Он улыбнулся.

— Ликвидация гитлеровской агентуры, националистических банд в послевоенные годы в западных областях Украины не была, как вы понимаете, простым и безопасным занятием. Достаточно сказать, что на Ивано-Франковщине не найдете села, где бы бандиты не оставили своих кровавых следов. Жестокость их не знала предела. Следовательно, каждая операция по уничтожению банд была смелой и рискованной. Наши художники рисуют почему-то бандеровцев преимущественно с обрезами, топорами, а они, к сожалению, были вооружены немецкими автоматами. Хозяева позаботились о лакеях…

— А все же, наверное, из многих операций одна вам особенно запомнилась?

И он рассказал, как ему поручили возглавить небольшую группу особого назначения, задача которой — вести глубокую разведку. С ее помощью руководству становились известны места, где останавливались банды, их склады, схроны.

— Собственно говоря, это была разведка боем, — уточняет Николай Петрович. — Случалось, что мы неделями были оторваны от своих и поддерживали связь со штабом только по радио.

Группа обычно появлялась в селах внезапно, иногда разведчиков принимали за бандеровцев — тогда автоматически срабатывали подпольные оуновские связи: темное, замаскированное вдруг раскрывалось.

Группа действовала, сообразуясь с обстоятельствами. Если представлялся случай, то прямо на месте арестовывали разных «связных», «станичных», «референтов», иногда приходилось вступать в короткий бой и опять — вперед.

Именно в те полные опасности дни и недели Николай Ильин увидел ненависть прикарпатского крестьянина к бандеровщине. Ведь не проходило и ночи, чтобы бандеровцы кого-то не повесили, не расстреляли, не изнасиловали. Это была ночная орда, которая, выползая из схронов, ломала и заливала кровью ростки новой жизни. Ильин искренне восхищался и этими здоровыми ростками, и людьми, их сеявшими и берегшими. Это были мужественные люди и, как сказал один газда1 из Печенижина, «глубоко верующие в Советскую власть».

В лесу неподалеку от села Космач группа разведчиков наконец выяснила место расположения банды. Командование требовало проникнуть во вражеское логово. И вот такой случай представился. Хорошо, что успели закопать радиостанцию в определенном месте.

Бандеровцы их окружили, обезоружили и повели. Вели — как на Голгофу. Каждый разведчик понимал, что малейший промах, срыв сразу же обречет их на мученическую смерть. Больше всего боялись, конечно, за Ильина, недостаточно хорошо владеющего тогда украинским языком и поэтому изображавшего немого.

На допросе они повторяли легенду, что сотня «Спартана» нарвалась на засаду чекистов и под селом Белые Ославы была разбита. Спаслись только они. Теперь ищут, к кому бы присоединиться, чтобы продолжать борьбу с большевиками.

Им как будто поверили и даже выделили место для отдыха. Наверное, бандеровцы чувствовали себя здесь в относительной безопасности — вокруг леса, горы.

Разведчики понимали, что доверие было неискреннее. За каждым их движением следили днем и ночью. Главари банды, видимо, через свои каналы связи проверяли существование сотни «Спартана» и выявляли обстоятельства ее уничтожения.

Между прочим, такая сотня действительно существовала и действительно была разбита наголову. Но где гарантия, что какой-нибудь недобитый «боевик» из той сотни не приплетется сюда?

Разведчики увидели вооружение бандитов, подходы к лагерю. Ночью, обманув часовых, карауливших их палатку, Ильин с двумя бойцами ушел из лагеря, откопал радиостанцию и доложил штабу разведданные. Штаб приказал: дальше рисковать нет смысла, этой же ночью вывести группу из лагеря. Утром начнется операция.

Ильин и его люди благополучно выбрались из вражеского логова, да к тому же освободили пограничника Супертуладзе, которого бандеровцы истязали целый день. Странно, сколько лет прошло, а грузинская фамилия запомнилась. Наверное, потому, что во вражеском лагере каждый из разведчиков мог оказаться на месте пограничника.

…Прошлым летом Ильин побывал в тех местах, где когда-то, изображая немого, ходил с товарищами как по лезвию бритвы… Ничто не напоминало здесь о былых опасностях. Все заросло травой и мхом, и в этой зеленой тишине, в солнечной глубине сегодняшнего дня Ильину на мгновение даже показалось, что никогда ничего в этом девственном лесу не случалось, что все это ему приснилось.

Лес ничего не помнил. А Ильин не мог, не имел права забыть. Разве не здесь он поседел?

Может, кто-то удивлялся, что вокруг свистят пули, банды ночью жгут села, рассветы встают окровавленные, повешенные на воротах и деревьях взывают о мести, а писатель из Львова Антон Хижняк ходит по Крилосской горе под Галичем, по берегам Днестра и выискивает следы древних русичей для того, чтобы оживить их в своем романе «Данило Галицкий». Вслед за писателем ходят чекисты, которым Ильин приказал:

— Своей грудью защитите его от бандитской пули, если понадобятся. Он пишет ценную книгу.

…Кто-то, может, удивлялся, что в Станиславе на улице Дзержинского в древней подземной пещере чекисты обнаружили бандеровский схрон, ночами на окраине города слышны выстрелы, бандиты, обнаглев, напали на районный центр Лисец, — а в это время на товарную железнодорожную станцию в Станиславе прибывают из России, с «большой Украины» вагоны с оборудованием для завода, «позже названного «Станиславприбор».

…Кто-то плакал над убитыми и замученными, кто-то бросал комья земли на гулкие гробы, а Николай Петрович Ильин с двумя киевскими учеными ходил по Печенижину и разыскивал место, где стояла хата Василя Довбуша, в которой родился знаменитый Олекса Довбуш.

Абсурд? Ничего подобного. Новая жизнь стучалась в дверь. Она уже стояла на пороге. Ей служил, во имя ее ходил меж смертей Ильин.

Если бы Николай Петрович все же собрался написать книгу о своей боевой молодости, то в ней наверняка была бы глава о психологических поединках с задержанными националистами. Ильин прекрасно понимал, что иногда легче разгромить бандеровский схрон, бросив туда гранату, или, хорошо продумав каждый свой шаг, успешно провести боевую операцию, чем одержать победу в ходе следствия.

В свое время под Рогатином действовал некий «Белый», снискавший себе славу отпетого террориста. Но пришел его черед — «Белого» поймали. Как зверь, бился он в четырех стенах. Сначала не могли найти к нему подхода. А потом он скис, пал духом. Куда девались его высокомерие, напускное геройство. В животном страхе перед ответственностью за содеянные преступления Белый лепетал:

— Простите грехи — наведу на «Шувара». «Шувар» — птица высокого полета: руководитель Рогатинского провода ОУН. Ильин и его люди давно искали «Шувара», но он всегда исчезал как тень.

Теперь птичка сама шла в руки. «Белый» вел Ильина с бойцами на место условленной встречи со своим вчерашним шефом, перед которым выслуживался и похвалялся «подвигами» и которому теперь так легко изменил.

…Вечер. Пароль. Три фигуры на фоне ясного неба. Короткая автоматная очередь…

— «Шувар» был взят без потерь с нашей стороны. В тот вечер, собственно говоря, и закончился психологический поединок с «Белым», — вспоминает Николай Петрович. — А впрочем, иначе и быть не могло. За нами — справедливое и святое дело. А что было у националистов, кроме немецкого автомата и лютой ненависти ко всему новому, социалистическому?

Ильин рассказывает:

— В те годы случались события, которые могли бы послужить сюжетом для многосерийного телевизионного фильма.

Бандит из охраны «Шувара» на следствии проговорился, что в лесу за хутором Воронив ему приказали закопать под грабом, который он может указать, плотно закрытый бидон из-под молока. Правда, он не знает, что в бидоне. Типографские шрифты? Взрывчатка? Документы? Во всяком случае, бидон надо было найти. Привезенный на место бандит долго кружил по лесу. Все грабы были похожи друг на друга. Сперва искали хаотично, лихорадочно, тайна, спрятанная в бидоне из-под молока, подхлестывала. Потом взвод бойцов, взяв лопаты, начал планомерные раскопки.

Наконец бидон нашли и выкопали. Николай Петрович под охраной отвез его в Станислав. Здесь в служебном кабинете областного управления ему было поручено узнать тайну — открыть бидон. На всякий случай из кабинета все вышли — в бидоне могла быть и мина…

Обошлось благополучно. Бидон, оказалось, служил своеобразным банком для бандеровцев. В нем было шесть килограммов золота и других ценностей, 20 тысяч американских долларов. Между долларовыми банкнотами, между брошками и кольцами тускло поблескивали золотые зубы. Вот как. На золотых зубах, вырванных у жертв, держалась тайна «соборной» и «самостийной».

Николай Петрович живет на улице Московской в Ивано-Франковске. Именно на этой улице в задымленный и радостный августовский день 1944 года он начал свою работу. Тогда улица называлась иначе.

Он любит свою Московскую, она была первым микрорайоном новостроек, и ее даже называли «Станиславскими Черемушками». На этой улице выросли его дети. На этой улице как-то под вечер Ильин встретил человека — немолодого уже и будто знакомого. Человек тоже присматривался к нему, они остановились, и тут Николая Петровича осенило: вспомнился юноша с немецким «омпием»… Юноша просил поверить в его искреннее раскаяние. Не ему первому поверил Николай Петрович, не его первого наставлял на добрый и честный путь, выводя из схронов.

Они не обнялись. Тот «омпий», наверно, лежал между ними, но оба были рады встрече. И человек (имени не будем называть) с радостью сказал:

— А знаете, сын у меня здесь, на Московской, живет. Я к нему приехал. Инженер. У меня уже внуки есть. Время идет, товарищ капитан.

Ильин давно уже был подполковником, но не стал ни поправлять человека, ни хвастаться. Зачем? Разве в этом суть? Суть в том, что в далекие молодые годы он ходил меж смертей, быть может, во имя того, чтобы у этого человека сын стал инженером, чтобы рождались у инженера сыновья.

ПЕТРО ИНГУЛЬСКИЙ

БАРВИНКОВЫЙ ЦВЕТ

Барвинок стелется низко. Не только корнями, а и стебельками, каждым листочком цепляется за землю. Он не гнется, а только шелестит под ветром; не вянет под солнцем, не боится грозовых ливней; его ростки не подвластны лютым морозам.

Барвинковый цвет — это свежие росы, щемяще падающие на сердца людей, это широко раскрытые синие глаза, проникающие в душу человека.

Я часто бывал в Трудоваче на Львовщине, с благоговением останавливался возле обелиска в центре села, и каждый раз на меня смотрели, ко мне обращались синие очи — барвинковый цвет.

«Расскажи о нас людям… Расскажи о нас нынешним комсомольцам, тем, кто водит комбайны, возводит новые здания, учит детей… У нас также были бы дети, может, и мы провожали бы сыновей в армию, а дочерей готовили б к венцу… Прошумели над Трудовачем десятки лет, а нам тогда не всем еще было по двадцать… Пойми нас правильно, товарищ-брат… Не слава нам нужна. Мы хотим всегда быть вместе с вами, жить в ваших сердцах, ваших делах. Мы — это не только шестерка трудовачских комсомольцев. Мы — это те, чьи имена высечены на обелисках возле сельских Советов, Дворцов культуры, школ…

Те, кто кровью своей оросили ростки новой жизни на западноукраинских землях.

Расскажи…. Расскажи…»

Рассказываю, как знаю, как умею. По крайней мере, хоть об одном из гордой стаи «ястребков».

Весной сорок пятого года, не простившись с товарищами, умчался Владик Иванюк во Львов.

— Хочу учиться и работать, — заверял он одного из руководителей школы ФЗУ.

О начале своего жизненного пути Владимир думал с горечью. Мучила совесть. Как и чем оправдает он то, что было?..

Володю затянули в лес «повстанцы», когда еще шла война. Немаков, швабов, мол, будем бить. Украина должна стать самостийной… Именно теперь, мол, надо об этом думать, пробуждать национальную сознательность у людей!

Юноше с романтическим характером импонировала таинственность лесных укрытий, конспирация, пароли, псевдо.

Оуновцы, как пауки, затягивали в свои сети несчастную жертву. Сначала невинное поручение: узнать, как трудовачцы, ну, к примеру, соседи, встречают воинов Советской Армии, о чем беседуют с солдатами, чем интересуются. Потом — что говорил секретарь райкома партии, приехавший в Трудовач? Кто его охранял? Собираются ли организовать в селе колхоз?

На «акции» Владика не брали. Очевидно, не понравилось поведение парнишки руководителю «надрайонного провода» Голубю, который заставлял деда Гаврилу пить деготь, чтобы впредь не угощал «советов» водой из колодца. Интересно, что бы сделал Голубь, ежели б дознался, что дед Гаврила бывало сам не съест, а их, соседских ребятишек, непременно угостит медом из собственного улья…

Володя твердо решил вырваться из-под опеки «надрайонного». Но как он появится в Трудоваче?

Когда сумерки окутали село, Владимир осторожно подошел к угловому окну своей хаты, легонько, словно кошка, стал скрести о стекло. На суровое отцовское «кто?» шепотом ответил:

— Я, Владик… Не узнаете?

Свет ночника дрожал то ли от сквозняка, подувшего из сенных дверей, то ли от подрагивания руки Дмитрия Андреевича — отца Владика.

— Чего притаился? — не поздоровавшись, грозно спросил отец. — Кто людскую кровь понюхал, людоедом становится. Прочь со двора! Ты опозорил наш честный хлеборобский род. Мать, родившую тебя, люди прокляли… Иди к ним, к людям, проси прощения. У меня больше нет сына! Нет!..

Несказанной болью обожгли сердце отцовские слезы. Ночник выпал из дрожащих отцовских рук, тьма заслонила глаза ему и сыну.

Владимир отшатнулся от родного порога, поднял воротник, насунул на лицо фуражку. Что-то терпкое подкатилось к горлу, мешало говорить, дышать, думать… Только протяжное материнское: «Сыночек мой, несчастье мое…» — донеслось из темного угла хаты.

Это тебе, Владимир, совет и напутствие в юной жизни!

Это тебе, Владимир, отцовское благословение!

За поворотом остановился, огляделся. Лес, подступавший к селу, пугал Владимира не только темнотой. Нет, туда Владимир не сделает и шагу… Убьют… Замучают…

На горизонте замигали огоньки… Нет, это не облава. Послышался гудок: «Ту-да!.. ту-да!..»

Владимир не колебался, пошел в манящую даль майского рассвета.

На станции бросил в почтовый ящик коротенькую записку секретарю райкома партии: «Уважаемый тов. Земляной! Дорогой Петр Васильевич! Отец мой родной! Берегитесь… Охраняйте комсомольского секретаря Михаила Кухту, инструктора Олю Головань, заместителя начальника райотдела госбезопасности Тимофея Антюфеева. Эсбисты вынесли вам смертный приговор».

Не подписался — не поверят. Возможно, письмо вызовет удивление, а может быть, их кто-нибудь уже предупредил? Владимир поступил, как подсказывала совесть. Он давно с любовью тянулся к Петру Васильевичу.

«Где он сейчас, хлопотливый, преждевременно поседевший товарищ Земляной? — подумал Владимир, возвращаясь из очередной прогулки по Высокому замку. — Может, сидит сейчас в низенькой, покосившейся от времени, продуваемой ветрами хате на околице Трудовача и вместе с секретарем сельского Совета думает думу?» Дошли до Владимира слухи, что в селе создали инициативную группу для организации колхоза. Подали заявления Дмитрий Болюбаш, Дмитрий Дикало, Павел Мокрый, Екатерина Болюбаш, Анна Мокрая… Хорошие люди — смелые, трудолюбивые, крепкие. Поняли они, что в колхозе — большая сила. От такой силы и схроны взлетят в воздух, как от взрывчатки.

Секретарь сельсовета — отец Владимира, Секретарь райкома никогда не упустит случая посоветоваться с ним. Мыслителями, сельскими философами величает Земляной отцовых ровесников-единомышленников.

На высокое и почетное звание мыслителя, сельского философа Володя не претендовал. «А отцовским сыном, его единомышленником все-таки стану, плечом к плечу буду шагать с ним по жизни, неотступно идти по его стопам», — с такими думами парнишка почти на ходу вскочил в вагон «двенадцатки».

«…Осиротели мы теперь, сынок… Отца замучили ироды, все выспрашивали о тебе… Будто убежал ты с поля боя. Предателя, дезертира, продажную шкуру, говорили, выплодил. Отец зубы стиснул, ничего им не сказад… А товарищу Земляному хорошее о тебе говорил. Верил, что с чистой совестью возвратишься ты в родной дом».

Слез не было на светло-серых глазах Владимира. Только что-то терпкое, как недозрелая груша, подкатилось к горлу.

Кабинет секретаря райкома в те дни напоминал штаб войсковой части. Там, где теперь висят карты грунтов, диаграммы роста урожайности в колхозах, висели, прикрытые шторами, топографические карты. На них почти ежедневно изменялись направления красных, синих и зеленых стрел, кое-где они перекрещивались. Немало на картах синих кружочков — это обнаруженные «схроны». Теперь во всех углах кабинета первого секретаря красуются экспонаты самого лучшего в районе льна, наиболее урожайной пшеницы, а в сорок пятом — стояли вороненые автоматы, в ящиках лежали гранаты, а на подоконниках — пулеметные ленты…

Владимир сидел перед широким столом, а секретарь поднялся и начал ходить по кабинету. Хотя на улице стояла не по-осеннему теплая погода, Петр Васильевич был в сапогах и в куртке военного образца. Наверное, только что возвратился с поля, с косовицы, а может, подавал снопы в барабан молотилки.

— Так это ты, говоришь, прислал записку в мае? — остановился перед юношей, спрятав руку за спину, под куртку. — Спасибо. И все же… — печаль пересекла лоб несколькими морщинами, — не удалось уберечь многих товарищей. Погибли работники государственной безопасности и райкома партии товарищи Глузда, Панив, Роспонин, Штахетив, Биленко… В Трудоваче уж нет в живых председателя сельсовета Степана Якубовского, председателя потребительской кооперации Степана Поленяка. А вот совсем недавно… — Петр Васильевич замолчал, подыскивая нужное слово.

— Об отце я знаю… Все знаю… Потому и возвратился. Если верите, — Владимир встал со стула, поправил пояс, вытянулся, — дайте оружие. Кровь за кровь! Они хотели воспитать во мне националистические чувства, а пробудили классовое сознание. С кулаками и поповичами мне не по пути, к какой бы национальности они не принадлежали. Я ведь мечтал: выучусь на электросварщика, огнем электродов буду расписываться на металлических конструкциях. А выходит, нужен автоматный огонь… Только поверьте. — Володя старался заглянуть прямо в душу Земляного. — Не подведу. Не бойтесь!

— Верю и ничего не боюсь… — Петр Васильевич подошел к нему вплотную, положил обе руки на плечи.

…До зари горел свет в кабинете заместителя начальника райотдела госбезопасности. Над картой склонились две головы: одна с большими залысинами, светловолосая, а другая курчавая и черная как смола.

— Я знаю псевдо нескольких верховодов. Знаю пароль. На карте могу показать некоторые схроны. Давайте завтра двинем на Гологоры, — страстно говорил Владимир. — Там и «Волк», и «Синица», и «Граб».

Капитан Антюфеев слушал возбужденного юношу, смотрел в его усталые глаза и мысленно повторял слово поэта: «Гвозди бы делать из этих людей…»

Не преждевременной и не завышенной ли была такая характеристика? Нет, капитан очень редко ошибался. Верить людям, советоваться с ними, опираться на них — таков закон чекистов. Это вообще. А в данном конкретном случае Антюфеев полностью полагался на партийную принципиальность, педагогический такт и отеческие чувства Петра Васильевича Земляного.

— Собирайся домой, в Трудовач. Подбери надежных хлопцев, о которых тебе говорил Земляной. Рассчитывай, товарищ Иванюк, на нашу всестороннюю поддержку… Отныне ты — чекист.

В Трудовач Владимир не пошел. Хотелось повидаться с матерью. Она после трагической гибели отца вместе с тринадцатилетним Андрейкой жила в Вильшанице.

Бабушкину хату он отыщет с закрытыми глазами. Вдоль леса, левадой, а там через ручеек. Третья за церковью. Туда Володя вместе с родителями ходил в праздники, любил и сам навещать старушку, хранящую в памяти множество сказок, интересных былей и умевшую красиво их рассказывать.

Как он теперь посмотрит в высохшие, словно полевой колодец, глаза бабуси? Что скажет матери «блудный сын»?

Родной порог кажется низким, когда выходишь из хаты, и очень высоким, когда возвращаешься домой, да еще с тяжелой ношей на сердце.

— Владик, сыночек! — всплеснула руками мать, увидев его в рамке сенных дверей, словно на портрете. — Живой, здоровый, — оглядывала, гладила, как тогда, когда он был еще совсем малышом.

— Ну и мундир… — внимание Андрейки привлекли блестящие пуговицы на форменной куртке «ремесленника». — А это что? — только сейчас он заметил автомат, который Володя поставил возле шкафа.

— Это мне товарищ Земляной вручил. Чтобы сполна заплатил врагам за зло, которое они причинили нашему народу, за невинную кровь отца, за ваши горькие слезы, мамо…

Слезы, слезы… Ими в тот вечер были окроплены поцелуи, неприхотливые яства, которыми угощала мать своего сына. Даже слова отдавали соленой горечью.

— Пора, мамо, собираться, — сказал Владимир, когда, казалось, все было переговорено.

— Куда же, сынок?

— В Трудовач, домой.

— Страшно…

— Пусть они нас боятся.

Боевой отряд «ястребков» сформировался где-то в начале сорок шестого года, когда бывшие школьные товарищи Григорий Гаврылив и два брата — Василий и Дмитрий Болюбаши выяснили отношения с Владимиром.