— Ну, не секрет, — не сразу ответил Прогнаевский. — Я разыскиваю одну вещь, раритет, представляющий весьма большую ценность для России.
— Михаил Васильевич ищет икону, — опять встрял неугомонный Дорофеев. — Ту самую, что украли в девятьсот четвертом из Казанского девичьего монастыря. И попутно — брильянтовый крест с короны великой Екатерины, что была на ризе иконы.
— Как интересно! — воскликнула Лиза, метнув быстрый взгляд на Савелия. — И что, есть какие-нибудь успехи?
— Есть множество версий, которые мне надлежит проверить, — задержал на Лизавете взгляд подполковник.
Ему вдруг показалось, что супруга молчаливого господина, назвавшегося Савелием Николаевичем, вовсе не так проста, как хочет казаться, и ее вопросы преследуют какую-то цель, не ясную ему. Внутренне собравшись, он продолжил:
— Не далее как вчера я закончил проверку одной из этих версий. Она оказалась ложной. Теперь следую в Казань. Есть сведения, что похищенная икона якобы находится в тайной молельне старообрядцев-беспоповцев в доме одной дамы, вдовы купца-мильонщика. Впрочем, точный ответ, где теперь находится чудотворная икона, цела ли она и где запрятан крест короны Екатерины Великой, может дать только один человек.
— Кто? — заинтересованно спросил Дорофеев.
— Похититель, — ответил Михаил Васильевич. — Церковный вор Варфоломей Андреевич Стоян. И я намерен спросить его об этом.
— Он жив? — с любопытством спросила Лизавета.
— Жив, — ответил подполковник Прогнаевский. — Хоть и не совсем здоров.
— А где он теперь? — спросил Савелий, стараясь не выказать своего интереса.
— В Шлиссельбургской крепости, — просто ответил жандармский подполковник.
Глава 8 ПОИСКИ РЕЛИКВИИ
Михаил Васильевич Прогнаевский человеком был хорошим, правда, на плохой работе. Поисками похищенной иконы Казанской Божией Матери и отломанного от вделанной в икону короны императрицы Екатерины Алексеевны брильянтового креста, ценности крайне дорогой и раритетной, он был вынужден заняться по приказанию начальника губернского жандармского управления.
Началось все, конечно, с увольнений. Полковника Николая Ильича Мочалова сняли с должности начальника Казанского губернского жандармского управления тихо, без объяснения причин и публикаций в газетах. Так, появилась строчка-другая в «Правительственном вестнике», что-де причисляется полковник Н. И. Мочалов к Министерству внутренних дел. Ну, не справился старик с обстоятельствами, допустил похищение общенациональной святыни, за коим через год последовали мятежи и забастовки, ибо порушились святость и благочиние в русском человеке.
Вместе с Мочаловым слетел с губернаторского кресла и действительный статский советник Павел Федорович Хомутов, всего-то с год и успевший поначальствовать обширной Казанской губернией. Вместо него в ноябре 1905 года прибыл наводить порядок полковник Генштаба Анатолий Анатольевич Рейнбот, а кабинет начальника жандармского управления на Большой Красной занял его помощник, подполковник Константин Иванович Калинин, человек еще молодой, весьма деятельный и величайший умница. Ему-то и было поручено руководить розысками похищенной иконы Казанской Божией Матери и брильянтового креста с короны императрицы, ибо новый полицмейстер Васильев от сей обузы отказался наотрез.
— У меня своей работы по самую маковку, — твердо заявил он, нимало не тушуясь начальства. — Некогда мне за вашими призраками гоняться.
Это было чистой правдой, и хотя у подполковника Калинина работы было не менее, нежели у казанского полицмейстера, поиск святыни и брильянтового креста был вменен в обязанность именно ему. А он, потянув эту лямку месяц-другой и убедившись, что десятки писем и заявлений насчет мест нахождения иконы, приходивших на адрес жандармского управления, суть простые предположения или даже измышления лиц, коим не давала покоя объявленная за нахождение святыни награда, ответственность за розыски святого образа возложил на своего младшего помощника Прогнаевского, совсем недавно получившего чин ротмистра.
— Лично я мало верю всем этим сведениям, — заявил Константин Иванович, указав на две пухлые папки на своем столе. — Но мы обязаны проверять все и любые предположения граждан, пусть даже и самые нелепые. Этим займетесь вы, ротмистр.
— Но у меня целая куча незаконченных дел, — попытался было отбиться от навязываемого нелегкого поручения Прогнаевский.
— Все свои дела передадите ротмистру Трескину, он уже поставлен мной в известность, — подвинув обе папки к краю стола, безапелляционно сказал подполковник Калинин. — За вами остается одно архиважнейшее дело. Поиск иконы и брильянтового креста. Поверьте, Михаил Васильевич, поручение это очень важное… Хорошая же работа: будете много ездить, новые люди, новые впечатления, — уже несколько мягче добавил Калинин.
— Это плохая работа, — посмурнел Прогнаевский.
— Это… очень нужная работа, — в тон ему ответил Калинин. — Берите эти папки и приступайте к работе немедля. Обо всех результатах розысков докладывать мне незамедлительно. Все, не смею вас больше задерживать.
Михаил Васильевич начал с того, что прочитал все шесть томов следственных материалов. Картина преступления сложилась у него довольно ясная: подкупив или запугав монастырского сторожа, двое воров совершили святотатственное похищение двух чудотворных икон, одна из которых, а именно образ Казанской Божией Матери, была известной общероссийской святыней. И хотя от святотатственных законопреступников следствию так и не удалось добиться признательных показаний, все материалы дознания по этому делу ясно указывали на их вину.
Сложнее было с самой иконой.
Вроде бы все сходилось на том, что, сняв с иконы драгоценную ризу, преступники изрубили ее в куски и сожгли. На это указывали найденные в железной печке на квартире главного преступника Стояна пепел, обгорелые жемчужины, гвозди, а главное — загрунтовка с позолотой и обгорелый бархат с самой доски. Кроме того, факт невосполнимой утраты чудотворной иконы подтверждался показаниями ювелира Максимова и приемной дочери Стояна — девочки Жени. Однако Максимов сам был замешан в этом деле по уши, а потому его показания юридической силы не имели, да к тому же ювелир сам сожжения иконы не видел, а говорил о том, ссылаясь на слова, сказанные ему Стояном. Варфоломей Стоян же пытался представить именно Максимова заводчиком всего дела, посему вполне можно было предположить, что и Максимов, оправдываясь, мог, в свою очередь, оговаривать Стояна. Показания же падчерицы Стояна были до того лживы и разноречивы, так часто менялись и выглядели временами столь фантастично, что мало чего стоили.
Вообще, в этом деле было много неясностей.
Варфоломей Стоян, исходя из материалов следствия и медицинского обследования, был человеком психически уравновешенным и физически очень здоровым и крепким. Не фанатик и не богоборец. Зачем же он тогда сжег икону? Почему с его стороны не было никаких попыток продать святыню заинтересованным в ней людям — а таковые, несомненно, были, — получив за нее такие деньги, которых бы хватило на безбедную жизнь ему самому, его семье, его детям и даже внукам?
Были вопросы и более тонкого характера, также оставлявшие надежду, что икона цела, и порождавшие невероятное количество домыслов и версий, где все же следует искать святыню.
Как Богородица допустила, чтобы ее явленный образ был сожжен? Почему чудотворная не явила очередного чуда, перечень коих начинался со дня ее обретения в 1579 году, был задокументирован и занимал несколько десятков страниц?
А может, чудо все же свершилось, ибо должно было свершиться? Может, действительно икона цела и где-то припрятана, как припрятано и главное украшение святыни — брильянтовая корона императрицы? Однако где искать брильянтовый крест с короны? Ведь в тайнике, что был устроен в ножке стола на квартире Стояна, где была обнаружена распиленная на части корона, креста не оказалось. По словам Стояна, крест тоже был в тайнике. Его что, украли полицейские при обыске, как о том говорит Стоян? Вряд ли. Такую вещь продать совсем непросто, а разломать, вынуть камешки и сбывать все частями значило сильно потерять в деньгах, а кроме того, подвергнуться огромному риску. Тогда где же сей крест? И главное — где искать икону?
«Вот бы допросить самого Стояна», — подумал тогда впервые Прогнаевский.
Ротмистр развязал было одну из папок со стола Калинина, затем вернулся к следственным материалам и открыл том, где были фотографические карточки осужденных по данному делу. Мельком просмотрел фотографии старухи Шиллинг, Анания Комова в арестантской робе, ювелира Максимова, в глазах которого застыл испуг, симпатичной и пухленькой Прасковьи Кучеровой.
