Наступила ему на ногу. Принялась извиняться. А потом и вовсе поволокла к себе домой. И ведь он, вопреки всем законам собственной логики, поплелся за ней. Поплелся, надеясь неизвестно на что…

Они снова стояли в пробке. Только-только, казалось, рассосалось. Только медленно, почти пешим шагом, машины двинулись вперед, как снова впереди затор.

Андрюха снова запаниковал, снова набрал полную грудь воздуха, намереваясь обрушить очередной шквал своих неконтролируемых эмоций на Хабарова, поскольку тот сейчас был единственным слушателем, как у него в кармане запрыгал телефон.

— Черт! Ну, кому я опять понадобился?! — зарычал Анохин, правда, с заметным облегчением, наверное, ругать местные власти вместе с зимой, холодами и снегопадами ему уже изрядно поднадоело. — Да, Ритуль, да! Чего звонишь? В пробке мы! В пробке на Авиаторской! А хрен его знает, сколько мы здесь простоим! Ну… С Владом мы, Ритуль… А его вот только подброшу и сразу домой. В бар?! О чем ты! Какой бар, милая?! Домой! Только домой! Хабарова куда?

Рита — третья и последняя пока жена Андрея Анохина — Хабарова не любила. Не потому, что тот к ней ровно, без особых эмоций, относился, как ко всем предыдущим Андрюхиным женам. А потому, что относился как раз слишком ровно. Как ко всем предыдущим Андрюхиным женам.

Она же не как все! Она же — Маргарита — была особенной! Почему же к ней, как ко всем?! К ней надо относиться как-то по-другому, как-то особенно, как к самой любимой, самой единственной, самой неподражаемой. И, следуя непонятно каким соображениям, Рита возомнила, что Хабаров страшно не рад последнему браку своего друга. Не рад и всякий раз старается напакостить. Отсюда и ее нелюбовь, граничащая с неприязнью.

— Слышь, Влад, она это… Тебя зачем-то требует, — виновато пробормотал Андрей, протягивая Хабарову свой мобильник. — Говорит, что это срочно. Я что-то не понял.

С Ритой Владу говорить страшно не хотелось. Сейчас вцепится, начнет расспрашивать: куда и зачем его везет Андрюха. И почему это Влад сам не на машине, если таковая у него имеется в наличии. Раз не за рулем, пьяный, значит, а раз пьяный, значит, и мужа ее, ненаглядного, сумеет склонить. Ее логике можно только позавидовать.

Трубку к уху Влад прислонил с неподдельной мукой на лице. Друг ему сочувствовал, немедленно приблизив свое ухо к хабаровскому и насторожившись. На тот самый случай, чтобы ввязаться, когда понадобится его помощь.

— Влад, привет, — быстро проговорила Рита, непривычно опустив все имеющиеся у нее в арсенале шпильки. — Ты был дома?

— Здравствуй, Рита, — осторожно ответил Хабаров, не зная, как ему воспринимать незнакомую ему прежде озабоченность в ее голосе. — Нет, дома я еще не был.

— Значит, ты ничего не знаешь?! — ужаснулась вдруг Рита. — Боже, какой кошмар!!!

Андрюха едва слышно поцокал языком, вытянул губы вперед и закивал головой с недоверием. Что могло означать: ага, давай, давай, заливай дальше.

Но Владу, в отличие от друга, так весело не было. Он тут же разволновался и совсем уже по-другому заговорил:

— Что там кошмарного, Ритуль? Что-нибудь с Венькой? Тебе теща моя звонила? Что там, не томи, говори!

— Мне и в самом деле звонила твоя теща, Владик, — тут Рита вполне отчетливо сплюнула, она эту бабу и сама еле выдерживала. — С Венькой твоим все в порядке. В относительном, правда. У него сейчас истерика.

— Истерика?! — закричал он, уже пугаясь по— настоящему. — В связи с чем?! Господи! Ты можешь говорить по-нормальному, Маргарита?! Что случилось? Что-нибудь с Маринкой?!

— Да, с Мариной… — Рита судорожно вздохнула, ей, кажется, и в самом деле нелегко было говорить, и не было в ее голосе никакого лжетрагизма и излишней театральности, напрасно Андрюха так.

— Что с ней?! — это заорали они уже оба, призывая ее к ответу. — Что?!

— Владик… Будь мужественным… — пробормотала она и тут же всхлипнула виновато. — Боже, какое дерьмо я несу?! При чем тут это?.. Маринку твою убили, Владька! Убили, переломив ей позвоночник! Сегодня днем ее нашли за ангарами машиностроительного техникума мальчишки из этого учебного заведения! Ее лицо было все в крови, а шея сломана. Какой ужас, Владик! Что теперь будет!!!

Глава 5

Сима Садиков не знал плакать ему или смеяться. Ликовать или горевать. То, что оказалось у него в руках, было по-настоящему взрывоопасным. Он даже не знал, как ему это расценивать. Это было все равно что держать в руках гранату с выдернутой чекой. И граната эта, с одной стороны, гарант твоей безопасности, а с другой — верная погибель. Оставалось в такой ситуации что? Правильно! Верить в удачу и действовать наугад. А вот с удачей как раз у Симы в три последних дня начали случаться полнейшие провалы.

Это совпадение, шептал он себе, покрываясь ледяным потом. Все это стечение обстоятельств и не более.

Подумаешь, Галкин телефон третий день недоступен, что с того?! Такое и раньше случалось. И не по три дня не отвечала она ему, а много больше. Не расстраивался же! Что же теперь запаниковал?

Ну и что с того, что какая-то дрянь продырявила ему все четыре колеса его великолепнейшей машины на стоянке перед домом? И такое случается. С ним, правда, ни разу, но надо же когда-то открывать счет.

Пару заказов перехватили конкуренты? Фи, чепуха какая! Его от него не убежит. Да и заказики-то были так себе, ничего стоящего. Он потому и ломался так долго, не зная, соглашаться ему или нет. Вот они и уплыли. Не так-то уж много он и потерял.

Три дня и три ночи. Семьдесят два часа Садиков не находил себе места, не зная, как расценивать все эти призрачные намеки судьбы. То ли это было сущей ерундой, не заслуживающей его внимания. То ли и в самом деле эта длинноногая стерва в красной шапочке сожрала все, что было отпущено ему фортуной.

Здесь Симу прямо сразу же начинало тошнить. Вот только стоило подумать об этом, как тут же начинались позывы к рвоте. И он летел через всю квартиру, роняя тапки, к унитазу. Падал там на коленки и, обнимая дорогущий фаянс, выворачивал туда раз за разом содержимое своего желудка.

Когда тошнота отступала, он заметно успокаивался и принимался рассуждать здраво.

В конце концов, отвернулась от него фортуна, нет ли, денег у него предостаточно. Не был дураком, не кидался средствами, не спускал на девок и дорогие рестораны. Копил, откладывал, разбрасывал по счетам. На жизнь порой хватало одних процентов. Ну а если совсем припрет, ему всегда есть что продать. Одна квартира и акции чего стоят.

Садиков включил свет в своем холле. Язык никогда не поворачивался обозначить это помещение в собственной квартире прихожей. Все прихожие остались в его прошлой жизни. В тесных хрущевках, куда его приглашали фотографировать сопливых детишек и покойников. В той самой коммуналке, из которой он сбежал десять лет назад.

Длинная кишка этой самой прихожей до сих пор пугала его ночными кошмарами.

Узкие облупившиеся двери, горы хлама по углам возле каждой, стоптанные тапки, в которых выходили на кухню и уборную. Велосипеды какие-то, раскладушки, развешенные по стенам. Они ведь даже никому не нужны были, и их на его памяти даже не снимал оттуда никто и никогда. А ведь все равно висели…

Из огромного зеркала на Садикова смотрело унылое, обрюзгшее лицо землистого цвета, с глубокими морщинами под глазами.

Вот это сдал! Это сдал, что называется. Никакого здорового румянца, о блеске глаз и говорить нечего.

Нет, пора завязывать со всеми страхами и предчувствиями. Пора, давно пора выбираться на улицу. Пройтись пешком до стоянки такси, подышать морозным воздухом. Доехать до студии. Снять какую-нибудь алчную до славы длинноножку и трахнуть ее, как положено. Хотя с этим придется повременить. И здоровье что-то тревожит, и Галка может обидеться. Он же ничего и никогда не делал без ее благословения. Так, может, пару раз невинные шалости себе позволял, да и только.

Осторожно ткнув кончиком пальца в блестящий выключатель, Сима побрел в гостиную. Упал на глубокий белый диван и тут же потянулся к телефону.

Она тут же ответила на его звонок.

— Да! — Галкин голос звучал необычно сухо, или ему это только так показалось. Нет, не показалось, потому как следующим своим вопросом она и вовсе загнала его в тупик. — Чего тебе нужно?

— Поговорить, — промямлил он, забыв поздороваться и совсем пропустив тот факт, что и она не поприветствовала его тоже.

— Некогда мне, Симка! Некогда, отстань!

— Галюня, дело не терпит отлагательства, понимаешь?! — земля медленно и плавно начинала уходить из-под его крепких ног. — Тут такое дело…

— У меня тоже, Садиков, тут такое дело, понял! — вдруг взвизгнула она истерично, потом помолчала и уже менее грубо попросила: — Давай, как освобожусь, я тебе перезвоню сама, идет?

— Идет, — согласился он, а что ему еще оставалось. — Может, приедешь ко мне? Я соскучился.

— Да, видимо, так оно и получится, — пробормотала она озабоченно и отключилась.

Все! Это и есть как раз та самая первая ласточка, подумал он отстраненно, будто не о себе. Первая ласточка с крыльями ворона, падкого до мертвечины. Что-что, а этот мерзкий запах падали навсегда вжился в сознание Садикова, еще когда он жил там, в своем прошлом.

Десять лет… Десять лет, твою мать, он его не слышал. И вот сегодня, сейчас, при первых звуках голоса своей женщины, он его узнал. Узнал и мгновенно понял — это конец!

Кое-как Сима встал и заставил себя пойти переодеться. Хватит уже ходить по дому без трусов в одном халате. Да и на улицу все же придется выходить. Нужно купить продукты к Галкиному приходу. Та любила вкусно поесть. Так же, как и он, презирала гарниры. Придется покупать мясо, курятину, грибы еще можно.

Он натянул на себя теплые зимние джинсы, поверх шерстяных подштанников. Толстый мохеровый свитер на футболку. Пуховик застегнул до самого подбородка, теплые сапоги на ноги, шапку опустил на уши и, отсчитав несколько внушительных купюр, вышел спустя минут десять из дома.

Одна рука у него была в кармане. Вторая сжимала большой прочный пакет.

Ветер и в самом деле поднялся не шуточный. С утра вроде солнце заглядывало в окна, а потом все заволокло, снег пошел. Противный такой, липкий. Не поймешь, кажется, и не весна еще, но и зимой уже не пахнет. Морозы еще держатся, но в основном ночами. Днем столбик термометра делает резкий скачок вверх, намекая на скорое тепло, а к ночи стыдливо опускается.

Садиков шел к супермаркету, что был в квартале от его дома. Не забыл, конечно, кинуть виноватый взгляд в сторону своей машины — не до нее теперь, подождет. И второй — вороватый — в сторону стены ангара, серой бетонной массой дыбящейся за стволами старых лип.

Там… Там все это действо разыгралось три дня назад. Он видел все в деталях. А чего не сумели рассмотреть его глаза, доделал мощный глаз объектива. Аккуратная стопка фотографий была спрятана у него в надежном тайнике в его квартире. Фотографий, которые могли стать ему как гарантом безопасности и безбедного существования на всю оставшуюся жизнь, так и верной погибелью. Все зависело от того, как Садиков захочет ими распорядиться.

Странно, но сегодня он не испытал такой радости, как в прошлую пятницу. Куда подевался азарт, от которого зудело все внутри, когда он, распечатав пленку, принялся рассматривать то, что заснял? Рассматривать и мечтать. Мечтать и планировать. Планировать и ликовать.

Это потом уже пришел страх и раскаяние, а так ли уж правильно он поступил? Не станет ли профессиональная хватка и чутье причиной его собственного краха? Что если это было никаким ни подарком судьбы, а как раз наоборот?

И из ума еще не выходила эта гнусная девка.

Она же видела все! Пускай не все, она к тому времени уже отошла от окна, а потом и вовсе ушла из его дома, но что-то же видела. Узнав о происшествии, сумеет сопоставить и донести, куда следует. Еще и настучит, сука мерзкая, что он фотографировал…

Он-то лично к окну вернулся после ее ухода и продолжил снимать и караулил потом еще часа два, отслеживая все до мелочей.

Он видел, как эту мертвую бабу нашли мальчишки. Испуг их видел вполне отчетливо и даже понял его, не зверь же бессердечный. Потом понаехало ментов с мигалками, с фотоаппаратами. Тоже принялись щелкать затворами, представления не имея, что их самих в этот самый момент тоже снимают.

Потом все уехали, забрав с собой труп, и пустырь за ангарами опустел. О происшедшем свидетельствовала лишь лента ограждения, тоскливо посвистывающая на ветру, да развороченный ногами снег.

Снег этот Садиков тоже снимал. Интересно было. Не смог устоять перед искушением запечатлеть красное на белом…

— Молодой человек! — вдруг окликнул его кто-то, когда до магазина оставалось метров тридцать, не больше. — Можно вас на минуточку?

Внутри тут же все замерло и следом вздыбилось от невыносимого испуга.

