— А ты радуйся, — посоветовал Юрик и хмыкнул. — Раз голова болит, значит, она есть. — Он ловко завладел кувшином, потряс его, прислушался к плеску, сделал большой глоток и вернул посудину Витюне: — На, батыр. По-братски: тебе половина и мне половина.
— Их двое, — кивнул Витюня на приближающуюся по хорошо набитой тропе точку, и теперь стало видно, что точек и вправду две. — Вроде к нам…
— Ну и наплевать, — легкомысленно сказал Юрик. — Хотя нет… Пива нам не несут?
— Не вижу. Нет, кажется.
— Тогда наплевать.
— Нет, ты мне вот что скажи, — не выдержав, взмолился Витюня. — Искать нас должны или нет?!
Юрик прищурился.
— Кто это тебя станет искать?
— Ну… милиция.
— Жди. Чего ради?
— Как это? — Витюня возмутился. — Пропали же люди…
— Ну и объявят в розыск. Легче тебе с того? — Юрик поднял бровь в недоумении. — Канал-то проникновения невидим и вообще закрыт. Даже если вычислят точку, где ты пропал с глаз… Думаешь, Али-Баба в фуражке наставит ствол на пустое место и заорет Сезаму: «Лежать, сука, руки за голову»? Ха!
Опять помолчали. Юрик принялся жевать травинку. Солнце палило. Витюня окончательно распахнул телогрейку, скинул валенки и с завистью смотрел на Юрика, давно уже сменившего свои ботинки на местную кожаную обувку — нечто вроде мягких мокасин, перевязанных ремешками у щиколоток. Вот ведь отхватил себе где-то. Шустрый… Попросить, что ли, у местных себе такие же? М-м… Несолидно как-то, да поди еще на пальцах объясни туземцам, чего от них хотят… Сказать Юрику, чтобы попросил он? Он-то сделает, но непременно полдня будет изгаляться да скалить зубы. Обидно, но не бить же за это убогого!..
Двое путников меж тем приблизились настолько, что стала заметна их особая примечательность. Тот, что был слегка повыше, двигался с великим трудом, шатался, трясся и без поддержки второго неминуемо спикировал бы наземь. Чудной разрисованный балахон, по-видимому весьма тяжелый, висел на нем свободно, как колокол вокруг пестика, и вел себя независимо. Лицо… вот лица видно не было, а сидела на нем страшная волосатая маска, разрисованная красными и черными загогулинами, и торчали из-под маски редкие седые пряди. Второй, помогающий первому идти, был пониже и не столь грозен. По виду — подросток.
— Харя, — констатировал Юрик, выплюнув травинку. — Машкера. Шаман, наверно, — предположил он неуверенно и тотчас оживился. — А точно! Старый шаман. А мне говорили, что помирает, вот и верь людям… С ним-то кто, узнаешь? Тот самый шаманенок. — Витюня угукнул. — Интересно знать, чего им от нас надо…
Оба увидели: от соломенных и дерновых крыш селения — низких стен с такого расстояния было не углядеть — отделились еще несколько точек и, вытянувшись в цепочку, быстро поползли вдоль тропинки.
— А ведь бегут, — присмотрелся Юрик и ухмыльнулся. — Кворума им, что ли, не хватает? Интересно… Крестный ход вокруг нас решили устроить? Дело. Слышь, фельдмаршал, ты бы валенки надел, а то сидишь босяк босяком. Не понтово. Я бы на твоем месте давно в кузню забежал, пусть бы мастера к валенкам шпоры присобачили. Сам прикинь, что за фельдмаршал без шпор?
Витюня крепился. Правда, не обращать внимания на подколки рыжего нахала день ото дня становилось все труднее.
— Не-е, — степенно сказал он, щурясь от солнца. — Те за этими гонятся. По-моему.
— Давай спорить, что не догонят, — предложил Юрик. — На пиво. Кто проиграл, добывает кувшин. Только, чур, полный.
— Ясно, не догонят…
— Как знать, — не согласился Юрик. — Дедок вон того и гляди завалится. Хм… Дождаться нас, значит, терпенья нет. Дело, что ль, какое неотложное? Так прислали бы кого помоложе…
Юрик ошибся. Черные точки, уже превратившиеся, правда, в людей, числом с полдесятка, одолели едва половину пути от селения, когда странная пара приблизилась вплотную.
— Не вздумай встать, — толкнул Юрик Витюню в бок. — Держи марку.
— Я и не… — Витюня не закончил.
Воздев кверху худые мосластые руки, шаман провыл из-под маски что-то жутко невразумительное. Или, вернее, невразумительно-жуткое, с гортанными вскриками и диссонирующим привизгом, от которого, казалось, по камням побежали мурашки. Затем указал на Витюню и Юрика.
Личный состав обучаемой Юр-Риком воинской части, отдыхавший на «полигоне» кто лежа, кто сидя кучками, с единодушным воплем ужаса вскочил на ноги. Малышню с пригорка как ветром сдуло.
Непонятно откуда в руках старого шамана оказался лук. Да нет, его и луком-то нельзя было назвать… Скорее, детская несерьезная игрушка, с какими играют в войну дети от двух до пяти. Но маленькая неоперенная стрелка размером с карандаш лежала прорезью на тонкой жилке тетивы и острым — явно не медным, а кремниевым! — наконечником смотрела на Витюню.
Ученик чародея (теперь в этом сомневаться не приходилось) поддерживал старца сбоку. Он готовился подать новую стрелу.
…Ох и трудно было вести дедушку к чужакам, которых, как нарочно, не оказалось в деревне! Трудно и мучительно. Казалось, он умрет если не на этом шаге, то на следующем. Старого чародея шатало, как камыш на ветру, жизнь и смерть продолжали сражаться в его теле, жизнь побеждала, но смерть еще не ушла совсем, лишь затаилась, готовая рвануться и схватить ускользающую добычу. Не следовало идти сейчас… Но дедушка не хотел ждать, и Юмми смирилась. Сейчас она заглаживала свою вину.
Вдобавок нельзя было попасться на глаза Растаку… прежде главного дела. Потом — сколько угодно. Ох, озлится вождь, да поздно будет!..
Она не думала о том, что сделает Растак с нарушителями его приказа. Поднимется ли рука вождя на старого чародея и заодно на его ученика, нет ли — ей было все равно.
Скарр то шел сам, почти не поддерживаемый, то повисал на руке всем весом. Пока доплелись до ближнего пастбища, куда Растак недавно запретил пастухам гонять овец, Юмми выбилась из сил. Пот заливал глаза.
Пусть сгинут чужаки. Конечно, жаль терять такого могучего бойца, как Вит-Юн, однажды уже спасшего племя Земли, да и рыжего Юр-Рика жалко до слез, а что поделаешь? Таков закон, и не ей его нарушать. И не Растаку. И даже не дедушке. Ну почему ловкий и смешливый парень Юр-Рик не родился в племени Земли или хотя бы у соседей — но в привычном мире, не в Запретном?.. Жизнь несправедлива, если у нее жестокие законы. Но если закон говорит, что Запретному миру нет сюда хода, значит, хода не будет. Так надо. Так сказал дедушка. Иначе случится большая беда…
И все же она отвернулась, чтобы не выдать слез, подавая дедушке вторую малую стрелу, предназначенную для Юр-Рика…
— Ты чего, дед, ошизел? — вопил Юрик, приплясывая, сося битую игрушечной стрелой кисть и выплевывая розовые плевки. — Совсем уже, да? В детство впал, в войну не наигрался? А если бы глаз выбил, козел?! А ежели я тебя за такое по тыкве?..
Витюня раздраженно ворчал и ворочался, просовывая ноги в валенки. Ему попало в правую щеку. Стрелка с каменным наконечником выпала из ранки сама. Такой стрелой и курицу не убьешь… Щеку пробило не насквозь, но внезапная боль заставила подпрыгнуть. Почуяв кровь, громче загудели слепни.
«Морду бить за дурацкие шутки», — решил Витюня, нахлобучивая ушанку и берясь за лом.
Но кому? Вот этому дедку, что еле-еле стоит на ногах? Гм…
В последние дни Витюня стал понемногу признавать правоту Юрика: этот мир был населен странными людьми, но, по-видимому, отнюдь не сумасшедшими. Просто думают они по-другому… По-другому, оказывается, тоже можно. Однако этот старикашка с детским луком, обряженный в балахон и отороченную шерстью маску, расписанную бездарным абстракционистом, наверняка был заурядным сумасшедшим!
С ломом в напряженных руках Витюня постоял перед стариком без всякого толку. Бить дедулю — рука не поднималась. Вызвать бы ему санитаров…
Да вон же они бегут! С вождем!
Витюня приободрился. И зря: пятеро подбежавших, среди которых и вправду собственной персоной находился вождь, внезапно остановились как к земле пришпиленные. Даже Юрик перестал сосать ладонь и браниться. Нюх на необычное у него был отменный…
Рывком, словно молодой, дряхлый колдун сорвал с лица страшную харю. Он безмятежно улыбался.
И сам вождь, чья выпирающая буграми мышц грудь ходила ходуном после сумасшедшего бега, вождь, с риском потерять лицо примчавшийся сюда, словно мальчишка-гонец, и все-таки опоздавший, стоял столбом, разинув рот и явно не зная, что делать. В великом гневе он смотрел на старого колдуна и в не менее великом ужасе — на Юрика, Витюню и две окровавленные стрелки, валяющиеся на примятой траве.
Глава 17
Его не спасти! Ему смерть суждена…
— А я тебе говорю, не было никакой отравы! — горячился Юрик. — Пятые сутки пошли — и хоть бы хны. Живы и не кашляем. Не может у туземцев быть медленного яда, да и не нужен он на стрелах! Разве только что-то бактериологическое — но опять-таки зачем? Не-ет, тут другое… Да перестань жевать!
— М? — спросил Витюня, отправляя в рот очередной кусок сушеного мяса. — Шо ты шкажал?
— То и сказал, чтобы ты не чавкал. Думать мешаешь. — В возбуждении Юрик бегал по землянке, натыкаясь на стены. — Ну, допустим, трупный яд… — Он пытливо ощупал себя, скорчил мину великого сомнения и затряс головой. — Не, вряд ли. Мы бы тогда, наверное, уже что-то почувствовали… Слышь, батыр… У тебя температура есть?
Витюня потрогал лоб и отрицательно промычал.
— У меня тоже нет. Ранка, сам видишь, не воспалилась, болячка как болячка. У тебя, гляжу, тоже. Да я ту стрелку на всякий случай сразу понюхал — и ничего, то есть вообще никакой тухлятины. Хм… Может, и вправду инфекция какая-нибудь?
— Какая еще инфекция? — недовольно спросил Витюня, отправив в пищевод прожеванное мясо. Очень ему не нравился этот разговор. Особенно во время еды.
— А я знаю? Ну, чума там, проказа, сифилис…
Витюня насупился.
— Сам ты…
— А что? Разумная гипотеза. Вот еда, например. Раньше ее нам как носили? А теперь? Я сегодня подглядел: пришла на цыпочках старая какая-то карга, поставила горшок и кувшин у порога — и шасть! Таким галопом учесала, я думал, помрет на бегу старушенция. Боятся нас, понял? До смерти боятся.
— И раньше боялись, — прогудел Витюня.
— А вот шиш тебе! Раньше боялись и уважали. Даже любили, пожалуй. Ты вспомни: чего не попросишь — тащат, и рот до ушей. А теперь — боятся! Ты наружу-то сегодня выходил, кроме как в сортир?
Витюня покачал головой.
— А вчера и позавчера? Тоже нет? — Юрик на вздохе поднял глаза к потолку. — Ну, тормоз — он тормоз и есть. Кран этого, как его… Вестингауза. А я сегодня не только по деревне прошвырнулся, но и на «полигон» сбегать успел, понял?
— Ну? — спросил Витюня.
— Гну. Как и вчера. К кому в хату ни зайдешь — везде полный ужас. В глаза не смотрят, под шкурами прячутся. Один из-под шкуры в меня рогатиной тыкать придумал, чуть брюхо не пропорол, урод… На улице то же самое. Слышу — голоса, иду туда, а аборигены — фр-р-р в разные стороны. Как тараканы. Мальца одного издали пальцем поманил, так тот со страху, по-моему, обделался — и сразу в рев… Собаки тоже что-то чувствуют, наскакивают — еле дрыном отбился. К вождю потопал — так у него теперь охрана. Копья наставили, рожи зверские, а сами в коленках дрожат. И на «полигон» снова никто не пришел…
— Сам ты инфекция, — мрачно изронил Витюня.
— Стало быть, не веришь? — ухмыляясь, спросил Юрик. — Ты на болячку свою погляди внимательно… Не знаешь случайно, каков из себя твердый шанкр?
Витюня с рычанием начал подниматься с лежанки.
— Брек! — закричал Юрик, отскакивая к двери. — Ну ты, блин, совсем уже шуток не понимаешь… Раньше времени-то не дергайся. Беру, беру свои слова назад, успокойся… Гипотеза, положим, складная, только вот какое дело: не проходит она, батыр. Чушь, а не гипотеза. Во-первых: какой колдуну смысл заражать нас бациллой и оставлять в деревне? Да мы их тут всех перезаразим, не уберегутся же!.. Во-вторых. — Юрик выставил два пальца. — Прикончить нас с тобой, если уж на то пошло, старикан мог и проще, скажешь нет? Сыпанул бы чего-нибудь в пиво — и привет…
Витюня, только что сграбаставший со стола кувшин, поперхнулся и глухо зарычал.
— Тихо! — упредил Юрик, отгораживаясь от Витюни ладонью с болячкой. — Ты следи за мыслью, батыр. Я не говорю, что сыпанул, я говорю — мог бы… Так? Тогда чего он достичь-то хотел? Кому как, а мне сплошные непонятки. Да еще этот языковой барьер… А то прижать бы кого-нибудь как следует, он бы нам все выложил, а? Как думаешь?
Витюня мрачно пил пиво.
Не дождавшись ответа, уставший бегать Юрик повалился на свою лежанку и, к удовольствию Витюни, некоторое время лежал молча, положив под голову кулак. Видно, обмозговывал какую-то особенно затейливую мысль.
— Слышь, фельдмаршал, — сказал он наконец. — Пошли прогуляемся. Только лом возьми.
— Зачем?
— Клин клином, говорят, вышибают, а дурь — ломом. Лома местные тоже боятся. Пойдем, поймаем кого-нибудь…
— Копьем, что ли, давно не протыкали? — Витюня перевернулся на другой бок.
— Я серьезно, Вить… Риск — благородное дело. «Языка» надо брать. Пусть объяснит, что к чему, — сами мы, боюсь, не допрем…
— Не пойду.
В этот момент Витюня даже не осознал: рыжий надоеда едва ли не впервые назвал его по имени!
— Спорим — пойдешь?
Витюня не успел узнать, какую каверзу на его голову выдумал Юрик, — шкура на двери шелохнулась, впустив в землянку чью-то тень в багете из солнечного света. И сейчас же тень негромко произнесла:
— Юр-Рик…
В такой же землянке, только стоящей отдельно от других, за ручьем, медленно выздоравливал Скарр. Лихорадка кончилась; старик был еще слаб, но умирать уже не собирался. Даже прогулка на ближнее пастбище, едва не убившая старого чародея, казалось, пошла ему на пользу: старик улыбался, чего с ним давно не случалось, много спал, набираясь сил, охотно ел и явно жил в мире с самим собой, с богами, с добрыми духами-покровителями и с самой Землей-Матерью, не чувствуя вины ни перед кем.
Ему было хорошо, несмотря даже на то, что волею Растака два воина день и ночь стерегли мостик через ручей неподалеку от землянки. Вооружены они были как на войну, не ленились таскать щиты, и все как один предпочитали потеть на полуденном солнцепеке, но кожаных рубах с густо нашитыми бляхами не снимали, верили, что есть такое колдовство: ты в кудесника стрелой, а стрела колдовски извернется в полете — и тебе же в живот. Сменялись сторожа часто, четырежды в сутки — для того, как понимала Юмми, чтобы не слишком-то слипались глаза от усталости. На ту сторону ручья сторожа без дела не совались, опасаясь, как видно, гневить страшного мага, зато со своего берега вели догляд справно, и вышмыгнуть из землянки незамеченной не было никакой возможности. Короткими летними ночами жгли большие костры, освещавшие местность на пятьдесят шагов, хвороста не жалели. Стоило выйти по делу какому — один из сторожей немедленно вскакивал и провожал по своему берегу ручья. Через мостик в селение не пускали, молча угрожая копьями; Юмми попробовала пройти один раз — пришлось вернуться ни с чем.
И видно: не любят воины сторожить кудесника, ой, не любят… И боятся колдовской силы, и ненавидят дедушку за содеянное во исполнение Договора. Недолго погостила в наполовину обезлюдевшем племени надежда на лучшую долю — улыбнулась было, вильнула и ушла, и нет ее. Только глупый не поймет, что беда вернулась снова. Прочие скрежещут зубами и ими же готовы разорвать старика, словно отощавшие псы. А старый чародей улыбается, как младенец, хотя и видит соплеменников насквозь… хотя и не забыл, как его с внучкой вели с ближнего пастбища под конвоем, словно пленных после удачного боя! Он даже во сне улыбается…
Хорошо ли ему? Ослушаться вождя не шутка даже для чародея, тем паче ослушаться не тайком, а напрямую, чтобы все видели. А как иначе подействовало бы последнее, убийственное средство? Свирепые духи болот исстари озлоблены против человека, ладить с ними удается лишь плосколицым колдунам, но никак не чародеям Земли. Иное дело — камень. В гранитах, кремнях, черных сланцах обитают разные духи: и добрые, и злые, и просто равнодушные. Злые духи камня хвастливы, они любят делать зло напоказ и, возможно, без зрителей не захотели бы вселяться в тела чужаков. Лишь в присутствии многих и многих пустяшная с виду стрелка, пущенная из малого лука, становится неотвратимым предвестником смерти.
Страшное, редко-редко применяемое оружие… Лишь старики прежде видели, чтобы оно пускалось в ход, остальные лишь шептались о нем да пугали детей. Даже подумать о таком страшно: специальное оружие против своих же соплеменников!.. Оттого-то исстари и хранится оно в тайнике до случая, оттого-то, в отличие от амулетов и страшных масок, и передается от старого чародея молодому тайно, а не на виду, что никакой колдун не станет пугать народ без надобности. Кто виноват в том, что пришла пора вынуть малый лук? Растак и больше никто. И то сказать: не из тугого же боевого лука стрелять тяжелыми стрелами в чужаков немощному старцу! Он и согнуть-то его не смог бы. А малый лук и ребенок согнул бы…
Дедушке хорошо, он свое дело сделал и спит с чистой совестью, а каково Юмми? После стрельбы по чужакам она всю ночь проворочалась без сна, стараясь не всхлипнуть. Ну что плохого сделали чужаки? За что их так? Ну Договор… Спору нет, теперь он не нарушен, но много ли с того радости? И племени будет плохо без могучих защитников, и она, Юмми, не хочет смерти чужаков… особенно Юр-Рика, что часто является во сне и весело смеется, не ведая беды. Не говоря уже о том, что вождь разгневан до крайнего предела и вот-вот велит воинам поднять на копья старого колдуна. Те, конечно, перепугаются до икоты — но поднимут…
Шмыгнув носом, Юмми сняла с углей горшок, прикрыла дымящуюся похлебку деревянной крышкой. Жиденькая получилась похлебка, совсем не наваристая… Хорошо, что в землянке остались кое-какие крохи еды, а то уже пришлось бы голодать. В селение не пускают, пищи не несут. Вчера слепая Нуоли хотела ощупью перейти мостик — прогнали сторожа бабушку. Ручей снова обмелел, рыба из него ушла, остались лишь ничтожные верхоплавки. Можно попытаться пойти в лес на охоту, подстрелить тетерку или рябчика, но позволят ли сторожа отойти от землянки хотя бы на сто шагов? Ох, не позволят…
Быть может, Растак только делает вид, что не решил еще, как поступить с ней и дедушкой? Быть может, воля вождя состоит в том, чтобы заморить ослушников голодом, не заставляя воинов переступать через законы предков, пятнать оружие кровью сородичей? Вождь неглуп.
Скарр спал. Закусив губу, Юмми долго смотрела на дедушку, злясь и жалея. То, что еще вчера показалось ей безумной, страшной мыслью, сегодня обрело силу, рвалось наружу, и не было больше сил терпеть это в себе. Прости, дедушка…
Юмми заметалась по землянке, перебирая вещи, отыскивая нужное. Скарр забеспокоился во сне, и она затаилась, дрожа, как испуганная мышь. Дедушка поморщился, пожевал губами и вновь задышал глубоко и ровно. Он улыбался.
Теперь Юмми двигалась тихо, как ласка, выслеживающая полевку. Сняла разрисованную тайными знаками летнюю накидку, стянула через голову холстину мальчишеской рубахи. Покачала головой, осмотрев старое платье матери, когда-то нарядное, а теперь ветхое, с давно вылинявшими узорами, и все-таки надела. Туго и высоко подпоясалась, подчеркивая обтянутую тканью грудь. Расчесала волосы на девичий манер. Подумав, вынула из тайника и поверх колдовских амулетов повесила на шею женское украшение — расшитый речным бисером шнурок с двумя узорчатыми медными подвесками и одной самоцветной, посередине, зажатой в гнутой золотой пластинке, формой напоминающей птичью лапу. Многие женщины племени носят просверленные самоцветы — иглы турмалина, фиолетовые, неровно окрашенные аметисты, иногда кроваво-красные рубины и сапфиры глубокой сини вечернего неба, но ни у одной, исключая старшую жену вождя, нет такого украшения — прозрачной зеленой капли, схваченной тусклым золотом. В самоцветах не живут духи, как в простых камнях, все ясные камни, цветные или бесцветные, — слезы великой Матери-Земли, а этот, редчайший, кажется случайной слезинкой богини Лат, покровительницы лесов, трав и весны, каждый год побеждающей студеную Морену. Украшение досталось дедушке от Ильмы, первой жены, по которой долго не уставала тосковать душа старого чародея. Он не подарил изумруд второй жене…
Все ли взято? Вот заплечная сумка, в ней все, что надо кудеснику для непростого дела. Собрано еще утром — руки сами отбирали нужное, будто наперед головы знали, как и что будет.
Прежде чем выскользнуть из землянки, Юмми оглянулась на дедушку и еще раз придирчиво осмотрела себя. Да… Теперь никто не обманется. То-то ахнут сторожа!..
И впрямь — ахнули. Потом у старшего в карауле, рябого Изяя, щербатый рот расплылся шире бороды, а младший паренек, до битвы с плосколицыми еще ходивший в мальчишах, так и остался стоять с разинутой варежкой. Шутка ли — нелюдимый ученик колдуна оказался не сверстником, а сверстницей!
Но копья, чуть только Юмми ступила на бревна мостика, наставили оба.
— Нельзя, — прорезался у Изяя хриплый голос. — Вождь не велел.
Поделиться книгой: