– А как насчет Ван Гога? – перебил Марина Фрост.

– Разве я еще не ответил на ваш вопрос? – удивленно поднял брови Марин. – В настоящее время доставка картин Винсента Ван Гога из прошлого неосуществима, в силу существующих физических законов, которые никто, ни за какие деньги не сможет отменить.

– И тем не менее все семь картин, репродукции которых мы вам показали, являются подлинниками, – сказал Малявин. – Как установила самая тщательная экспертиза, их не мог написать никто, кроме Ван Гога.

– Серьезно? – удивленно приподнял бровь Марин.

– Но при этом те же эксперты оценивают их возраст максимум в пару десятилетий, – продолжал Малявин. – Так что, как ни крути, налицо факт контрабанды.

– И что же вы хотите от меня? – взгляд у Марина был подобен взгляду младенца, незнакомого с самим понятием греха.

Он прекрасно понимал, что привело к нему инспекторов, но хотел, чтобы кто-нибудь из них сам в этом признался. Для него это было бы маленькой победой в заочном поединке с Департаментом контроля за временем.

– Мы хотим, чтобы вы как законопослушный гражданин, каковым себя считаете, помогли нам разобраться с этим случаем, – быстро произнес Фрост.

Фраза была произнесена таким тоном, словно инспектор не просил контрабандиста о помощи, а просто хотел услышать его мнение, чтобы сопоставить с тем, которое у самого Фроста уже имелось.

– Каким же образом я могу это сделать? – закинув ногу на ногу, Марин водрузил локоть правой руки на невидимый подлокотник.

– Как действовали бы вы сами, если бы вам понадобилось добыть эти картины?

– Я бы и пальцем не тронул ни одну из картин Ван Гога, – ответил ему Марин. – Для меня это святое.

– А если бы вам предоставилась возможность спасти произведения, которые в наше время считаются безвозвратно утраченными?

– Это совершенно иной случай, – подумав, сказал Марин. – При таких обстоятельствах я, пожалуй, рискнул бы даже пойти на конфликт с законом. Но, насколько мне известно, до наших дней не дошло известий о пропавших картинах Ван Гога. К тому же, для того чтобы заполучить их, нужно оказаться в прошлом к моменту их гибели, а до наступления периода сопряжения времен это, как вы сами понимаете, неосуществимо.

– Ну а что, если действовать не самому, а через сообщника, оставшегося в прошлом?

По тому, как загорелись глаза Марина, инспектор понял, что тот мгновенно уловил суть его идеи, поэтому и не стал вдаваться в подробности.

– Вы имеете в виду, что кто-то из современников Ван Гога, получив соответствующее вознаграждение, мог припрятать какие-то из его картин в заранее оговоренном месте, а его сообщник из нашего времени, совершив путешествие в точку следующего сопряжения, – если не ошибаюсь, это январь 1992 года, – извлек их на свет. – Марин взглянул на Малявина, требуя подтверждения своей догадки. Инспектор молча кивнул. – Поздравляю вас, инспектор. Мысль действительно интересная, – согласился Марин. – Увы, существует одно «но». Для того чтобы осуществить эту операцию на практике, оба компаньона, – тот, что остался в прошлом, и тот, что вернулся в настоящее, – должны на протяжении нескольких десятилетий неукоснительно и четко выполнять взятые на себя обязательства. В противном случае будет нарушена причинно-следственная связь, и на каком-то из этапов операции произойдет неминуемый сбой. Это работа не для тех, кто путешествует в прошлое исключительно ради наживы. Здесь требуется точно просчитывать каждый шаг, а подобные людишки для этого слишком суетны и нетерпеливы. Кроме того, они еще и нечистоплотны при расчетах. Задумать и осуществить операцию протяженностью в несколько десятилетий… – Марин с сомнением покачал головой. – Это не для них. Каждый из них думает только о том, как бы урвать свой кусок прямо сейчас, не откладывая на потом, даже если долгосрочный вклад будет сулить фантастическую прибыль.

– То есть вы хотите сказать, что не знаете ни одного человека, который мог бы осуществить подобную махинацию с картинами Ван Гога? – уточнил Фрост.

– «Операцию», – деликатно поправил его Марин. – Не «махинацию», а «операцию».

– Как вам будет угодно, – благоразумно не стал вступать в спор инспектор.

– Почему же, – откинулся на спинку невидимого кресла Марин. – Мне известны двое таких людей. – Внешне он не подал вида, но про себя от души рассмеялся, заметив, как насторожились оба инспектора. – Один из них – это я. Но, во-первых, как я уже говорил, я никогда не имею дела с работами, входящими в Каталог всемирного наследия, – Марин поднял руку, предвосхищая возможные возражения со стороны инспекторов. – И даже с теми, которые могли, но по какой-то причине в него не попали. Во-вторых, я вот уже девять месяцев нахожусь здесь, – заключенный картинно повел руками по сторонам. – В пустоте безвременья.

– Ну а второй? – нетерпеливо спросил Малявин.

– Вторым мог бы быть Игорь Николаевич Травинский, – Марин произнес это имя едва ли не с благоговением. – Матерый человечище! Но не так давно старику перевалило за сто десять. Иногда он еще совершает прогулки в прошлое. Но он слишком ответственный человек для того, чтобы начать раскручивать операцию, до финала которой ему, скорее всего, не суждено дожить.

– Дело можно передать преемнику, – заметил Фрост.

– В подобных делах можно рассчитывать только на самого себя, – не согласился с ним Марин. – Кстати, это еще одно возражение против долгосрочных контрактов с представителями прошлого, без которых в предложенной вами операции с картинами Ван Гога попросту не обойтись.

– Значит, вы полностью исключаете подобную возможность?

– Как бы мне ни хотелось вас обнадежить… – Марин скорбно развел руками. – Скорее всего, вы имеете дело с безупречно сработанными подделками.

– Наверное, никто сильнее нас не желает, чтобы эти картины оказались подделками, – обреченно вздохнул Фрост.

– В таком случае взгляните на дело с другой стороны, – предложил Марин. – Человечество обрело восемь новых картин Ван Гога…

– Семь, – автоматически поправил его Фрост.

– Да, – быстро кивнул Марин. – Семь новых, прежде никому не известных картин Ван Гога! Это же прекрасно!

– Что ж, человечество может ликовать.

– Кстати, Марин, – направил указательный палец на заключенного Малявин. – Вы сказали, что могли бы и сами осуществить такую операцию.

– Но при этом добавил, что никогда бы не взялся за нее, – возразил Марин. – Это не мой стиль.

– А для чего здесь это? – Малявин снял с полки и продемонстрировал солидный том под названием «Жизнь Ван Гога».

– Моя любимая книга, – спокойно ответил Марин. – Я ее часто перечитываю.

– А это? – Малявин протянул заключенному другую книгу, «Русско-голландский разговорник».

– Ну и что? – пожал плечами Марин. – От скуки чем только не займешься. Я вот решил заняться иностранными языками.

– Не проще ли пройти гипнокурс?

– Только не в зоне безвременья, – усмехнувшись, покачал головой Марин.

– Почему именно голландский?

– А почему бы и нет? Хотя бы потому, что Ван Гог был голландцем. Возможно, в будущем я совершу путешествие в прошлое, ради того, чтобы встретиться и поговорить с ним.

– Для изучения иностранных языков больше подходят самоучители, а не разговорники.

– Послушайте, инспектор, – устало произнес Марин. – В чем, собственно, вы меня обвиняете? В том, что, находясь в зоне безвременья, я каким-то образом сумел закрутить аферу, с которой вы никак не можете разобраться? Вам не кажется, что подобное предположение попросту смешно?

– Нет-нет, Марин, – протестующе взмахнул рукой Малявин. – Я вовсе не собираюсь выдвигать против вас какое-либо обвинение. Мне просто показалась занятной подобная цепь совпадений: невесть откуда появившиеся доселе неизвестные картины Ван Гога, «Жизнь Ван Гога» у вас на полке, этот «Русско-голландский разговорник» и плюс ко всему ваше внезапное увлечение живописью.

Малявин сделал жест рукой в сторону мольберта с накинутым на него покровом.

– Ну, я давно мечтал попробовать себя в живописи, – польщенный тем, что на его увлечение обратили внимание, Марин улыбнулся. – Раньше у меня на это просто не хватало времени. Зато сейчас – сколько угодно, – Марин не спеша поднялся на ноги. – Должен вам заметить, господа, зона безвременья – идеальное место для творчества. Во-первых, никто и ничто не отвлекает от работы. А во-вторых, пребывание в зоне безвременья продлевает творческое долголетие. Будь я настоящим художником или писателем, так непременно совершал бы какие-нибудь мелкие правонарушения, чтобы на время исчезать в зоне безвременья, а затем вновь появляться перед поклонниками своего таланта с новым шедевром в руках. И, что так же немаловажно, – почти непостаревшим. Насладился вволю славой – и снова ушел в зону безвременья, чтобы полностью отдаться творчеству.

Марин подошел к мольберту, рядом с которым стояли, прислоненные одна к другой, несколько картин.

– Не желаете взглянуть? – предложил он, положив руку на край одной из картин.

Отказаться было бы неудобно, и Малявин коротко кивнул.

Поднявшись со своего места, подошел к ним и Фрост, которого, похоже, всерьез заинтересовали результаты творческого самовыражения Марина.

Прежде чем показать картины, Марин счел необходимым сделать небольшое пояснение:

– В своих работах я отдаю предпочтение традициям чистого абстракционизма начала XX века. На мой взгляд, это направление в живописи, хотя, быть может, и не самое простое в плане восприятия, тем не менее позволяет автору наиболее адекватно выразить идею, заставившую его взяться за кисть. Названия своим работам я не даю, поскольку, как мне кажется, зритель должен воспринимать каждую из них непосредственно такой, какая она есть, а не пытаться выискивать смысл, опираясь на зачастую абсолютно ничего не значащее сочетание слов. Итак…

Марин развернул в сторону зрителей первую картину.

Фрост как истинный ценитель приложил указательный палец к подбородку и склонил голову к плечу. Малявин просто почесал затылок.

Работа была выполнена в масле. На абсолютно черном фоне было изображено несколько кривых, небрежно намалеванных белых кругов. Краска была наложена густым слоем, настолько неумело и небрежно, что если бы картина лежала горизонтально, то поверхность ее легко можно было принять за макет участка местности, расположенного где-нибудь на темной стороне Луны.

– Ну как? – нетерпеливо спросил Марин.

– Что-то мне это напоминает… – неуверенно пробормотал Малявин.

Фрост молча повел подбородком сверху вниз.

Марин быстро убрал картину с кругами и поставил на ее место другую, которая отличалась от первой только тем, что фон у нее был ярко-оранжевый, а вместо кругов были нарисованы какие-то зеленые спирали, похожие на побеги бобовых культур. Затем последовали три картины, состоящие из накладывающихся друг на друга разноцветных мазков и клякс, напоминающих увеличенные варианты карточек, которые показывает своим пациентам психиатр, предлагая угадать, что на них нарисовано.

– Это, конечно же, любительские работы, – смущенно произнес Марин, выставляя на суд зрителей очередную картину, на которой, судя по всему, был изображен пожар на солнце.

– Что-то в этом есть, – попытался подбодрить начинающего художника Фрост.

– По крайней мере, красок вы не пожалели, – сказал единственное, что пришло в голову, Малявин.

Фрост осуждающе посмотрел на напарника.

Чтобы хоть как-то сгладить неловкость от не в меру откровенного замечания коллеги, Фрост указал на мольберт и спросил:

– А здесь что?

– Эта работа пока еще не закончена, – ответил Марин. – Мне не хотелось бы показывать ее в таком виде. Но, если вы желаете…

Он подошел к мольберту и сдернул с него покров.

Если можно говорить о стиле, присущем Марину-художнику, то стоящая на мольберте картина соответствовала ему на все сто десять процентов.

Фрост подошел поближе и, наклонившись вперед, внимательно посмотрел на левый нижний угол картины.

– Это место вам особенно удалось, – сказал он художнику, указав на темно-пурпурное пятно.

Марин польщенно улыбнулся и с благодарностью наклонил голову.

– Если вы не возражаете, я хотел бы подарить вам одну из своих работ, – предложил он Фросту.

Живо представив себе, как будет выглядеть его напарник, выходящий из камеры перехода, а затем идущий по длинным коридорам Департамента с одним из ужасающих полотен Марина в руках, Малявин быстро заслонил коллегу грудью.

– Нет-нет, в другой раз… Нам еще предстоит нанести пару визитов…

Не давая возможности Фросту что-либо возразить, Малявин нажал кнопку вызова на браслете.

В ту же секунду слева от них материализовалась дверь камеры перехода.

– Ну что ж, – с явным разочарованием, но в то же время проявляя деликатность и понимание, улыбнулся Марин. – Был рад с вами познакомиться.

Глава 11

– А ты обратил внимание на то, что все свои картины Марин покрыл стабилизирующим составом? – насмешливо заметил Малявин, когда, покинув камеру перехода и сдав браслеты охраннику, они с Фростом вышли в коридор. – Должно быть, надеется, что потомки его оценят.

– Все, кроме последней, – Фрост показал напарнику испачканный краской рукав. – Новый пиджак. Третий раз надел… Жена дома убьет…

Остановившись возле окна, Малявин поставил на подоконник свой кейс. С видом мага, совершающего наиболее сложный трюк из своего репертуара, он поднял крышку кейса и продемонстрировал герметичную пластиковую упаковку с мелкопористым гигроскопичным фильтром, предназначенным для сбора микрообразцов. Приложив фильтр к пятну на рукаве Фроста, он на пару секунд крепко прижал его. После того как фильтр был удален, на светло-серой материи не осталось даже следа краски.

– Чудеса современной науки! – победоносно улыбнулся Малявин. После чего с укоризной произнес: – Между прочим, истратил на тебя единицу дорогостоящего материала. Теперь, чтобы не оплачивать фильтр из собственного кармана, придется сдать его на исследование.

– Шутишь? – недоверчиво прищурился Фрост.

– Какие там шутки. Взамен каждого использованного фильтра я обязан подшить к делу бланк с результатами исследований, – Малявин открыл пакет для образцов и аккуратно уложил в него фильтр. – Надеюсь, Кравич на меня не обидится.

– Ну а что ты скажешь по поводу нашего расследования? – спросил у напарника Фрост, когда они вновь зашагали по коридору Департамента, держа направление в сторону выхода из здания.

– Думаю, что оно благополучно зависло в пустоте, – с ледяным спокойствием ответил ему Малявин. – И, как мне кажется, у нас нет ни малейшего шанса в нем разобраться. Поверь моему слову, дело о неизвестных картинах Ван Гога на долгие годы превратится в крест, который шеф с садистским наслаждением станет возлагать на спины тех, кого решит покарать.

– Но что-то же нужно делать, – как-то не очень уверенно произнес Фрост.

– Я лично собираюсь прямо сейчас отправиться домой, – сообщил ему Малявин. – Приготовлю себе яичницу с крабами и съем ее, запивая темным «Московским».

Глава 12

В пятницу утром, едва только инспекторы Малявин и Фрост успели поздравить друг друга с началом нового рабочего дня, в гости к ним нагрянул непревзойденный эксперт из лаборатории Департамента. На этот раз Кравич не выглядел утомленным бессонной ночью, и даже его черные, жесткие, как проволока, волосы, которые он стриг строго два раза в год, не торчали, как обычно, во все стороны, а были аккуратно зачесаны за уши.

– Примите мои поздравления, ребятки, – весьма многозначительно изрек он, развалившись в кресле для посетителей и помахивая в воздухе тоненькой синей папкой, которую держал за края двумя руками.

– Принимаем, – с готовностью согласился Фрост. – Только, позволь узнать, с чем именно ты нас поздравляешь?

– Похоже, ваше расследование сдвинулось с мертвой точки, – Кравич кинул папку, которую держал в руках, на стол Малявина.

Инспектор непонимающе посмотрел на папку, затем, не меняя выражения, перевел взгляд на Кравича.

– Это что еще такое? – осторожно указал он на папку. При этом Малявин даже не коснулся ее пальцем, словно боялся, что оттуда может выскочить чертик с острыми зубами, и палец станет на одну фалангу короче.

– Результаты анализа образца, который ты принес мне вчера вечером, – ответил эксперт. – Это та же самая краска, которой написаны картины Ван Гога.

– Что?!! – вскричали в унисон оба инспектора, навалившись грудью каждый на свой стол.

Испуганно подавшись назад, Кравич вжался в спинку кресла.

– Вы что, ребята, не выспались? – с опаской посмотрел он сначала на Фроста, а затем на Малявина.