересам, однако Россия может чрезмерно жестко на него отреагировать, а последующая возможная ее изоляция — уже угроза» (процитировано по А. Пионтковскому — см. выше). Понятно, Андрей? Это «те самые люди, которые защищают западные интересы и ценности в России». И как раз эти господа, прозываемые «олигархами», вместе со своими политическими покровителями получили похвалу, поддержку и деньги Запада. Эта команда, по которой плачет тюрьма, все больше превращается — используя определение еще одного бывшего поклонника Запада — в «режим, не представляющий Россию, ненавидимым почти всей Россией, но в то же время высоко ценимый западными руководителями, особенно администрацией президента США Билла Клинтона» (Фельгенгауэр П. The Moscow Times. 1999. 10 июня).

Вчера они были наивными, теперь раскаиваются. А если это запоздалое покаяние пришло, лишь когда игра закончилась и ничего уже не исправить? Иногда история не прощает наивности. Как в 1991 году. когда все рукоплескали распаду СССР, даже не задумываясь о его глобальных последствиях. Я не хочу сказать — и намерен это уточнить, чтобы не быть неправильно понятым, — что надо было сохранить старый СССР. Необходимо было осознать, масштаб потрясений, к которым должен привести внутри и вне страны его мгновенный распад, не сопровождавшийся мерами но предотвращению «ударной волны». Российская интеллигенция же посчитала происходившее исключительно «внутренним» событием на советском геополитическом пространстве. И этим подписала собственный автопортрет: привилегированный класс, далекий от того народа, на выражение интересов которого он претендует. Это просто скопление интеллектуальных сил, лишенное подлинного стремления к свободе (несмотря на то, что она стала его знаменем), прежде всего из-за непонимания ее сущности, незнания основ правового государства. Таким образом, интеллигенция продемонстрировала свою готовность продать свободу и право за классические тридцать серебреников, реализуя конгломерат личных амбиций за счет драмы миллионов сограждан: она показала себя элитой, полностью лишенной видения национальных интересов, готовой продаться тому. кто больше даст, неспособной на реалистичный анализ международного и стратегического положения России.

Сказанное почти полностью применимо и к отдельным секторам аппарата (центрального и периферийного) КПСС, фактически оказавшегося у власти во всех 15 республиках после краткого сезона «власти интеллектуалов», продлившегося в России с 1990 по 1991 год. С одним единственным, но существенным отличием: они-то уже были частью власти, хотя и находились в основном на ее нижнем и среднем уровнях. То обстоятельство, что местные посткоммунистические элиты во многих случаях возглавляли лидеры республиканских номенклатур, совершенно не означает, что у власти осталась и вся номенклатура. Просто эти лидеры нуждались в знамени, под сенью которого могли бы представ перед общественностью и, не имея ничего более подходящего под рукой, выбрали единственное, что было знакомо их народам. И именно этот — более или менее осознанный и добровольный, но эффективный союз между демократической интеллигенцией и средним и нижним звеном партийного аппарата — открыл дорогу олигархам, вышедшим из обеих групп.[3] А теперь, завершив это социологическое отступление, необходимое для понимания дальнейшего, вернемся к Бжезинскому который, будучи одновременно поляком и американцем, тем не менее немедленно с чрезвычайной остротой и четкостью осознает, что проблему России надо рассматривать не с «точки зрения только Европы или Азии, а как «евроазиатскую проблему» — иначе не повлиять на решение судьбы мирового господства. Вот пpимер, как по ту сторону Атлантического океана видится npo6лема России — и не только после холодной войны, но и задолго до ее окончания. Будущим российским руководителям стоило бы повнимательнее изучить его, вместо того чтобы безразлично пожимать плечами.

Вкратце два основных положения Бжезинского таковы: проблема России — евроазиатская и имеет решающее значение для мирового господства. (Продолжая чтение, полезно помнить два прилагательных, выделенных мной; они чрезвычайно важны для стратегических разработок как россиян, так и европейцев.) Напоминаю также основные этапы, указанные Бжезинским: в кратксэсрочной перспективе (около пяти лет) помешать созданию на евроазиатском пространстве враждебной США коалиции, в среднесрочной (около 20 лет) — создать «стратегически совместимых партнеров» для трансъевроазиатской системы безопасности и, наконец. в долгосрочном плане (более 20 лет) создать условия для «реального разделения политической ответственности». Только что процитированная фраза — один из редких случаев. когда автор эссе заботится о дипломатичности выражений. Ни самом деле «реальное разделение политической ответственности» означает для Бжезинского положение, при котором США командуют, а остальные — все остальные — подчиняются (лучше, если осознанно) американским приказам. Не больше и не меньше. Это не преувеличение. Сам автор несколькими строками ниже сообщает читателю, что по крайней мере а течение жизни одного поколения мы все будем обитать в «американским» мире, поскольку ни в одном из четырех основных измерений власти — «военном, экономическом, технологическом и культурном» — не существует центра, способного оспорить американское преимущество. Единственная альтернатива, согласно Бжезинскому, — «мировая анархия».

Мы еще вернемся к этому важнейшему умозаключению, чтобы высказать несколько небезосновательных сомнений в его верности. А пока что стоит детально проследить ход мыслей автора. Успех среднесрочной стратегии, предложенной Бжезинским, будет зависеть от способности США построить политику альянсов с Европой, с одной стороны, и с Китаем — с другой, это «предопределит будущую роль России». А поскольку определить будущую роль России — значит решить уравнение власти в центре Евразии, что в свою очередь откроет путь к «мировому господству», становится ясным, что российское уравнение самый важный узел, развязывание которого определит облик XXI века. В этом Збигнев Бжезинский полностью прав. И эта книга — во многом следствие признания его правоты.

Великая игра будущего развернется в центре Евразии, и политика Америки по отношению к Европе и Китаю рассматривается как линия мощного окружения евразийского центра, точнее, того политического образования, которое сегодня в нем располагается. В этом контексте Европе достается роль проводника американского влияния на Евразию, в том смысле, что любое расширение европейского влияния должно быть исключительно «экспансией американского влияния». При одном условии: европейские нации, вместе или по отдельности, останутся зависимыми от американского покровительства. Естественно, что, если потребность в защите исчезнет, понадобится найти столь же эффективную замену опасности (или же искусственно ее создать), от которой союзникам придется искать защиты. Похоже на пророчество? В свете войны против Югославии, развязанной и выигранной НАТО, такое подозрение может обидеть автора. Это не просто пророчество, это нечто большее — конкретнейшее заявление о намерениях, стратегический план действий, реализация которого уже началась. Когда дело было уже сделано, Стефен С.

Розенфельд написал в «Вашингтон Пост» с мало элегантным, но заслуженным нами, европейцами, оттенком наглости: «Теперь США нависают над Европой гораздо больше, чем когда бы то ни было раньше со времен окончания второй мировой войны (International Herald Tribune. 1999. 8 июня).

В то же время, предупреждает Бжезинский. необходимы осторожные действия, чтобы помешать Европе достичь «чрезмерной политической интеграции». В противном случае однажды она может пожелать «бросить США вызов в геополитическом соперничестве». Американского аналитика больше всего волнует, что Европа может обзавестись собственной ближневосточной политикой. Но это — лишь искажение, дань времени, когда эссе было написано и когда Ближний Восток был главной головной болью США. Вопрос стоит гораздо более широко. Что произойдет, если Европа попытается расширить свое влияние на Евразию, свое собственное влияние? Необязательно в качестве полновесной альтернативы американскому, но и не исключительно в пользу интересов США? Иными словами, что случится, если Европа начнет решать евроазиатское уравнение, исходя из собственных интересов и собственного видения будущего (если оно у нее появится)? Ответ достаточно предсказуем. Как мы знаем, идеи Бжезинского уже реализуются полным ходом, что доказывает — это не размышления ученого-одиночки, а полномасштабный план, порожденный мощными интересами и проводимый в жизнь западными — прежде всего американскими — политическими кругами. Расширение НАТО на Восток идет форсированными темпами, значительно опережая интеграцию новых государств, вышедших из-за железного занавеса, в Европейский Союз. Правда вступить в западный военный альянс гораздо проще, чем удовлетворить всем требованиям Европейского Союза. Но столь же очевидно, что движение в эту сторону полностью отвечает навязанном Европе роли «проводника» интересов Америки.

Как оценивают эту американскую политику российские элиты? В период с 1993 но 1996 год власть имущие во главе с Ельциным, — опасаясь коммунистического реванша или же просто делая вид, что они его боятся, чтобы напугать Запад и обеспечить себе условия для беспрепятственного разграбления страны, — сделали все возможное для получения не только политического, но и поенного покровительства США. Эти деятели (наиболее ярким представителем такой политики был министр иностранных дел Андреи Козырев) даже сообщили администрации Клинтона, что расширение НАТО на Восток чуть ли не желательно, поскольку коммунистам тогда придется перейти в оборону. Все случилось совсем иначе, но необходимо отдать должное Ельцину, Чубайсу, Козыреву и Гайдару — расширение НАТО на Восток не было чисто американской затеей. Мало кто тогда осознавал существование таких планов: теперь же многие кипят обидой и гневом. Поздно, в США уже господствует мнение — и Бжезинский вновь становится отличным его выразителем. — что, если российское руководство согласится с ситуацией, то хорошо; если же не согласится. то пусть пеняет на себя. Дело будет поведено так, что сопротивление обойдется России слишком дорого и в результате от него придется отказаться уже на начальном этапе. «Сотрудничество с ними (россиянами. — Д.К.) желательно, — пишет Бжезинский, — но так или иначе Америка должна ясно дать понять, каковы ее глобальные приоритеты».

Здесь снова стоит задержаться на выражениях, используемых Бжезинским. поскольку, как это часто бывает, язык выдает глубоко спрятанные желания, открывая вид на панораму, имеющую мало общего с политическим реализмом и логикой как таковой. Россию, пишет бывший госсекретарь США, следует «поощрять в свершении столь долго откладывавшегося (long delayed) постимперского выбора в пользу Европы». Слова «долго откладывавшегося» свидетельствуют о том, с каким царским нетерпением Вашингтон ждал капитуляции России. Эссе было написано в 1997 году. К тому времени минуло только шесть лет со времени распада СССР, но Бжсзинскому такой срок уже представляется «долгим откладыванием». Достаточно этой маленькой детали, чтобы измерить исторический масштаб планов Бжезинского, ненамеренного приноравливать свои темпы к невыносимой медлительности России. В его схеме капитуляция Москвы — просто одна из задач краткосрочного плана на пути к скорейшему достижению «глобальных приоритетов США».

Остается сделать единственно возможные выводы из философии, блестяще выраженной Бжезинским. Итак, если бы темпы реализации планов были правильными, т. е. реальными, то для нынешней России вообще не осталось бы никакой надежды. Быть может, другие народы и культуры смогут сопротивляться беспощадному катку глобальных приоритетов США, но сегодняшняя Россия не может выстоять в одиночку и будет сметена с лица Земли или, скорее всего, съежится до уровня Греции после краха империи Константинополя. Но остается, быть может риторический, вопрос: а что, если темпы, продиктованные Бжезинским, ошибочны? Хуже того: а что, если не только сроки, но и сама перспектива — ошибка? Если его нетерпение — не что иное. как поверхностность и невежество считающих себя всемогущими властителей? И если вся его философия на самом деле не в состоянии интерпретировать глубинную динамику движения народов и наций, не сравнимую с легковесными эпизодами текущей хроники, даже если они занимают срок жизни поколения?

Я пишу эти строки и думаю, что Фернан Бродель не мог бы родиться в Америке. И что прав Эдвард В. Сэйд, который пишет, что «США сегодня занимают в мире положение глуповатого стража, который, однако, может нанести ущерб больший, чем любая другая держава в истории» (Le Monde Diplomatique. 1999. № 6). Если это так, то Америку с ее глобальными приоритетами ждет неприятный сюрприз. Разумеется, при условии, что ее приоритеты в самом деле продиктованы «нетерпением» Вашингтона. Поскольку, что очевидно, в этом случае уже невозможно решить уравнение власти над центром Евразии по-американски. Точнее, его нельзя решить мирно. Война против Югославии показывает, что в Вашингтоне готовятся и к такому развитию событий: добиться результата любой ценой, включая войну, насилие, военное вмешательство. Разумеется, это вполне возможно, но тогда число разнообразных переменных в уравнении не только не сократится, но увеличится до бесконечности. Тогда вступит в действие «хантингтоновская» модель «столкновения цивилизаций» (clash of civilizations), которое, однако, мы знаем, может закончиться по-разному: как истреблением инков, так и неожиданным воцарением непредсказуемого имама Хомейни… Если поставить вопрос по-иному, то окажется, что он близко соприкасается с тем трехвековым спором, в ходе которого россияне и европейцы пытались определить место России в мире. Спор этот запутанный и свести его к упрощению невозможно, как нельзя упростить природу, географию, психологию или историю страны — названной однажды «миром миров» (Гефтер М.Я. Россия и Маркс// Из тех и этих лет. М. 1991) и «страной-музеем» (Stone N. La Grande Europa. 1878–1919. Roma — Bari: 1986 — цит. по кн.: Bcnvcnuti F. Sloria della Russia conteimporanea. Laterza, Roma — Bari. 1999). Дискуссия эта грешила определенными иллюзиями и непониманием сути проблемы, но ее участникам нельзя отказать в осознании исключительной сложности вопроса: невозможно спрямить дороги, которыми суждено пройти народам.

Что же касается дальновидности евроазиатской геостратегии Бжвзинского. достаточно посмотреть на его предсказания относительно европейской интеграции России. Всего лишь через два года (половина «краткосрочной перспективы») новые связи России с НАТО и Советом Россия — НАТО, созданном в Париже, уже серьезно повреждены различными факторами: бомбардировками Ирака, решение о которых было принято США и Великобританией в одностороннем порядке, и операцией в Югославии, проведенной НАТО вопреки мнению России. Заметьте, что у этих действий есть характерная общая черта: полное безразличие к международному праву и скрытое намерение унизить и свести к нулю роль ООН. Формальное принятие России в «семерку», свершившееся в Бирмингеме в 1998 году. оказалось, как и было ясно с самого начала, потемкинской деревней, построенной исключительно для того, чтобы потешить президента Ельцина. Помощь и кредиты международных финансовых организаций выделялись с благословения Вашингтона только до тех пор, пока экономическая политика Москвы отвечала американским и западным ожиданиям. После краха 17 августа 1998 года они были сокращены или заморожены. Сейчас они, может быть. и будут возобновлены в надежде, что у власти в Москве останутся преемники Ельцина. А во время войны в Югославии их откровенно использовали как средство шантажа, чтобы Россия как можно меньше противостояла НАТО. Инвестиционная политика, призванная «значительно приблизить Россию к Европе», так и не была реализована. Даже политика разоружения, но рельсам которой Россия продолжала катиться в посткоммунистические годы, стала наталкиваться на решения американских законодателей; вроде возобновления — пусть и в урезанной форме — программы противоракетной обороны в нарушение советско-американского договора по ПРО от 1972 года. Добавьте сюда американские санкции против российских институтов, обвиненных в поставке ядерных и военных технологий Ирану, и протекционистские меры против импорта российской стали. Прошло всего два года с тех пop, как Бжезинский выписал свои рецепты, а ситуация уже настолько изменилась, что их трудно представить публике как; средство для достижения согласия.

Фактов более чем достаточно, чтобы не доверять подобной геостратегии в целом. И не только и не столько из-за недостаточной культурной и исторической содержательности концепции, сколько по причине чрезвычайной опасности ее базовых предпосылок. Они вполне обоснованны и конкретны: анализ Бжезинского содержит изрядную долю реализма, позволяющего без иллюзий и сентиментальности изучать соотношение сил на игровому поле. С этой точки зрения его анализ заслуживает самого пристального внимания. Прежде всего в той его части, которая касается необходимости глобального взгляда на Евразию в целом — только в таком контексте можно правильно поставить проблему. Будущее России, как и мировое господство США в XXI веке, не может быть построено по кусочкам. Это не торт, чтобы понемногу откусывать от него. Тут надо не собирать мозаику, а действовать на основе целостного плана, в ходе реализации которого Евразия должна будет измениться: постепенно, шаг за шагом, и тем не менее синхронно и организованно. Не существует китайского или же европейского ключа к разгадке: есть только один, двухконтинентальный ключ. Кто подберет его, сможет выиграть. хотя никто не сказал, что одного его достаточно для победы. Но ясно — без этого ключа победа невозможна.

Глава 4

КАТАЛИЗАТОРЫ

До сих пор мы говорили об основных дезорганизующих факторах — как внутренних, так и внешних, — которые определяют ситуацию в России. Однако действие этих факторов, взятых и по отдельности, и в совокупности, могло быть сведено к нулю или ослаблено действием противоположных факторов, если бы не наличие по крайней мере четырех внутренних катализаторов — политического, общественного, экономического и психологического, которые характерны для России и способствуют ее распаду. Именно они — основная причина многосторонней геополитической эрозии, разъедающей Российскую Федерацию. Они возникли не вчера. Они начали проявляться в последнее двадцатилетие, а два из них заметно усилились в самое последнее время, вслед за крушением Советского Союза и Коммунистической партии.

Беспрецедентный кризис во взаимоотношениях между Москвой и национальными субъектами

Центр после краха коммунизма оказался неспособен предложить какую-то бы ни было идею национального единства. Лозунг перехода к капитализму не мог заполнить вакуум, образовавшийся после гибели мифа о советской родине. Не появились и лидеры, приемлемые повсеместно: низкий уровень культуры, коррумпированность, отсутствие моральных принципов и элементарных организационных способностей — общие характеристики российских политиков, взнесенных наверх финалом эпохи реального социализма. Центр действовал крайне нерешительно, когда возникала угроза национальной безопасности субъектов Федерации. Достаточно вспомнить осетино-ингушский кризис и постоянную напряженность в Республике Дагестан, где она может вылиться в конце концов в самую настоящую воину.

Возникает впечатление, что Москва не в состоянии пользоваться даже той формальной властью, которой располагает. Поражение в первой воине с Чечней сильно подорвало доверие к центральной власти. К тому же она оказалась не в состоянии организовать разумное налогообложение и аккумулировать денежные средства, необходимые для сбалансированного развития страны, демонстрируя тем самым полную неспособность исполнять роль посредника и арбитра в отношении передовых и отсталых регионов. И это притом, что в нынешних условиях дисбаланс регионов по уровню доходов, безработице и социальному обеспечению разителен. Яркий пример тому следующий факт: 10 регионов производят 44 % внутреннего валового продукта. И поступления в федеральный бюджет поражают своей неравноценностью: Москва дает 26 % от общей суммы, Санкт-Петербург — 3,7 %, Нижний Новгород — 2,7 % и т. д. Две трети налоговых поступлений в центр приходят из 10–12 регионов. Распределение денежных средств еще более неравномерно.

До сих пор не существует юридической базы для обеспечения основных форм экономической деятельности — таких, как владение капиталами, распоряжение природными ресурсами федерального значения, распределение налоговых полномочий между центром и автономиями. При таком положении вещей совершенно естественно, что национальные субъекты, входящие в Российскую Федерацию, и все ее автономии ищут помощь на стороне или пытаются как-то защитить себя сами или придерживают собственные природные богатства (если таковые имеются), т. е. сами решают свои проблемы. Единственное, чего пока им недостает. чтобы вообще не нуждаться в центральном правительстве. — это финансовой помощи из-за рубежа.

Однако в республиках, где большинство населения придерживается исламского вероисповедания, в помощи извне недостатка нет: Турция, реакционные и прозападные арабские режимы прямо или через посредников вступают в контакты с местными властями — не везде одинаково интенсивно, но не заметить их нельзя. «Великий Туран» — Турция, к примеру, уже давно взяла под свою опеку Татарстан, Башкортостан и значительную часть Северного Кавказа. И такую активность Турция проявляет не только в отношении российских регионов. К примеру, крымских татар Анкара тоже всячески обхаживает. В Симферополе (столице Крыма теперь он — территория Украины) имеется некий центр по культурному взаимодействию и помощи, который, помимо прочего, ежегодно отбирает десятки молодых людей для бесплатного обучения в турецких университетах.

В том же направлении, прибегая к самым различным средствам, действуют Саудовская Аравия, Афганистан, Арабские Эмираты. Прибавьте к этому еще и активность секретных служб некоторых западных держав и Израиля. Через подставных лиц, агентов влияния, через всяческие культурные центры открыто и тайно осуществляется все возрастающее давление (экономическое. правовое, юридическое) на республики и автономии с целью ослабить контроль над ними со стороны Москвы. Как уже было сказано, это относится прежде всего к Татарстану, Кабардино-Балкарии, Башкирии.

Тем временем местные законы входят все в большее противоречие с законам федеральными: русский язык систематически вытесняется или ставится в подчиненное положение по отношению к национальным языкам; так называемая «кадровая политика» (отбор, назначение, выборы администрации) производится по национальному принципу — унаследованная от советских времен, она теперь используется с обратным знаком, т. е. предполагает дискриминацию русских. А в этнически и исторически русских peгионах действуют, кроме этих. и другие катализаторы.

Роль региональной элиты

Беспомощность и одновременно коррумпированность политического центра не могла не создать благоприятную почву для проявления различных амбиций. Идея «делать по-своему», «освободиться от пут» стала как никогда популярна в посткоммунистический период. Исчезновение централизованного контроля, осуществлявшегося Коммунистической партией, — при всей его неэффективности, но тем не менее единообразного и базирующегося на общепринятых критериях, — не было компенсировано никакими другими системами регулирования. После нескольких лет неопределенности региональные лидеры поняли, что в отсутствие авторитетного центра им самим придется взять ответственность за принятие решений со всеми вытекающими отсюда последствиями, получив вместе с бременем и почет, и доход. Само собой разумеется, что региональные лидеры в подавляющем большинстве вышли из рядов местного партийного и государственного аппарата. Произошло это по вполне очевидном причине: партия с ее политической монополией осуществляла подбор номенклатурных кадров только в своих рамках или «дочерних» организаций, т. е. ленинского комсомола и профсоюзов. Когда компартия распалась, на местах остались лишь прежние кадры — в отличие от того, что произошло в Москве, где интеллигенция в массовом порядке смогла заменить (на какой-то период) коммунистический аппарат. Таким образом в регионах именно «номенклатурные люди» заняли командные посты, зачастую просто сменив таблички на дверях кабинетов. Именно они и стали осуществлять переустройство общества — с их багажом культуры, образования, профессиональной подготовки, приверженностью идеалам демократии. А поскольку все эти характеристики находились на весьма низком уровне, нетрудно себе представить, что произошло за эти годы во многих российских регионах, брошенных на произвол судьбы Москвой. Тем более, что действовали местные лидеры в условиях практического отсутствия гражданского общества и крайне низкой политической культуры населения. Они жили и действовали в стране, далеко не изжившей — а по-другому и быть не могло — наследие тоталитаризма, привыкшей покорно мириться со злоупотреблением властью, не знакомой не только с системой местного самоуправления, но даже просто хоть с какой-то административной децентрализованностью. Все это позволило старым-новым региональным лидерам почувствовать вкус к власти, фасад которой они лишь слегка подкрасили в демократические цвета, осознать свою незаменимость в теперешних обстоятельствах и почувствовать безнаказанность, несравненно более полную по сравнению с той, какой они пользовались в породившую их всех эпоху социализма.

На этой благодатной почве в конце концов вызрели семена сепаратизма и были заложены организационные основы для создания «независимых княжеств». Наиболее заметно такого рода тенденции стали проявляться в конце 90-х годов в Приморье (огромном регионе, расположенном на побережье Тихого океана и составляющем часть так называемого российского Дальнего Востока), в Сибири (где определяющую роль играет Красноярский край, не случайно выбранный генералом А. Лебедем в качестве стартовой площадки для возвращения в большую московскую политику), на Урале (в первую очередь в Свердловской области и в ее административном центре — Екатеринбурге), на Кубани (она охватывает Краснодарский край, часть Ставропольского края и Республику Адыгею, граничащую с беспокойным Северным Кавказом и потому как бы предназначенную служить полигоном для сепаратистов и централистов), в Поволжье (оно включает в себя такие русские области, как Ульяновская, Пензенская, Самарская, Волгоградская, Астраханская, а также республики: Татарстан, Башкирию, Калмыкию; здесь, учитывая близость с теми республиками, в которых наиболее отчетливо выявились сепаратистские тенденции, роль русских областей будет решающей для укрепления или ослабления федеральной власти).

Собственность как дестабилизирующий фактор

В сфере собственности наблюдается непосредственное воздействие тех центробежных сил, которые привели к распаду Советский Союз. В конце 1991 года республиканские элиты поняли, что ослабление центра дает им возможность овладеть теми богатствами, которые до той поры находились под его контролем. Следуя примеру Москвы, которая подвела юридическую базу под массовую и стремительную приватизацию общественной собственности, региональные элиты повторили на местном уровне аналогичную операцию по расхищению не только промышленности, но и земельных и подземных богатств. Именно на разделе собственности в посткоммунистический период столкнулись интересы центральных и региональных властей.

Со всех точек зрения подобное «распределение» собственности не слишком благоприятствует плавному переходу к рынку (и в этом смысле реформаторы московской мэрии были правы, выступая против него), но региональные лидеры имели резон настаивать на нем. Они искали и находили поддержку у населения, настроенного против московских «грабителей», и не зря, поскольку на самом деле последние нисколько не были заинтересованы в реформе, в переходе к рынку и их цель состояла лишь в том, чтобы завладеть всем «пирогом» — как в центре, так и на местах.

Здесь берет начало постоянное противопоставление «региональной», «республиканской» собственности и «федеральной». Спор по их поводу нашел разрешение в бесконечном множестве компромиссов, которые, как мы уже видели, исходили непосредственно от ельцинской администрации и работали на личные интересы президента. Когда дело было сделано и большинству людей в России стало ясно, что их бессовестно обманули и ограбили, периферийная элита, тоже получившая часть награбленного, испугалась, что ее призовут к ответу, и тогда ей придется либо возвращать присвоенное, либо спасаться бегством. Однако всем и каждому понятно, что упаковать чемоданы и смыться за границу куда проще из Москвы, чем, скажем, из Екатеринбурга, а надеяться на защиту все более слабеющей центральной власти — глупо. И потому многие из региональных лидеров выстроили для себя очень простую, логичную и удобную (для них, но губительную для России как государственного организма) цепочку рассуждений: не будет единого государства — не будет и государственных законов, не станет законов — исчезнет угроза юридической и уголовной ответственности; на региональном же уровне проблем нет: власть наша, и законы мы установим свои.

Моральная, физическая и духовная деградация населения

Воздействие этого катализатора невозможно оценить без учета того факта, что русские всегда были основной составляющей Российского государства. Национальный русский характер с его достоинствами и недостатками — главный ориентир для объяснения российской истории: русской революции, крушения русского «коммунистического эксперимента». Ослаблять русскую составляющую — значит подрывать на корню само существование Российского государства: совершенно очевидно, что Октябрьская революция в основном восстановила Российскую империю и границы Советского Союза почти совпали с прежними имперскими границами. Я считаю это неоспоримым историческим фактом, который к тому же определяющим образом воздействует на сознание и поведение самих русских. Констатация данного факта не имеет под собой никакой националистической подоплеки, ибо в данном случае речь идет не только о достоинствах, но и недостатках народа. (Возможно, западному читателю будут не по вкусу рассуждения такого рода, но их никак нельзя исключить из того контекста, и котором разворачивается дискуссия о будущем России.) Как было справедливо как-то замечено, «федерализм в России невозможен без справедливого учета национальных интересов русского народа, который составляет более 83 % населения».

Исторически сложившееся различие между республиками (организованными по национальному и этническому признаку) и областями, унаследованное с советских времен, постепенно усугубилось в ущерб русскому населению. Советский режим старался (опасаясь разрушить политическую мозаику) избежать монополизации власти доминирующей «русской нацией». Правда, нельзя сказать, чтобы эта политика проводилась последовательно на всем протяжении советского периода. Исключений было много и они носили трагический характер. Однако нет сомнений, что в целом Москва отодвигала на второй план интересы русских, добиваясь расположения этнических и религиозных меньшинств, проявлявших разную степень строптивости. В такой линии были свои слабости и недостатки, но ей нельзя отказать в определенной логике. (Подобная политика позволила Тито сохранять целостность Югославии в течение сорока лет.) Конец же эпохи коммунизма лишил эту политику всякого смысла, а в наследство от нес осталась дискриминация русских внутри страны, где они составляют подавляющее большинство населения.

Данные проведенных в 1996–1997 годах социологических опросов позволяют выявить потенциально взрывоопасные тенденции, порожденные такой ситуацией. Особый интерес представляют, на наш взгляд, два опроса — проводившиеся в Краснодарском крае и в Башкирии. Среди опрошенных в обоих случаях — местная элита, директора предприятий, представители национальных культурных учреждений, предприниматели, творческая и научная интеллигенция (приводимые далее данные взяты из исследования: Национальные интересы и проблемы безопасности России. М.: Фонд Горбачева. 1997).

Результаты свидетельствуют о том, что в Краснодарском крае — обширном регионе, в котором проживает приблизительно 4 млн. русских вместе с представителями 22 других национальностей (многие из них сохраняют компактное местожительство, язык и национальные традиции), происходит постепенное нарастание напряженности: более 51 % опрошенных проявляют «озабоченность» национальными отношениями в своем регионе, 27,4 % —»серьезную озабоченность». Кроме того. участники опроса отмечают острую напряженность между всем населением в целом и группами мигрантов и беженцев, появившимися после распада СССР вследствие кризисов, поразивших соседние государства — бывшие советские республики. По отношению к этому второму фактору, провоцирующему напряженность, проявляется дальнейшее расхождение в его оценках между славянским (русские. украинцы, белорусы) и «тюркским» (турки-месхетинцы, азербайджанцы, адыгейцы и т. д.) населением. Как можно видеть, проблема чрезвычайно сложная и простых решений у нее нет. Она требует исключительной дипломатической ловкости и одновременно мощной репрессивной системы. Ни того, ни другого в настоящее время нет и не предвидится.

Что касается Башкирии (или Башкортостана), то там ситуация даже более парадоксальная. Башкиры — нация, которая дала название республике и в этом смысле здесь «хозяйка». — составляют лишь 21 % от населения республики, тогда как татары 28. а русские и того больше — 39 %. Социологические исследования показывают, что башкирские лидеры открыто стремятся «установить под лозунгами национального возрождения фактическое господство титульной нации».

Аналогичные симптомы с различной интенсивностью проявляются, к примеру, и в Республиках Тыва и в Саха (Якутия). Соответствующая реакция со стороны русского этноса произойти не замедлила и в случае усиления напряженности может стать более резкой. «Ущемление прав» русских ведет к росту русского патриотизма и великорусского шовинизма, что в свою очередь вызывает ответную реакцию национальных, меньшинств — напряженность раскручивается по спирали, которой не видно конца.

Сегодня в России больше больных людей, чем было 10 лет назад, больше пьяниц и алкоголиков, больше душевнобольных, больше слепых и глухих, больше инвалидов. Смертность превышает рождаемость и среди мужчин, и среди женщин — по этим показателям Россия стала абсолютным исключением в мире 90-х годов. Ни одна страна, а уж тем более страна индустриальная с высоким уровнем грамотности, не знала такой демографической катастрофы: из-за негативного соотношения между смертностью и рождаемостью русское население уменьшается в среднем на миллион человек в год. Отрицательные показатели характерны для всего населения, но для русской его части они самые низкие. И это легко объяснимо: именно те регионы, где превалирует русское население, наиболее пострадали от так называемых ельцинских реформ. В них (по политическим причинам, о которых речь шла выше) коммунистический режим сконцентрировал большую чисть военной промышленности, технологический и интеллектуальный потенциал страны, т. е. все то. что Гайдар и его сподвижники считали ненужным, подлежащим скорейшему уничтожению. И хотя «реформы» провалились, но уничтожение прошло успешно. Последствия очевидны для всех, кто не слеп.

Кризис, разразившийся 17 августа 1998 года. наглядно продемонстрировал. как далеко зашел процесс распада, — зачастую он проявлялся в чисто автоматических, инстинктивных реакциях. В драматическом хаосе ответных мер, предпринятых областями и республиками, российские автономии выдвинули лозунги «каждый за себя», «спасайся, кто может» и реализовывали их, не дожидаясь решений Центра и порой даже не делая попыток хоть кик-то скоординировать свои действия. Достаточно привести всего несколько примеров.

Сразу после падения рубля Тульская область (губернатор — коммунист Василий Стародубцев) принимает решение о том, что цены на все товары широкого потребления в розничной торговле должны утверждаться властями; г. Калининград (губернатор Леонид Горбенко) объявляет «чрезвычайное экономическое положение», провоцируя острую полемику во всей московской прессе; г. Красноярск (губернатор Александр Лебедь) создает «группу быстрого реагирования», наделяя ее полномочиями проверять всю коммерческую деятельность с целью борьбы со спекуляцией; г. Кемерово (губернатор Аман Тулеев) начинает создавать «областной золотовалютный резерв»; в Самаре выпускаются облигации областного займа без всякого согласования с Центробанком и объявляется, что его погашение гарантируется «всем достоянием области»; г. Екатеринбург (губернатор Эдуард Россель) принимает решение установить региональную монополию на алкогольную продукцию. Десятки регионов немедленно заявляют о прекращении налоговых платежей в федеральный центр, и целая группа автономий втихую принимает те же самые меры, не заявляя об этом официально. На фоне всеобщего разброда и сумятицы выделяются всего два субъекта Федерации: Приморье (губернатор Евгений Наздратенко) и Москва (мэр Юрий Лужков). Оба их руководителя призывают избегать паники и объявляют о своей лояльности» центру. Но причины подобного поведения, внешне идущего против течения, — явно политические, явно личные и явно конъюнктурные. Наздратенко не может обойтись без поддержки Кремля и считает, что он ее заслужил, оказывая в свою очередь полную поддержку Ельцину во всех трудных ситуациях. Лужков стремится превратиться в национального лидера и метит в президентское кресло — таким образом, в его «лояльности центру» легко прочитывается заявка на всероссийскую власть, особенно когда он переходит к угрозам. Через Москву, заявляет он, проходит 50 % всего продовольственного импорта страны, и те, кто выбирает автаркию, пусть знают, что Москва может ответить блокадой. Довольно тревожное заявление. Особо тревожное с учетом того, что все основные российские торговые артерии уже давно стали ареной тотальной продовольственной войны, где царит принцип: «в нашу область пропускается все и не выпускается ничего» — по крайней мере, если не будет заплачена пошлина. Воронеж блокирует вывоз сахара и картофеля, Липецк — молока, Белгород запрещает вывоз растительного масла, Ставрополь устанавливает ценовой потолок на товары широкого потребления и налагает временный запрет на вывоз всей сельскохозяйственной продукции, Краснодар запрещает вывоз товаров «социального назначения», Самара арестует партии сахара и растительного масла, переправляемые через ее границы. Все такие меры можно было бы счесть за мелочь, за нервный срыв, объяснить растерянностью перед лицом чрезвычайных обстоятельств. Если бы только тем самым не разжигались искры, тлеющие под золой взаимных территориальных претензий, — их начинают предъявлять друг другу даже чисто русские области, вступающие в спор из-за границ, которые десятилетиями, если не веками никто таковыми не считал. А что будет, если чрезвычайные обстоятельства станут еще более чрезвычайными и из временных превратятся в постоянные?

Нарисованная нами картина весьма пестра, в некоторых аспектах противоречива, изменчива, поскольку определяется временной конъюнктурой, отношением губернаторов и президентов к жестоким московским баталиям. Очень сложно охарактеризовать положение в целом: тем не менее вырисовываются некоторые общие для целых групп субъектов федерации линии поведения, которые продиктованы объективными факторами и не зависят от произвольных решений и случайных обстоятельств. Эти объективные факторы иногда вступают в противоречие с описанными здесь тенденциями, а иногда их обостряют. С этими предварительными оговорками можно в заключение данной главы предложить разделение субъектов Федерации на четыре основные категории.

а) Добывающие.[4] Они нередко оказывали поддержку ельцинскому центру, будучи больше других заинтересованы в «экономической реформе» в той ее форме, которая проводилась в посткоммунистический период и проводится в основном до сих пор, когда главная ставка делается на экспорт первичного сырья. Местные элиты были и остаются заинтересованы в экспорте больше, чем в развитии внутреннего рынка, выступают за свободное ценообразование и за максимальную экономическую открытость в отношении Запада. Эти субъекты Федерации тяготеют к Центру, по крайней мере до тех пор. пока в Кремле господствуют соответствующие политические тенденции. В противном случае «добывающие» субъекты могут превратиться в мощный дестабилизирующий фактор.

б) Аграрные.[5] До ельцинской «реформы», т. е. вплоть до последней фазы социалистического периода, эти субъекты федерации в основном, хотя и в очень скромных рамках, сами себя обеспечивали продовольствием. По прошествии десяти лет им это удается куда хуже, но они сохранили стремление к развитию внутреннего рынка. Они — более закрытые области и республики, которые стараются увернуться от ударов, наносимых Москвой, и изолироваться даже от граничащих с ними регионов. Не случайно власть в них по большей части находится в руках коммунистов и аграриев, которые и в политическом смысле заинтересованы в возможно большей независимости от враждебного им московского Центра. Будучи в оппозиции к нему, руководители этих субъектов Федерации по причинам политико-идеологического характера не подвержены сильным центробежным тенденциям. Более того, они могут стать серьезной опорой для сохранения унитарного государства, если в центральном правительстве возобладают политические взгляды, которые им близки.

в) Иноэтнические.[6] Эти федеральные субъекты (за редким исключением) демонстрируют центробежные тенденции. Причины в первую очередь националистические и лишь во вторую-социально-экономические.

г) Урбанизированные и индустриальные.[7] К этой категории субъектов Федерации относятся регионы наиболее «русские», и именно они, как уже говорилось, больше всего пострадали от ельцинских «реформ». Естественно, что именно отсюда исходит наибольшая враждебность к Центру, чья социально-экономическая политика представляется деструктивной и противоречащей русским национальным интересам. В случае смены власти в Кремле и ее переориентации на отстаивание национальных интересов такие субъекты федерации вполне могут стать главной опорой единения. Короткий опыт правления Е. Примакова (с осени 1998 по весну 1999 года) весьма показателен: наибольшую поддержку он получил именно от этих регионов.

Глава 5

УМИРАЮЩИЙ СЕВЕР

Бывает, что судьба нации, народа зависит от какого-нибудь события в прошлом, от обычая, от генетических истоков, которые скрыты в дальнем и потайном углу. куда не хочется оглядывать или существование которого отрицается. Для России такой «тайник» — Великий Север, на первый взгляд пустынный и второстепенный, если судить по географическим признакам. Но он остается Великим во всех своих проявлениях: его бескрайние просторы простираются от Финляндии до Берингова пролива по всей верхней части России — страны, размеры которой вызывают подозрения и страх. Широкая полоса Русского Севера с негостеприимным климатом, но невероятными природными богатствами начинается от арктического Полярного круга и простирается вширь на 11 часовых поясов. Таков Великий Север.

Русский Север всегда был. несмотря на вечную мерзлоту, источником огромных надежд, сравнимых, может быть; только с утопическим стремлением построить новое общество. Новый мир на Севере строился на железобетонных сваях, чтобы дома не сгибались и не уходили в землю, как старые бревенчатые избы. Надо помнить, что само присутствие человека на севере уже поражает воображение. И беспокоит Вселенную.

Однако планы социалистического строительства не имели прямой цели преобразования Вселенной. Они предусматривали всего лишь новый порядок, в котором природа подчинена человеческому разуму. В период индустриализации советская власть построила на Севере 1400 городов и поселков: от таких больших промышленных центров, как Норильск, возведенный с нуля на границе с тундрой, до средних и мелких населенных пунктов, появлявшихся рядом с залежами полезных ископаемых, рядом с лесом нефтепромысловых вышек или фабрик первичной переработки сырья. Иногда города и поселки строились рядом со старыми поселениями коренных жителей Севера, постепенно поглощая и растворяя их. Но чаще всего преобладал принцип целесообразности развития социалистической индустрии. Об условиях для самих строителей социализма особенно не заботились. А тем временем города росли, похожие друг на друга, как детские кубики.

Эти города казались островками в море вечной мерзлоты на расстоянии в тысячи километров друг от друга, не связанные между собой ни автомобильными, ни железными дорогами, построить которые на вечной мерзлоте изначально невозможно. В каждом городе был свой аэропорт с отполированными до блеска ветром взлетно-посадочными полосами. Кому-то это нравилось, кому-то нет. Кое-кто насмехался над пролетарским Прометеем, который осваивал ледяную пустыню, похожую на лунный ландшафт, а кое-кто просто не понимал, зачем все это было сделано.

Но бесстрастная статистика говорила сама за себя. В 1991 году на Крайнем Севере жили 13 миллионов человек. Они ехали туда, движимые энтузиазмом или желанием заработать, по заданию партии или в поисках приключений. Такой сплав устремлений вряд ли с чем можно сравнить. Это нельзя сравнивать с покорением Дикого Запада в Америке: слишком большая разница в климате, в мотивации людей, в истории двух стран. Советские первопроходцы были движимы различными, может быть, даже противоречивыми устремлениями. У многих из них были личные причины, которые не отражались в партийных «характеристиках», составлявшихся для винтиков этого большого механизма. (Мы не говорим здесь о репрессиях, лагерях и принудительном труде. речь идет о тех, кто ехал на Север добровольно, в частности и на заработки.) Бывало, что людей влекло туда любопытство, или, может быть, ими двигало желание уйти из-под всесильного и повсеместного контроля партии. Кроме того, в самых отдаленных краях, вроде Колымы, оставались бывшие лагерники и их надзиратели, которые не могли уехать из привычных мест (им просто некуда было ехать) или которых навсегда приворожила к себе красота сурового края.

Освоение Севера было гигантским по размаху предприятием. Оно было настолько массовым, что даже теперь, 10 лет после крушения советской системы, население Крайнего Севера в 4 раза превышает население в подобных зарубежных районах: в Канаде, Гренландии, на Аляске. Впрочем, тогда определение «Севера» было достаточно широким: «Районы Крайнего Севера и прилегающие к ним территории». Под это определение попадали и остров Рудольфа (82° северной широты), и Курильские острова на 32° южнее. Коэффициенты заработка варьировались, хотя и приблизительно, в зависимости от продвижения на север, но они заметно отличились от аналогичных коэффициентов, принятых в капиталистических странах. «Северный коэффициент», установленный канадским географом Амденом. представляет собой довольно сложную шкалу от 0 до 1000 единиц, состоящую из 10 параметров, которые включают географические, природные и социально-экономические факторы. Например, за 0 принимается 45° северной широты, а за 100 — Северный полюс. Еще один параметр — состояние почвы: если земля не может «восстанавливаться», т. е. размораживаться хотя бы в верхних слоях, на 4 месяца в году, прибавляется еще 20 единиц, если на 3 месяца –50 единиц: максимальное число единиц (I00) прибавляется в случае почв, в которых вечная мерзлота проникла на 450 м вглубь. Другой параметр — вид растительной зоны: хвойные леса — так называемая тайга, покрывающая большую часть Сибири, где средний европеец вряд ли смог бы долго продержаться, — оцениваются в 0 единиц, тундра — в 80, а каменная пустыня, где не растет даже мох, оценивается максимально: 100 единиц. И еще: проживание в северных условиях в поселке с пятьюстами жителей оценивается в 75 единиц, но. когда число жителей не превышает 25 человек, — 90 единиц. Ученые-географы из Кольского филиала Академии наук на основании шкалы Амдена недавно рассчитали «северный коэффициент» для российского Севера. Для Архангельска он составляет 231 единицу, Якутска — 302, острова Врангеля — 800, а для Земли Франца Иосифа — 875 единиц.

В странах, которые принято называть «цивилизованными» (США и государства Европы), считается, что люди могут более-менее нормально работать при 200400 единицах по этой шкале и при условии, что они обеспечены необходимым питанием, одеждой, теплом: в районах с более суровым климатом люди работают вахтовым методом: там не строят города на вечной мерзлоте — слишком велики затраты. (В связи с этим Канада, например, никогда не стремилась построить атомный ледокол.) Советский Союз, естественно, имел не только другие критерии, но и другие потребности. И в мире никогда не было страны, которая так бы, как он, стремилась быть независимой от всего остального света. Россия унаследовала от СССР весь Крайний Север. В мире нет другой страны с такой протяженностью и с такими запасами природных ископаемых в столь труднодоступных местах.

Самая главная причина титанических усилий в освоении Севера заключается в том, что пятая часть внутреннего национального продукта Советского Союза приходилась на северные регионы. И до сих пор это так, несмотря на то, что население там сократилось до 11,9 миллиона человек (включая 158 тысяч представителей малых народностей — коренных жителей Крайнего Севера, которых нельзя причислять к переселенцам). С Крайнего Севера поступает 60 % всего энергетического экспорта России. После проведенной приватизации в частных руках оказались такие богатства, которые не снились арабским шейхам: 90 % запасов газа. 75 % нефти, 90 % олова, свыше 80 % золота и более 50 % всех рыбных ресурсов страны.

Таким образом, мы подходим к ответу на ранее поставленный вопрос. В борьбе против Запада автократичный Советский Союз стремился обеспечить свою независимость во всем. Покоренный и освоенный Великий Север имел для СССР многостороннее значение. С одной стороны — стратегическая важность для экономики, с другой — недоступность для потенциального врага, кем бы он ни был. Для достижения поставленной цели все средства были хороши, приемлема любая цена.

С точки зрения экономических понятий, которые называются «рыночными», — это чистой воды абсурд, поскольку нет смысла добывать нефть, если стоимость одного барреля в 3–4 раза выше, чем на мировом рынке. Абсурд исчезает, если представить, что страна не собирается никоим образом зависеть от мирового рынка, но он возвращается, как только тяготеющая к изоляции политико-экономико-социальная система перестает существовать. На первый взгляд в этом случае, казалось бы, достаточно «вернуться к нормальной экономике». Но что делать с теми 1400 городками и поселками —»лунными станциями», которыми так гордилась советская власть? Что делать с 13-ю миллионами людей, которые там живут и работают? Начинают планировать закрытие и переселение сотен поселков. Россия прощается с мечтой покорения Великого Севера, забывая, однако, что эта мечта родилась не в СССР — это была мечта многих поколений русских людей на протяжении последних трех веков.

Но главное — в другом: приходится констатировать, что без Великого Севера Россия, пусть без социалистической плановой экономики, с неутопической и неавтократичной экономикой, умрет. Потому что для выхода на мировые рынки нужны товары для продажи, а не только благие намерения. А страна, разрушенная руками ее собственных жителей, не имеет товаров на продажу, помимо тех, что ей достались в наследство от самой природы. И следовательно, мы возвращаемся к тому, с чего начали: освоение Cевера — важнейшнее необходимое условие для перехода России к рыночной экономике; задача настолько же важная, насколько для Советского Союза было необходимым обеспечить себе мировое господство.

Конечно же, речь идет о вещах, которые требуют разного подхода и в чем-то противоречат друг другу. Но основное различие между этими двумя устремлениями заключается в том, что второе, несмотря на всю иллюзорность, проводилось правящим классом решительно и сознательно, с фанатическим упорством (но крайней мере, на определенном историческом этапе) в достижении поставленной цели как для торжества идеалов интернационализма (без этого не удалось взять власть в свои руки), так и в национальных интересах. Современная российская правящая элита демонстрирует неспособность выработать какую-либо программу, не имеет никакой национальной идеи, которая могла бы сплотить волю народа.

Рынок — это следствие, результат длительных процессов в экономике, технологии, политике, структуре государственного управления. Он не зависит от воли одного человека или тысячи людей и не является знаменем, с которым идут на приступ крепости. Еще хуже. если люди. размахивающие им как знаменем, оказываются впоследствии заурядными мошенниками и ворами, действующими исключительно в своих личных интересах. Эти интересы так далеки от нужд собственной страны и ее народа, что их можно воспринимать только в контексте мирового финансового сообщества. Вот такие они — новые «интернационалисты», олицетворяющие единственный признак современности, или лучше сказать— стремления идти в ногу со временем, который имеет посткоммунистическая элита, рожденная в тайном браке между отбросами советского общества и низшими партийными и государственными чиновниками в самый расцвет «единомыслия» в мире финансовой глобализации. Российские олигархи отдались душой и телом идее своего личного преуспевания, совершенно пренебрегая историей и насущными проблемами своей страны. В этом они нашли полное понимание и поддержку со стороны западных проповедников новой религии — абсолютного либерализма и экономике. Случается, что в хороших семьях вырастают как нормальные дети, так и мошенники. Не все рекомендации, за которыми Анатолий Чубайс и Егор Гайдар ездили в Гарвард, оказались мудрыми и беспристрастными. 17 августа 1998 года покачало, что распахнутые двери для не ограниченной ничем конкуренции привели Россию к катастрофе. Когда я пишу эти строки, такая же, равная по своим последствиям катастрофа произойдет, если под прикрытием аргумента, что «финансировать его экономически нецелесообразно», Север будет брошен на произвол судьбы. Где-то на этот счет уже принято решение (может быть. на основании расчетов какого-нибудь калифорнийского университета), что для сокращения расходов необходимо сократить «избыточное население» в северных районах. Оно соответствует логике мультинациональных корпораций, которые для того, чтобы «остаться на рынке», выбрасывают десятки тысяч людей за ворота своих филиалов, разбросанных по всему свету. Но такая логика вряд ли приемлема, когда речь идет о таком конкретном историческом и человеческом явлении (в противном случае это неслыханное насилие). Чтобы положить конец делу, которое подходит к своему финалу, посткоммунистические правители России применили и отношении Севера тот же подход, что и их предшественники, только с обратным знаком (что было. естественно, гораздо легче). Им достаточно было перестать заботиться о Великом Севере как о чем-то, что могло пригодиться. За отсутствием других предложений подумали, что для решения проблемы достаточно прекратить снабжение. Разумеется, людям было сказано, что им окажут помощь в обустройстве на новых местах, и что Москва возьмется за организацию массового переселения «избыточного» населения. Но уже очень скоро стало ясно, что, поскольку вся Россия погрузилась в бесконечный кризис, переселяться некуда. Никто не ждал этих людей, никто не готовил для них жилье. Словом, для них не нашлось ни места, ни сочувствия, как и для 25 миллионов русских, которые неожиданно для себя оказались за пределами родины в момент, когда Ельцин — Кравчук — Шушкевич решили покончить с СССР.

Работы не было и нет не только на Крайнем Севере, поскольку вся российская экономика пошла под откос. Ждать же, что у федерального правительства, совершенно неспособного думать о национальных интересах, найдутся средства для Севера, не приходится. А поскольку прожиточный минимум на Крайнем Севере (кстати, основанный на устаревших и очень оптимистических данных) вдвое больше среднего прожиточного минимума по России, впервые за многие десятки лет возникла тяжелая проблема для населения огромных территорий: в подавляющем большинстве люди оказались на грани нищеты: на каждое рабочее место приходятся десятки претендентов. В самом лучшем положении находится Ямало-Ненецкий автономнный округ, где на каждое рабочее место очередь в 9,2 человека, так как на общем фоне он выглядит «арабским эмиратом»: на чукотских биржах труда на одно вакантное место приходятся 72 кандидата, в Корякском автономном округе — 66.

Неизбежно: те, кто может уехать, уезжают без колебаний. Но для этого надо иметь силы. Надо быть готовым к тому, что «из огня попадешь в полымя». Прежде всего уезжает молодежь. Остаются самые слабые, пенсионеры, инвалиды — те, о ком не заботится ни федеральное правительство, ни местная власть. В Магадане, на берегу Охотского моря, уже 50 % населения составляют пенсионеры. Это рекорд, к которому приближается Карелия — более 30 % населения. Такая ситуация похожа не на организованное отступленне, а на бегство с криком «спасайся, кто может». Москва просто погасила свет, выдернув шнур из розетки, и повернулась лицом в другую сторону. Куда более интересно следить за интригами в Кремле или проводить время в роскошных казино. Только в 1998 году завоз в районы Крайнего Севера товаров, продуктов и горючего сократился на 1 млн. т по сравнению с предшествующим годом. Для десятков тысяч людей это грозило холодом и голодом на протяжении долгой и суровой северной зимы. Число медицинских работников в этих районах сократилось на треть по сравнению с тем, что было 6 лет назад.

Уезжают все, кто может, пока не закрылись, как закрываются ворота заброшенного кладбища, последние авиалинии. Отменены уже почти все маршруты, связывавшие северные районы Сибири с южными. Раньше самолетом люди могли хотя бы на короткое время слетать на юг, чтобы глотнуть теплого воздуха, увидеть живые цветы, погреться на солнце, от которого не болят глаза, уставшие от яркого отраженного от льда и снега света. Но теперь из Анадыря (север Камчатки) самый короткий путь в Петропавловск, который находится на юге полуострова… через Москву. Не существует транспортного сообщения по морю. Средняя продолжительность жизни чукчей, одного из 158 коренных народностей Великого Севера, сократилась до 34 лет. Остальные народности приближаются к этому показателю. Алкоголизм и туберкулез косят всех без разбора. Русские, украинцы, белорусы, которые остались там, с тоской вспоминают времена. когда в районы Крайнего Севера поставлялось все необходимое и легко переносились 60° мороза, когда постоянно работали отопление в домах и можно было чувствовать себя надежно и защищенно. Времена, когда покорителям Крайнего Севера был везде почет и уважение, ушли безвозвратно. Великий Север умирает вместе с Россией, опережая ее.

Глава 6

РОССИЙСКАЯ ПЕРЕМЕННАЯ

И Европа, и Китай, и Япония — все они рассматриваются Америкой как орудия своей политики и никому не позволено сделать иной выбор. При таком сценарии России необходимо найти ответы на два ключевых вопроса: а) какую роль в долгосрочном плане она хочет играть в Евразии и б) какой она видит себя в международном контексте с учетом безвозвратной утраты своего статуса мировой державы?

Как это ни горько для россиян, точка отсчета находится теперь именно здесь, что наступило неизбежно — больше десяти лет они делали все возможное для разрушения собственного дома, отдаваясь в чужие руки, распродавая собственность и достоинствo. Сегодня, похоже, в России нет однозначного ответа ни на один из этих вопросов. Точнее, ответов множество и самых разнообразных. В основном они не имеют ничего общего с действительностью. Ни один из них не может пока стать сплачивающим фактором для нового правящего класса. И вряд ли ответ будет найден до тех пор, пока российские элиты не оглянутся вокруг и не станут считаться с реальным положением вещей. Без этого обязательного условия России неизбежно придется смириться и молча принять существующее — и крайне невыгодное ей — соотношение сил. Два других доминирующих региона, Европа и Китай, уже сейчас неизмеримо мощнее России в экономическом плане. Всего десять лет назад Россия далеко опережала Китай, теперь же отстает от него даже в плане общественной модернизации. В таких условиях всерьез предполагать, что Россия хоть отчасти вернет себе статус глобальной сверхдержавы — просто нереально. Бжезинский обрисовывает эту ситуацию с безапелляционной лаконичностью, отличающей всю его прозу: «Слабая российская конфедерация, состоящая из европейской России и республик Сибири и Дальнего Востока, оказалась бы в более благоприятных условиях для тесных экономических связей с соседями. Каждый из членов конфедерации сможет развивать свой локальный творческий потенциал, веками душившийся тяжелой бюрократической рукой Москвы. Децентрализованная Россия, в свою очередь, будет менее склонной возвратиться к империи» (Foreign Affairs. 1997. № 5. С. 56).

Как бы выглядела такая «слабая конфедерация»? Республика Европейской России не будет включать в себя Северный Кавказ. Ему уготовано отдельное от Москвы будущее. Возможно, подразумевается, что он неизбежно будет втянут в орбиту возрождающейся амбициозной и динамичной Турции — члена НАТО и будущего члена Европейского Союза. Даже в этом случае новая Российская Республика имела бы весьма солидную площадь — около 4 200 000 км2. Почти на 800 тыс. км2 больше, чем вся Западная Европа (за исключением Восточной Европы и Балкан). Ее население будет около 111 млн. человек. Но следует учитывать, что это огромное государство сохранит лишь минимальную часть сырьевых ресурсов нынешней Российской Федерации — в основном газ и нефть северных регионов, где затраты на добычу и транспортировку становятся все выше из-за отсутствия надлежащей инфраструктуры. По сравнению с советскими временами ситуация выглядит еще более угрожающей, если вспомнить, что все последнее десятилетие прошло под знаком постоянного вертикального падения инвестиций в эту отрасль. Кроме того, новое государство практически утратит российский контроль над каспийской нефтью — на нее станут претендовать еще четыре конкурирующие с ним (и между собой) страны: Иран, владеющий южным побережьем Каспия, а также Казахстан, Туркмения и Азербайджан, ставшие после распада СССР независимыми государствами. А в, случае потери Северного Кавказа, на Каспии появится еще один конкурент — Дагестан. Каждое из этих государств, за исключением Ирана, уже полностью подпало под покровительство США и зависит от инвестиций крупных транснациональных нефтяных компаний как в добыче, так и в транспортировке нефти. В дальнейшем мы увидим, что политика США в последние годы привела к эрозии российского влияния и на остальном Кавказе — в Грузии и в Армении, завершив в Черноморском регионе постепенное вытеснение России из Средиземноморья. Так что, несмотря на то, что предполагаемое новое европейское государство унаследует от России большую часть ее промышленного и интеллектуального потенциала, оно будет обречено десятилетиями прозябать на обочине «цивилизованной» Европы, став просто огромным рынком для ее потребительских товаров, поставщиком энергии и дешовой рабочей силы: оно будет вечно оставаться в подчиненном положении, очень напоминающем ситуацию классической неразвитой страны. Сибирская Республика, соответствующая, по мысли Бжезинского. нынешней Западной Сибири, получила бы площадь, равную 6 550 000 км2 — почти в 2 раза больше Западной Европы, и 24 млн. человек населения. Ее сырьевой потенциал значителен, промышленный же устарел, как и в европейской части, и на нем также висит бремя требующих конверсии военных предприятий. Уже в силу своих размеров и отсутствия капиталов подобное государство окажется не в состоянии справиться ни с одной из неизбежных проблем промышленной и общественной реорганизации. К тому же оно будет практически лишено собственного производства продуктов питания. А теперь взгляните на карту и посмотрите на его южных соседей: Китай и Казахстан. А южнее Казахстана лежат Узбекистан, Таджикистан, Туркмения. Киргизия, все более склоняющиеся к исламу и переживающие демографический рост. Туманная судьба их нового соседа, очевидно, будет зависеть от тех колоссальных аппетитов, которые у них разгорятся при его появлении на географических картах.

Еще более специфическим и слабым образованием стала бы новорожденная Дальневосточная Республика — огромный кусок земли (6215000 км2), население которого уже сегодня едва достигнет 8 миллионов человек. Ее богатства — уголь, золото, алмазы — способны при правильном использовании повлиять на мировую цену всех наиболее значимых природных ресурсов. Разумеется. такое государство немедленно превратится в протекторат крупных транснациональных компаний и инвестиционных банков. На юге эта территория граничит с Монголией и Китаем, а также краешком соприкасается с КНДР, на ее востоке — Япония. Излишне разъяснять, что произойдет, вернее, что уже происходит в качестве пролога к переменам, которые неотвратимо грядут в первой половине нового века. К северу от границы — 8 млн. человек населения, не владеющего капиталами и в большинстве своем готового уехать, и почти ничего не производящие промышленность и сельское хозяйство. К югу от границы — 200250 млн. китайцев, уже мирно завоевавших северные земли своими товами и динамичными предпринимательством и сельским хозяйством. Даже самое мирное и наименее склонное к экспансии правительство в Пекине бессильно будет затормозить неизбежную миграцию своего населения. В качестве примера можно привести полемику между федеральным правительством и губернатором Хабаровского края Виктором Ишаевым по поводу закона о купле-продаже земли. Губернатор считает, что, если закон будет принят, земли региона «немедленно будут скуплены гражданами КНР» и Россия «потеряет весь Дальний Восток». Тем более, что китайцы уже «заполняют пустоты, образовавшиеся с отъездом русских. С начала реформ уехало уже 800 тысяч человек, а это –10 % населения Дальнего Востока» (ИТАР-ТАСС. 1999. 6 июля). Спустя 30 лет весь азиатский пейзаж радикально изменится, независимо от того, сможет ли Россия (а сейчас это кажется крайне маловероятным) выдержать ожидающие ее внутренние и международные потрясения. Что станет со «слабо конфедеративной» Дальневосточной Республикой? Пусть читатель сам ответит на этот вопрос.

Что же до «соседей» такой «слабой конфедерации», им будут активно помогать с тем, чтобы они помешали России вновь, несмотря на ее слабость, впасть в соблазн и поддаться имперской ностальгии. На юго-западном фланге Украине позволят в среднесрочной перспективе вступить в НАТО и Европейский Союз. В то же время Беларусь, возможно, ждут наказания и дестабилизация, чтобы искоренить в ней любую надежду на полное объединение с Россией. Азербайджану, Узбекистану, Казахстану, Киргизии и Таджикистану помогут справиться одновременно с двумя задачами: сдерживать возможные российские претензии на вмешательство в их внутренние дела и не пасть жертвами исламского экстремизма. Это может быть проделано с относительно небольшими финансовыми и иного рода затратами. Учитывая низкий стартовый уровень и сельскохозяйственный или монокультурный характер экономики этих стран, нетрудно создать в них достаточно покорную и дешевую в содержании «компрадорскую» буржуазию. Такой процесс уже запущен.

Особая роль отведена трем республикам, выходящим на нефтеносное побережье Каспия, — Казахстану, Азербайджану и Туркмении. Им предстоит помешать России вернуть себе главенство на этом геополитическом пространстве. Турции также отводится важнейшее место как на кавказском и ближневосточном театре, так и по отношению к тюркоязычным республикам бывшего СССР и тюркским народностям самой России. Чтобы привлечь ее к активным действиям, необходимо прежде всего убедить европейцев кооптировать ее в ЕС, сделав новым ключевым партнером в деле сдерживания российских интересов и новым фактором контроля над попытками европейцев добиться самостоятельности относительно американских планов. Турецкие амбиции будут удовлетворены по крайней мере по двум направлениям: во-первых, гарантируя Анкаре контроль над значительной частью нефти, транспортируемой с Каспия западным потребителям: во-вторых, пресекая все попытки дальнейшей борьбы курдов за автономию. От севера Ирака будет «отрезано» курдское государство, что позволит поймать сразу трех зайцев: наказать Ирак, порадовать Турцию и удовлетворить требования курдов. Все вышеописанное — не дело отдаленного будущего, а активная, полным ходом развивающаяся политика. Ниже мы это продемонстрируем.

Сказанное касается южного фланга бывшего советского региона. На востоке положение гораздо менее сложное и с географической. и с геополитической точки зрения. Приграничных стран всего четыре — Китай, Монголия, КНДР и Япония (последняя — ближайшая к российскому региону держава, отделенная от него лишь узкой полоской моря). Из них только две играют заметную роль. Согласно американской стратегии — по крайней мере в изложении Бжезинского — Китай не станет глобальной сверхдержавой раньше чем через 20 лет, т. е. еще примерно добрых четверть века он не сможет проводить свои интересы за пределами собственного региона. За это время Америка должна успеть построить стратегию для долгосрочной «восточной оси американского присутствия в Евразии», которая, однако, не препятствовала бы желанию китайцев утвердиться в качестве главной региональной державы.

«Большой Китай» (как и «Большая Европа» на западе) не обязательно рассматривается как вступающее в противоречие с американскими стратегическими интересами государство. Лишь бы он, как и Европа, подчинялся этим интересам и разделял их. Более того, «Большой Китай» может стать важнейшим союзником в щекотливом деле сдерживания возможных российских притязаний на бывшие братские республики Средней Азии. По всем расчетам, по мере своего развития Китаю потребуется расширить энергетическую сеть и, следовательно, добиваться прямого доступа к каспийским месторождениям, что будет противоречить стратегическим интересам России. Еще «Большой Китай» полезен для сдерживания все более населенной н обладающей ядерным оружием Индии, которая по-прежнему упрямо держится за сотрудничество с Россией. И наконец, Китаю вместе с Японией будет поручено (что, впрочем, можно считать и наградой) инвестировать в безлюдные и богатейшие земли Сибирской и Дальневосточной республик. Поначалу речь, наверное, пойдет о чем-то вроде совместного японо-китайского предприятия. Впоследствии. с вероятным ростом аппетитов обеих стран, именно США возьмут на себя роль арбитра и миротворца, упрочив таким образом свое положение мирового лидера.

Эта стратегия могла бы быть выражена эффектным газетным заголовком: «Кооптировать Китай». Следует, однако, обратить внимание на немаловажную деталь картины, нарисованной Бжезинским. Европеец по происхождению, он ни словом не упоминает всю прошлую историю российско-европейских отношений, особенно в нашем агонизирующем веке. В своих расчетах он не учитывает, например, памяти о второй мировой войне и роли, сыгранной в ней Россией-победительницей. Однако, когда его внимание перемещается на азиатский плацдарм, европеец Бжезинский вдруг вспоминает прошлое: дескать. Великобритания «унизила» Китай, в то время как Америка никогда так с ним не поступала и, следовательно, может рассчитывать на симпатию, которая еще долго будет недоступна далекой европейской державе, особенно после того, как она недавно столь неохотно рассталась с Гонконгом.

Тот же критерий применяется и тогда, когда под беспощадное увеличительное стекло американских интересов попадает Япония. Бжезинский краток: «Японии не придется играть в Азии никакой роли первого плана»: как континентальная держава она «незначительна». Если уж выбирать главного союзника. — а такой выбор, без сомнения, предстоит, — то это Китай и только Китай. Не столько потому, что Пирл Харбор был японской, а не китайской выходкой, сколько из-за того, что у Японии нет — и в ближайшие годы, похоже, не будет — глобального видения мировой политики, что делает ее малоинтересной в качестве партнера и малоопасной как конкурента. А потом — и вот снова история «оправдывает» геополитические решения — невозможно забыть крайне неприятное поведение Японии во второй мировой войне по отношению к Китаю, Корее и всему азиатскому Юго-Востоку. Короче говоря, новым правителям мира придется вежливо убедить Токио не вмешиваться в большую игру. За исключением, разумеется, тех маленьких ролей, которые время от времени будет поручать ему главный режиссер.

Вот что предлагается Европе, Китаю и России. Мы уже отчасти видели, насколько достоверен такой сценарий, и еще вернемся к этой теме. Но не хватает еще одного неизвестного. Я имею в виду ислам, занимающий немалую часть юга Азии, область нестабильную н покрытую туманом. Отсутствует в схеме и Индия, которой тем не менее нашлось бы что возразить. Но в том, что касается влияния на будущее России, т. е. на решение уравнения мирового господства, «забывчивость» но отношению к тому, что произойдет в чреве бывшего СССР, в «азиатском подбрюшье», как презрительно назвал его А. Солженицын, может всерьез ослабить всю конструкцию этой стратегии. Как мы уже видели, такого рода стратегия существует не только в воображении части руководящих кругов Запада, но и в действительности. Россия, Китай и Европа не могут игнорировать ее существование, иначе они подвергаются двум угрозам: стать частью чужого плана или — в случае более или менее катастрофичного его провала — заплатить за последствия, несмотря на то, что не собирались в нем участвовать. Для России же вопрос стоит гораздо более драматично. Она подвергается центробежному давлению одновременно с двух сторон — изнутри и извне. Нейтрализовать первое теоретически возможно, но, как будет показано в настоящей работе, крайне маловероятно. Сопротивление второму зависит не от одной России и означает изменение мировой стратегии, которое пока что даже не просматривается на горизонте. В любом случае решение дилеммы «быть или не быть?» будет, несомненно, отрицательным, если Россия не сможет oтветить на два вопроса, поставленные в начале этой главы.

Глава 7

НЕЧЕРНОЗЕМЬЕ[8]

Когда не прошло еще и месяца после краха 17 августа, мне стало интересно: а что на самом деле происходит за пределами Москвы? Мне хотелось выяснить, насколько впечатления, почерпнутые в столице и от столицы, соответствуют действительности, реальному положению дел. В прежние годы (и советские. и постсоветские) мне не раз приходилось сталкиваться с тем, что сами русские, с которыми я общался, независимо от их общественного положения и политических убеждений, если таковые имелись вообще, имели зачастую весьма странное представление о собственном обществе. Полагаться на их суждения, не подвергая последние критическому анализу, было бы столь же неразумно, как пересекать море без компаса.

Я решил, что на этот раз нужно избрать что-то среднее: не слишком далеко и не слишком близко. Подальше от невыносимой болтовни состоятельных москвичей, но не настолько, чтобы погрузиться в экзотический фольклор земель, слишком отдаленных, чтобы быть принятыми за нечто «среднее», важное в той степени, в какой оно близко большой части населения. Таковы были мои, так сказать, научные намерения аккуратного исследователя. На деле же, как знают все, кто работал репортером, все делается на глаз, постепенно, шаг за шагом, полагаясь на нюх, на интуицию и на тот багаж, который всегда с тобой, даже если ты раздет догола. Глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и голова, чтобы работать ею с той степенью смирения, которая позволяет избежать применения стереотипов собственной родины ко всему, что проходит перед глазами. И тогда я подумал об электричке — пригородном поезде, отправляющемся из Москвы по рельсам, расходящимся от нее, как лучи, по столичной области и граничащими с ней регионам. Каждый день им пользуются полтора миллиона человек. Чтобы понять их настроения, нужно было сесть и поезд вместе с ними, нормальными людьми, которых газеты называют «человеком с улицы», но зачастую забывают разыскать его и спросить его мнение. Газетчики предпочитают посылать своих спецкоров к паре-другой типов в блестящих ботинках, которые встречаются в гостиницах для иностранцев или в банковских офисах в центре Москвы. Они имеют к «среднему» человеку приблизительно такое же отношение, как девушки в роскошных гостиницах к настоящим русским женщинам. Короче говоря, как Диоген, я отправлялся на поиски Человека в надежде услышать его голос, посмотреть на него живьем, на прямой контакт, который, как и подозревал, уведет меня на века назад или, быть может, к новому, сияющему будущему. Так что же выбрать? Тверь, Александров или, может быть, Петушки? Отправиться в путь с Казанского вокзала, навстречу наследникам Золотой Орды, или с Павелецкого? Или же с Белорусского? Бородино или Серпухов? Наконец палец остановился ни Калуге. Нечерноземье. Я отбыл с Киевского вокзала, откуда отправляются поезда на потерянную Украину, в надежде, что я выбрал обычное направление и обычное воскресенье, похожее на любое другое в посткризисные времена. Путешествие в глубь кризиса, который уже принадлежал не только России, но и Западу. Но пассажиры калужской электрички вряд ли об этом догадывались.

Пока я шел к вокзалу, размышляя, насколько случайным был мои выбор, я понял, что скорее всего он был продиктован на самом деле далеким воспоминанием о «калужском варианте». «Вариант чего?» — спросите вы. Косыгинской реформы… Она предусматривала определенную самостоятельность предприятий, и некоторым большим заводам в Калуге в начале 70-х гг. было предоставлено право «смело экспериментировать». И они начали — экспериментировать, быть может, даже слишком смело. По крайней мере, когда в начале 8O-x я приехал в Москву в качестве корреспондента «Униты», об этом еще говорили. Но уже было ясно, что эксперимент провалился. Самостоятельность была получена и тут же отнята. Партийные руководители быстро сообразили, что, если не они будут решать, сколько гвоздей надо забивать в гроб и сколько цветной капусты съедать за обедом, их власть резко сократится. Кадры предприятий, в свою очередь, не имели никакого предпринимательского опыта. Впрочем, если бы он и имелся, они не смогли бы им воспользоваться, даже если бы им дали полную свободу, — невозможно построить рынок на отдельно взятом заводе. А за пределами Калуги все было плановым. Эксперимент породил книги и десятки газетных статей «за» и «против», но никто не смог объяснить, в чем же была загвоздка. Те, кто понял, не могли сказать об этом вслух, остальные же ничего не поняли и ничего не могли растолковать другим. Калуга завязла в брежневском застое, как и вся страна. Быть может, я выбрал именно этот город в силу бессознательно проведенной параллели, неосознанной аналогии. Быть может, сказал я себе, что-то сохранилось от того эксперимента, и реформа и Калуге могла прибегнуть к плодам тех далеких лет.

С удивлением я обнаружил, что электрички все еще отправлялись в срок. В разваливающейся стране это обстоятельство поражало. Кто-то еще дорожил своей работой и старался сделать ее как полагается. Хороший знак! Поезд был длинным, а вагоны грязными, запачканными чем-то жирным и несмываемым, как и перроны вокзала, как и все вокруг. Стекла в вагонах были настолько ребристы и так щедро промазаны битумом по краям, что пейзаж снаружи превращался в желтоватый дагерротип, вроде фотографий начала века. Рама полностью соответствовала тому, что она обрамляла: пейзаж напоминал о конце прошлого века.

Остались позади, казалось, бесконечные окраины Москвы, проехали Переделкино, Внуково и Апрелевку. Дальше следы капиталистической современности полностью исчезли. Не было больше ни многоэтажных дач нуворишей из красного кирпича, ни более скромных домиков полузадушенного «среднего класса», с трудом народившегося в посткоммунистические времена и по-обезьяньи копировавшего общество потребления. Еще не отъехав далеко от Москвы, можно было заметить рядом с кирпичными дачами ямы, залитые водой, начатый и брошенный фундамент, заброшенные на половине стены и уже опасно накренившиеся балки. То были остатки нереализованных планов будущего благосостояния. Затем постепенно панорама перетекла в красивые лесистые и волнистые равнины: русские поля Чехова и Толстого, где нет частных ферм (их никогда не существовало), а только время от времени попадаются серые пятна колхозных деревень и дачных поселков времен реального социализма — тоже серых, деревянных, покосившихся, с наспех покрашенными заборами из где-то украденных и кое-как прибитых палок. Дачи «среднего класса» реального социализма, поглощенного без остатка ельцинской реформой. Кстати, интересно: куда подевался социалистический средний класс? Никто на сей вопрос еще не ответил. А ведь этот класс существовал. хотя н сильно отличался от того среднего класса, к которому мы привыкли. Разве нельзя было начать с него, развивая его, подпитывая, помогая мелкому и среднему предпринимательству программами государственной поддержки? Может быть. Если бы только «реформаторы» вроде Гайдара, Чубайса, Авена и других молодых людей, выросших в преклонении перед Гарвардом, на секунду задумались, они бы осознали, что для такого переходного периода, как российский, потребуется активно действующее государство. Они же решили, что надо все порушить и как можно скорее, включая государство, и перейти за несколько недель от строя «вездесущего государства» к системе «несуществующего государства». Поэтому советский средней класс был уничтожен за несколько недель инфляцией в 2500 % вместе со своими сбережениями. Небольшими по сравнению с западными, но все же реальными: эти деньги могли бы пойти на покупку части государственной собственности и дать жизнь маленькому, но динамичному классу малых и средних предпринимателей.

Время от времени за окном появлялись заводы. Даже в те времена. когда они еще работали, у них был вид развалин. Теперь же они стали заброшенными трупами с распахнутыми ртами ворот — знак того, что все, что можно было украсть, украдено. Огромные краны, черные металлические жирафы, подвешены к перерезанным проводам. Лишь некоторые цехи показывают, что познали скоротечную славу аренды какого-нибудь кооператива, тоже канувшего в небытие.

На выезде из Москвы все сиденья электрички были заняты. Пригородный поезд произвел волшебное классовое разделение. Немногие выживите новые русские, еще не понявшие, что произошло 17 августа, еще тратившие немногие оставшиеся наличные деньги, не ездят на дачу поездом. Их можно обнаружить на шоссе, но не в вагоне электрички. Я уверен, что им было бы просто противно сесть в один из ее грязных поскрипывающих вагонов, как тем московским девушкам, что уже живут при капитализме и никогда не спускаются в метро, а если у них нет денег на такси, то они переживают это, как будто остались без ног. В вагонах пригородного поезда вновь торжествует серый цвет — цвет обвислых пиджаков, утративших окраску штанов, спортивных костюмов Советской Армии, купленных 20 лет назад за тогдашние 5 рублей. И коричневые ботинки на пластиковой подошве, штамповавшиеся советской плановой системой десятками миллионов. Все, как в советские времена, даже хозяйственные сумки из ткани, предшественницы пластиковых пакетов. На обратном пути они наполнятся грибами, огородной картошкой. Военные рюкзаки, кейсы из черного картона — десять лет назад вы бы увидели то же самое. Даже запахи остались неизменными, слегка кисловатыми — запахи никогда не проветривавшихся свитеров, редко стиравшихся допотопными порошками брюк, волос, по которым после пробуждения даже ни разу не проводили щеткой. Запахи сентябрьского утра, завтрака из сырников и непрожаренного кофе. Пролетарии? Я бы не сказал. Я прекрасно понимал, что, если бы я вынул из подержанных (или украденных) иномарок достаточное количество нуворишей и заполнил ими этот вагон, моим глазам открылась бы почти такая же картина, как та, которую я сейчас наблюдал. Чуть больше золотых часов и кроссовок «Рибок», чуть меньше военных гимнастерок, но лица остались бы теми же самыми, волосы такими же спутанными, запахи такими же кислыми.