Снова, твою мать!.. Снова эта жуткая вонь мертвечины, шибанувшая в нос. Это уже не совпадение и не галлюцинации. Он вполне отчетливо почуял, еще не увидев, что со спины к нему подбирается мерзкое зловонное возмездие. Даже голос вдруг показался ему знакомым, хотя женщину, ухватившую его теперь за рукав, он видел в своей жизни впервые. Он в этом мог поклясться.

Она была высокой, очень высокой. Его глаза оказались на уровне ее глаз — цепких, холодных и безжалостных. Да, точно безжалостных. Он был профессиональным фотографом и давно научился распознавать нюансы человеческих страстей и настроений.

Женщина была высокая и стройная. Короткая курточка заканчивалась чуть ниже пупка, плотно облегая узкие плечи, высокую грудь и тонкую талию. Длинные ноги обтянуты черными эластичными штанами. Высокие сапоги на толстой подошве. Модная нынче шапка-ушанка надвинута на самые брови. Никакого грима, кроме яркой помады на узких губах. Да, рот ее тоже показался ему безжалостным и острым, будто лезвие ножа.

Женщина вцепилась ему в рукав и рассматривала его с жадной пытливостью, не говоря ни слова.

— Что вам нужно?! — опомнился Садиков, пытаясь стряхнуть со своего рукава ее руку. — Чего цепляетесь? Если желаете говорить, говорите, а рукам волю не давайте.

— Ага, ладно! — воскликнула она почти весело и убрала руку в свой карман, опустила на мгновение голову, подумала и говорит. — Мы тут подписи собираем, вы не могли бы…

— Нет! Это черт знает, что такое!!! — воскликнул Садиков, от облегчения едва не расплакавшись.

Он-то за те короткие мгновения, что дама его рассматривала, успел такого нагородить!..

И из милиции-то она. И из прокуратуры. Следом шла налоговая служба, структура по борьбе с наркомафией. Потом забрезжила шальная мысль о том, что, не дождавшись его шантажа, на него уже успели выйти заинтересованные в его молчании люди. А всего и делов-то…

— Какие вы все подписи собираете, скажите на милость?! — возмутился Садиков, но без того напора, с которым он отбрыкивался от «красной шапочки» в минувшую пятницу. — Что вам это дает?

— Ну… Я не знаю… — женщина, на вид которой могло быть как двадцать пять, так и все сорок, неловко потупилась под его взглядом. — Это поможет расшевелить общественность. Заставить к ней прислушаться.

— Кого?! Кого заставить? Если вы о городских властях, то те страдают хронической глухотой к воплям вашей общественности, — проговорил он снисходительно, поглядывая на женщину со все возрастающей симпатией. Даже помечтать успел мимоходом, как он ее раздевает на своем белоснежном диване. Породистая была девка, чего уж… — Что на этот раз? Кому и за что хотите предъявить? А? Ну, говорите, не стесняйтесь, дорогая… Как вас зовут-то хоть скажите?

— Меня? — она быстро глянула на него и коротко загадочно хмыкнула. — Да какая разница, как меня зовут? Дело разве в этом? Дело в том, что в наших дворах, и в вашем в том числе, собираются строить…

— Знаю, знаю, гаражный кооператив. И все ваши воззвания я уже успел подписать, — перебил ее неучтиво Садиков и расслабился настолько, что позволил себе взять дамочку за подбородок и приподнять ее лицо. — Ну? Что-то еще ко мне имеется? Думаете, оттого, что поставлю я свою закорючку на ваших бумагах или нет, что-то изменится? И ваши липы…

— При чем тут липы?! — она возмущенно отпрянула, высвобождая свое лицо из его руки, с которой тот даже не удосужился снять перчатки. — Разговор теперь уже ведется о детской площадке! Липы — это одно. А вот детская площадка — это совсем другое! Мои дети где станут играть, если здесь начнется строительство? В подвале?

У нее есть дети. Садиков мгновенно потерял интерес к собеседнице. Глянул на нее без прежней расслабленности, а строго, с напускным высокомерием, с таким, что сквозит из-под полуопущенных ресниц. Таким взглядом он обычно загонял в тупик молоденьких девчонок на фотосессиях, когда их слишком уж заносило. На них действовало безотказно, а вот с дамочкой случился прокол. На нее его уничижительный взгляд не произвел ровным счетом никакого впечатления. Дернув правым плечом, она стряхнула ручки объемной сумочки. Порылась в ней и достала тонкую пластиковую папку.

История повторялась. Сейчас она начнет рыться в бумагах. Искать лист с его данными. Хотя откуда ей знать, кто он? Скорее начнет заполнять подписной лист прямо здесь, на улице, на виду у прохожих, под порывами ледяного ветра.

На это уйдет время, а его у Садикова не было вовсе. Может, и было, но не для того, чтобы посреди улицы раздаривать автографы.

Но нет, все произошло очень быстро. И бумагу она извлекла молниеносно, и писать на девственно чистом листе ничего не стала.

— Что это? — Сима капризно выпятил губы. — Вы что хотите, чтобы я подписал этот чистый лист бумаги?

— Ага! — подтвердила дама, по-прежнему глядя на него цепко и пытливо. — Можете указать, кто и что и где проживаете.

— А не пошла бы ты! — Садиков разозлился, это уже попахивало откровенной аферой, к тому же в ноздри снова полез знакомый аромат предосторожности. — Чистый лист я ей стану подписывать, как же! Всего, мадам, ищите дураков в другом месте! А деток летом советую вывозить к морю.

— Ага, ладно, — она смирилась слишком быстро, в мгновение ока убрав и лист бумаги, и авторучку в сумочку. — Не хотите поддержать детей нашего микрорайона? Так и запишем! Вот скажите, а у вас есть дети?

— С какой стати им у меня быть?! — вполне искренне возмутился Сима, неловко отступая от нее с расчищенного тротуара и проваливаясь левой ногой в сугроб по щиколотку. — Я не женат! И детей плодить без брака не намерен. И вообще… Проблемы ваших детей — это только ваши проблемы, так ведь?

Она молчала, глядя куда-то в сторону. И уходить не уходила, и отвечать ему ничего не отвечала.

И он стоял, как привязанный. Одна нога на тротуаре, вторая в сугробе, рука с пустым пакетом за спиной, вторая повисла вдоль тела.

Глупая сцена, разозлился снова Садиков. Дамочка от безделья цепляется к прохожим. А может, она вообще чокнутая какая-нибудь, а он с ней в контакт вступил. Пора было сматываться подобру-поздорову.

Он выдернул ногу из снега, отряхнул ее с присущей ему аккуратной неторопливостью и, прежде чем отвернуться и продолжить свой путь к магазину, обронил:

— Желаю вам удачи, дорогая! Удачи на вашем тернистом пути восстановления справедливости.

— Ага! — ухмыльнулась она как-то уж слишком подло и многозначительно. — Удача мне не помешает. А вот вам хочу пожелать, уважаемый… Избавьтесь от равнодушия, и поскорее! Оно плохое подспорье в этой жизни, поверьте. И если уж у вас нет своих детей, помогайте хотя бы чужим. Денег-то с вас за это никто пока не берет.

И она пошла от него прочь: высокая, с гордо запрокинутой головой. Хорошо пошла, красиво. Это он уже, как профессионал, отметил. Отметил и забыл тут же и о ней, и о просьбе ее неинтересной, заспешив по своим делам.

Вспомнил ближе к вечеру, безрезультатно прождав свою любовницу и измаявшись от неизвестности и скуки. Вспомнил и заволновался с чего-то вдруг. Что-то не понравилось ему во всей этой истории. А что — понять он пока был не в силах.

Руки сами собой потянулись к аппарату на столике и набрали номер того телефона, что значился возле домофона их подъездной двери. Номер этот принадлежал той самой чертовой общественности, радеющей за общие права и спокойствие. Там, в их закуте, постоянно кто-нибудь находился, и постоянно что-нибудь и с кем-нибудь решал. Какие-нибудь глобальные проблемы типа тех, с которыми к нему пристала сегодня эта общественница.

— Нет, господин Садиков, — важно ответили ему на том конце провода, когда он задал вопрос, сдавивший ему мозги тугим обручем. — Никакой подобной акции мы пока не проводим. Может, ближе к лету данная проблема и всплывет, но пока нет. Пока только липы, их выкорчевка, правильнее заметить. А вам большое спасибо, что не остались равнодушны к нашим общим проблемам…

Голос пожилой женщины неожиданно поплыл, обволакивая, задрожал на тонкой ноте и тут же оборвался. Сумасшествие или что?! А, это он оказывается, не дослушав, положил трубку на аппарат. А то уж было подумал, что мозги от страха лопнули.

От страха ведь, так? А от чего же еще! От него, проклятого, от него! Это он холодными костлявыми пальцами принялся щекотать в голове, реанимируя все, что там когда-то было давно и, казалось, безвозвратно похоронено.

Укладываясь спать этим вечером с кряхтением, со стонами и причитаниями, Садиков знал теперь уже точно.