Долго смотрел на карточки с изображениями Стояна: вот он в кандалах сидит на стуле, вот он вместе с Кучеровой в фотографическом павильоне. На нем — бобровый пирожок, добротное касторовое пальто с бобровым же воротником. И что совсем уже неожиданно для церковного вора — интеллигентное лицо с ухоженной профессорской бородкой и умные глаза.
На излете черной смуты, или, как ее еще стали называть кое-кто из верхушки социал-демократии, Первой русской революции, интерес к розыскам «чудом спасшейся» иконы Казанской Божией Матери, а вместе с ней и креста с императорской короны возрос. Многие из умных голов понимали, что все произошедшие революционные ужасы есть только начало чего-то еще более страшного. Газеты и журналы публиковали пространные высказывания весьма серьезных людей, что похищение святыни явилось для империи знамением роковых последствий и невиданных доселе бед, что полностью подтвердилось начальными результатами Русско-японской войны и небывалой общероссийской бузой, которая, как считали многие, не прекратится до тех пор, пока похищенная икона не будет обретена вновь.
Показательным было и то, что инициатива по усилению розысков иконы исходила уже от Министерства внутренних дел, и инициативу эту, конечно, сразу подхватили духовные ведомства.
Возросший интерес к розыскам иконы в верхах мгновенно нашел отклик снизу. Письма и заявления о местопребывании святыни там-то и там-то шли в Казань непрерывным потоком. В июне 1906 года Ананий Комов заявил московскому прокурору, что чудотворная икона из Казанского монастыря цела и он согласен указать за свое освобождение и двадцать тысяч рублей ее точное местонахождение.
«Когда мы с Варфоломеем ограбили монастырь, — показывал прокурору Комов, — он взял себе ризу, а мне отдал икону. Я ее спрятал и договорился с кулугурами продать им ее за сто двадцать тысяч. Но сделать этого не успел, так как был арестован. А икона так и осталась лежать в известном мне месте, которое знаю только я один».
Ананька долго темнил, торгуясь и выговаривая себе условия, и наконец согласился показать тайник с иконой. Его везли к месту по «железке» в отдельном купе, из которого он умудрился сбежать через окно на полном ходу поезда…
В конце 1907 года на стол ротмистра Прогнаевского легло в числе многих заявление монахини Богородицкого монастыря Варвары. К нему была приложена копия письма без обратного адреса. Некто, пожелавший остаться неизвестным, скорее всего женщина, писал:
Это письмо весьма заинтересовало Михаила Васильевича. В том числе и потому, что, как он выяснил некоторое время спустя, никакого человека игуменья Маргарита в Питер не посылала, а письмо, выходит, скрыла и не дала ему дальнейшего хода. Он знал, что настоятельница не верила в успех розысков иконы и считала ее навсегда утраченной, а возможно, и не желала возвращения святыни в монастырь, боясь, очевидно, усиления влияния Варвары, с которой Маргарита была в непримиримых контрах.
Тот же секретарь, доложивший о бездеятельности Маргариты в отношении письма, принес напечатанную на плохонькой газетной бумаге брошюру под названием «Явленная икона Казанской Божией Матери в Мариновке, Царскосельскаго уезда Сосницкой волости», содержание которой почти полностью совпадало с данными письма без обратного адреса.
Все это было не похоже на письма, с которыми до того имел дело ротмистр: «…
И Михаил Васильевич решил наведаться в монастырь.
Старая Христова невеста, проведшая в обители более тридцати пяти лет и обойденная вниманием духовных властей в своем стремлении стать настоятельницей монастыря, как и предполагал Прогнаевский, была желчна и ядовита ко всему, что так или иначе касалось игуменьи Маргариты. И это, мол, она делала не так, как должно, и то не эдак. Варвару буквально трясло, когда она говорила про свою начальницу, и ее костлявые пальцы, обтянутые желтой старческой кожей в крапинку, сжимались в маленькие злые кулачки.
Разговаривали они в ее конторке при золотошвейной мастерской, которой она заведовала уже не первый год. В свою келию ротмистра она не пригласила, сказав, как ей казалось, понятную ему фразу:
— Там могут быть уши.
— А откуда у вас копия письма, адресованного настоятельнице? — осторожно спросил Прогнаевский.
— А я видела, как ей принесли это письмо, — с язвительным ударением на слове «ей» ответила Варвара. — И потом тайно прочитала его, а как выдалась оказия — переписала, — добавила она, нимало не смущаясь.
— Хорошо, — смутился вместо монахини Михаил Васильевич. — И что же дальше?
— А то, что та икона, о которой было прописано в письме, — точь-в-точь как наша!
— Не понял, — оторопел Прогнаевский. — Вы что, видели ее?
— А то, — ответила старуха. — Ей-то ведь не надо ничего, она беспокоиться не любит.
— Так-так, — проговорил ротмистр. — Значит, вы туда ездили?
— Да, ездила, — с некоторым вызовом ответила монахиня. — Собрала свои копейки — и поехала.
— Пожалуйста, поподробнее, будьте добры.
— А что ж — можно. Я еще при доброй памяти, помню все, а не то что некоторые… Ну, стало быть, прочитала я ейное письмо и поехала. Прибыла в эту Мариновку и сразу к нововыстроенному на месте явления иконы божьему храму, где ноне эта икона стоит. После с женщиной одной разговорилась, как оказалось, прислужницей этой самой мадам Ломен. Она и поведала мне в разговоре, что Ломен эта — жизни неправедной, оттого, верно, и храм выстроила, дабы грехи свои покрыть. Да. А работник, что икону выкапывал, вскорости помер. Так что нет у нее ноне никаких свидетелей обретения образа, да и не могла ей явиться святая икона, потому как таковым, во грехе погрязшим, иконы не являются. Небось купила где али, может, и украла, — закончила Варвара, сжав тонкие бесцветные губы и остро поглядывая на ротмистра.
— А что вы можете сказать о самой иконе? — спросил Прогнаевский.
— Похожа, очень похожа, — как-то уж больно уверенно ответила Варвара. — Лик, как у нашей, темен, письма точно древнего.
Сомнения, снова сомнения. И здесь было — он это чувствовал — что-то не так. Но старуха тридцать пять лет смотрела на эту икону, молилась на нее. И сказала: «похожа, очень похожа». И все же что-то не так. Так или иначе — надо ехать…
— Ну, вот и поезжай, — ответила старуха.
Ротмистр вздрогнул: оказалось, задумавшись, он произнес «надо ехать» вслух.
— Поезжай, поезжай, — добавила, ухмыляясь, Варвара. — Токмо мотри в сети ей, дьяволице, не попадись. Молод ты еще.
Не совсем поняв, что хотела сказать последней фразой старуха, Михаил Васильевич попрощался с монахиней и на следующий день, объяснив ситуацию своему шефу, выехал в Петербург.
Госпожа Ломен оказалась умной обаятельной женщиной лет под сорок с правильными и красивыми, но несколько резковатыми чертами лица. В ней был какой-то особый шарм, заключавшийся в ее взгляде, завораживающем с первых же мгновений знакомства. Очевидно, она до сих пор имела успех у мужчин, особенно у достаточно зрелых и опытных и умевших ценить в женщине ум и индивидуальность. Что, впрочем, не уберегло ее через несколько лет от суда и заключения в острог за симуляцию благотворительной деятельности и внушительные денежные растраты. Но это будет позже, а пока Варвара Викторовна, нимало не смутившись при виде жандармского мундира гостя, поздоровавшись, мило спросила:
— Чем могу служить?
Михаил Васильевич обстоятельно рассказал, кто он такой и по какому делу он счел необходимым причинить ей беспокойство.
— Ну что вы, бог с вами, никакого беспокойства вы мне не принесли, — просто ответила Ломен. — Имеете желание не откладывая съездить в Мариновку?
— Хорошо бы, если вы не возражаете, — мягко улыбаясь, ответил Прогнаевский.
— Нет, отчего же, — улыбнулась она в ответ.
Варвара Викторовна позвонила в колокольчик и велела закладывать лошадей. Некоторое смущение, которое испытывал Михаил Васильевич, прошло, и теперь подполковник чувствовал себя весьма просто и непринужденно. Может, оттого, что они с Ломен были примерно одного возраста и это снимало некоторые условности, а может, потому, что госпожа Ломен была с ним проста и как-то обыденна, будто ей каждый день доводилось возить жандармских офицеров в свое имение.
Церковь была небольшая, но ладная и выстроенная по всем правилам теперешней храмовой архитектуры: лепной декор, апсиды, филенки и всякое разное остальное.
Внутри церковки было тепло и уютно. В центре иконостаса в богатой золотой ризе стояла икона Божией Матери, и с первого взгляда на нее Михаил Васильевич все понял. Правда, на всякий случай он пошарил глазами по всему иконостасу, но знакомого образа Богородицы, того самого, что имелся некогда в Казанской женской обители, не было и близко.
«Абсолютно не похожа, — подумал Михаил Васильевич, возвращаясь взором к центру иконостаса. — Разве что лики темные, а так — ничего общего. И доска, кажется, длиннее и шире…» Тогда зачем было монахине, намного лучше его знавшей настоящую икону, утверждать, что мариновская икона «точь-в-точь как наша»?
— Вы где витаете, ромистр? — тронула Прогнаевского за руку мадам Ломен. — Спускайтесь-ка с ваших высот на землю.
— Да, виноват, — встретился со взглядом умных глаз Михаил Васильевич и невольно почувствовал, что чары этой женщины начинают действовать и на него. — Прошу прощения, задумался немного.
— О том, похожа или не похожа моя икона на похищенную? — чуть прищурившись, спросила Ломен, и в ее тоне послышалась легкая насмешка.
— Да вот, гляньте сами, — Прогнаевский достал из внутреннего кармана фотографическую карточку и протянул женщине. С карточки на мадам Ломен глянул светлый лик Предвечного Младенца, стоящего на руках Богородицы и благословляющего всякого на него смотрящего. Пресвятая Владычица глядела мимо. Голова ее была наклонена к Спасителю, а на маковке венца над ее головой, от коего во все стороны исходили золотые лучи, находилась небольшая корона, усыпанная бриллиантами и алмазами.
— Действительно, никакого сходства, — после недолгого молчания сказала Варвара Викторовна, возвращая Прогнаевскому карточку. — Что ж, я никогда и не утверждала наверное, что моя икона и есть та самая — явленная и чудотворная.
— Существует книжица, где говорится, что ваша икона и есть
— Я никаких книг не писала, — быстро парировала Ломен. — Я вообще не люблю писать.
— А как вы нашли вашу икону? — спросил Прогнаевский, когда они вышли из церкви.
Варвара Викторовна коротко, точно и, как показалось ротмистру, заученно пересказала ему и про провалившуюся лошадь, и про суховатый пень, и про находку, что, несомненно, была тоже чудесным явлением известного и почитаемого образа.
— А если господину ротмистру будет угодно, я с удовольствием представлю все доказательства, как в живом виде, так и на бумаге со всеми полагающимися подписями, печатями и прочим. Вам угодно? — посмотрела прямо в глаза Прогнаевскому Ломен.
Михаил Васильевич отказался: с документами здесь, конечно, все было в порядке.
— Надеюсь, вы узнали, что хотели узнать? — деловито спросила Варвара Викторовна.
— Да, благодарю вас. Ну, пожалуй, я поеду. Было приятно познакомиться…
— Только после обеда, — тут же перебила его Ломен. — И не смейте отказывать одинокой и беззащитной даме…
Стол был великолепен. Впрочем, все в доме Варвары Викторовны сияло благолепием и роскошью; и большой рояль, блестящий черным лаком, и старинные, в бронзовом обрамлении, овальные зеркала на стенах между окнами с атласными занавесями, и орехового дерева секретер, и даже диванный столик на гнутых ножках.
Хороша была и сама хозяйка, слегка раскрасневшаяся и как-то помолодевшая от двух рюмок вишневой настойки. Она без умолку болтала, несла милую чушь и между делом поведала ротмистру о своих планах.
— Хочу в своей Мариновке устроить странноприимный дом и, может, гостиницу, — доверчиво сообщила она. — Вы как на это смотрите?
— Я думаю, у вас все получится, — вежливо ответил Прогнаевский. — Только будьте осторожны.
— Осторожны? — засмеялась Ломан, и в гостиной будто зазвучали, переливаясь серебром, крохотные колокольчики. — И это говорите вы, жандармский ротмистр?
Простился Михаил Васильевич с Варварой Викторовной чрезвычайно тепло. Серебряные колокольчики звучали в голове ротмистра всю его дорогу до Казани. Звучали и в Казани, когда он ехал к себе в воскресенскую гостиницу «Европа», и даже утром следующего дня, когда Михаил Васильевич, будучи в превосходном расположении духа, готовил рапорт о своей командировке в Петербург и Мариновку.
Они звучали, когда в его кабинет заглянул секретарь и сказал обыденным голосом:
Поделиться книгой: