— И чтобы больше никого. Проследи.
Хуккан вышел.
— Угощение гостям тащить? — пискнула жена, сжавшаяся, как мышь.
— Лучшее угощение! Все самое лучшее, что у нас есть!..
Гости насыщались неторопливо, смакуя жирные кабаньи окорока, печенные с черемшой, ели животы копченых стерлядей и нежную зайчатину, опускали деревянные ложки в берестяные туеса с икрой красной и черной, с моченой морошкой, с крепкими скользкими груздями, соленными прошлой осенью дорогой солью, купленной через многие руки у равнинных племен на далеком закате. Пили крепкий мед и ячменное пиво, в искусстве приготовления которого умельцы народа Земли не знали себе равных. Пока насыщались, о деле никто не поминал — говорили о битвах с плосколицыми и Вепрями, о наглости крысохвостых, об искусстве знахарок, поставивших Куху на ноги, об охоте, о видах на урожай (неважные были виды) и о том, какие жертвы и каким духам надо принести, чтобы кончился надоевший всем дождь. Наконец Мяги, удобно сидя в кресле со спинкой, вырубленном из огромной кедровой плахи, дожевал разварную губу сохатого, глотнул меду, вытер ладонью рот и, сыто отдуваясь, добродушно произнес:
— Слыхивали у нас, будто в бою с Вепрями храбрым воинам Земли помог кто-то, а? Да вот не знаю, верить ли слухам…
Пришла пора и Растаку вытереть рот. Он ждал этой минуты.
— Если бы не могучий чужак, не я принимал бы тебя сейчас как гостя, — сухо подтвердил он.
Глаза Мяги сузились в щелки.
— А как же Договор?
— Мы не нарушили его, — возразил Растак. — Да, чужаки помогли нам в битве, и моему народу было тяжело забыть о благодарности. — Вождь помолчал. — Думаю, что храбрый Куха понимает меня, ведь и он обязан чужакам жизнью. Но по воле предков, всегда чтивших Договор, мы сделали то, что должны были сделать. Разве Волки поступили бы иначе?
— Нет, — улыбнулся Мяги. — Волки не поступили бы иначе. Чужаки убиты?
— Убиты и сожжены. Пепел брошен в реку.
Краем глаза Растак уловил движение младшей жены в дальнем углу — в глупом бабьем ужасе та зажимала себе рот. Вот дура. Выручила старшая жена — с поклоном подала на стол жбан ненужного уже пива…
— А вещи и оружие из Запретного мира? — Мяги, кажется, ничего не заметил.
— То, что не сумело сгореть, мои воины отнесли далеко на восход солнца и утопили в болоте. Они могут проводить тебя туда и указать место, чтобы ты, великий кудесник, убедился: что схватили духи болота, то пропало навсегда.
— Идти незачем, — улыбнулся Мяги. — Я верю тебе, и не будем больше об этом. Мы друзья, хоть ваши люди и увели чужаков с нашей земли. Скажи, когда ты пришлешь Ур-Гару обещанные подарки для родичей воинов, погибших в бою с крысохвостыми?
Торг не затянулся. Растак с легкой душой уступил Волкам почти все, что потребовали от него Мяги и Куха. Как ни крути, а богатство племени опасно, когда племя не в силах его оборонить. Мяги это знает… может, теперь он поверит окончательно, что у людей Земли нет никакого несокрушимого богатыря с дивным оружием?
Хотелось бы надеяться…
Когда послы Волков пустились в обратный путь, провожаемые бдительным Хукканом, Растак надолго задумался, забыв даже свое намерение наказать младшую жену за дурость. Как быть? Что делать дальше? Думай, вождь…
Трудно обмануть хитрого Мяги, и неизвестно, удался ли обман. Возможно, Волки и впрямь еще не догадались, что Растак осмелился нарушить самое сокровенное — Договор, оставив в живых обоих чужаков, но такие тайны недолго остаются тайнами. Рано ли, поздно ли — соседи узнают правду о непобедимом воине из Запретного мира, а что тогда?.. Если они объединятся, дабы покарать отступников и заодно поделить их земли, с такой силищей вряд ли управится и волшебное оружие богатыря Вит-Юна. И, уж конечно, смежные миры наотрез откажут в помощи нарушителям Договора.
Думай, вождь… Ты отвечаешь за все. Ты был голопузым ребенком, когда Шуон, тогдашний вождь, был изгнан из племени и сгинул неведомо где. Ты знаешь, что в древние времена старейшина Грил, одержимый духом безумия, был живьем сожжен на костре за преступления перед родом, теперь уже неведомо каким, ибо роды давно перемешались… Еще не поздно все исправить. Либо ты сделаешь то, о чем лгал Волкам, и расстанешься с надеждой еще при жизни увидеть свое племя вернувшим былую силу, либо навлечешь беду на свой народ и раньше времени уйдешь к предкам со злой славой, как Шуон или Грил.
На первый взгляд, нет выбора, не о чем и думать. Но ведь беда уже пришла вместе с плосколицыми!.. Беда уже тут, а клин вышибают клином… Какой беды еще ждать, когда от племени осталась едва половина, и не лучшая? Убьешь чужаков — разве соседи оставят в покое? Вепри уже пытались захватить Дверь, а следом и всю долину — вслед за ними попытаются и другие…
Думай, вождь, думай. Может быть, мысль, пришедшая тебе в голову на следующий день после битвы с Вепрями и испугавшая тебя поначалу, — упредить хищных соседей, напав на них первыми, — была послана тебе не злыми духами, а мудрыми тенями предков? Ныне набегов со стороны людей Земли уж точно никто не ждет, а больших походов и подавно. Забудут соседи, как точить зубы на чужое? — если только оружие чужаков не утратит магическую силу и неизменно будет направлено куда надо!.. А будет ли оно направлено куда надо? О том отдельная забота. Страшно отказаться от Договора, страшно и соблазнительно…
Думай, вождь…
Глава 14
Я мужик неприхотливый,
Был бы хлеба кус!
Витюня лежал на широкой низкой лежанке, подложив под голову кулак, а в другой руке имел надкусанную лепешку с изрядным шматком копченого мяса — то ли лосятины, то ли собачатины, с дикарей станется. Но не говядины и не баранины, это точно. Временами он клал бутерброд на деревянную плаху, служившую ему табуретом или столом, смотря по случаю, и тянулся к глиняному кувшину с кислым пивом. Поначалу вкус местных деликатесов вызывал у него тошноту — теперь он привык. Пиво как пиво, хотя и неважнецкое, чего-то в нем не хватает… Но пьется. А мясо — жуется. Какого, спрашивается, еще надо? Кстати, рыбка здешняя попросту хороша и засолена умело…
Юрик, как всегда, где-то слонялся. Мозгляк, а шустряк, и дождь ему не помеха. Прибежит, натрясет на земляной пол дождевых капель, наболтает какой-то ерунды — и опять за дверь, которую и дверью-то назвать язык не поворачивается. Так, низкий проем, занавешенный мохнатой шкурой, неизвестно с какого зверя содранной…
В противоположность Юрику Витюня никуда не ходил, разве что до ветру, для каковой надобности позади землянки среди очень уместных лопухов имелась специальная яма. Целыми днями он лежал, мучаясь тяжкими раздумьями, ворочался с боку на бок, пил пиво, иногда засыпал с тайной надеждой проснуться в привычном мире и посмеяться над дурным сном, и, проснувшись на той же лежанке, видя над собою все тот же низкий потолок из неошкуренных бревен, впадал в мрачное уныние.
Мир был жесток, чужд и непонятен до головной боли. Вдвойне было непонятно, зачем он такой нужен, когда есть мир нормальный. Творится черт-те что… Не успели добрести до этого дикарского, но все же человечьего жилья — снова пришлось лезть в драку и убивать. Ломом. Словно просеку прорубал. За кого, по какому поводу — по-прежнему ничегошеньки не понятно. Левый какой-то мир, незаконный, неправильный. И ску-у-учно…
Что угодно отдал бы за возвращение! Правую руку — отдал бы! Обещанную квартиру в новостройках — с радостью…
Хотя, по правде говоря, туземцы приняли его и Юрика неожиданно хорошо. Жилплощадь вот выделили… На личное имущество не покусились, добытое в бою оружие не отняли, а на лом к тому же чуть ли не молятся и притронуться к нему боятся. То ли у них в крови уважение к предметам цивилизации, то ли еще чего… Но пиво и еду тащат исправно, факт.
Как бы в ответ на его мысли мохнатая шкура на двери колыхнулась, низкий женский голос с той стороны проскворчал что-то непонятное, как видно, просил прощения за беспокойство, и в землянке, ослепив ринувшимся из-за шкуры дневным светом, появилась рослая молодка с улыбкой поперек лица шире и грубым лепным кувшином наперевес. В кувшине гулко плескалось.
— Ышари тум лепо Вит-Юн? Уреп-Игол? И-хо? Рано — не рано?
— Рано, — сказал Витюня, указав на неопорожненную посуду. — Я этот еще не допил.
Тем не менее полупустой кувшин был без лишних разговоров убран со стола и заменен полным. Вслед за тем женщина степенно отвесила поясной поклон.
— Осси тильма Вит-Юн…
Ушла, одарив на прощанье благоговейным взглядом сразу обоих — лом и Витюню. Тут же из-за «двери» послышался веселый голос белобрысого Юр-Рика, с первого дня пытающегося освоить местное наречие, прозвучала, спотыкаясь, незнакомая и, даже на слух Витюни, корявая, как саксаул, фраза, донесся смех молодки и немедленно вслед за ним какая-то возня и всплеск. Малое время спустя Юрик появился в землянке, посмеиваясь и утирая лицо грязно-красным рукавом.
— Все валяешься, а? Ждешь, когда на тебе опята вырастут?
Витюня не ответил.
— Ну и дурак. Я сегодня еще одну фразу выучил. Что-то вроде приветствия. «Желаю тебе удачи и приплода многообильного», примерно так. А как по-ихнему звучит, знаешь?
— Только что слышал, — буркнул Витюня и потянулся за кувшином.
— Я и одно ругательство местное знаю, — похвастался Юрик. — Здай кышун ухара! Знаешь, что значит? «Злой дух тебе в живот», примерно так. Я одному сказал на пробу — тот аж пятнами пошел, бедняга, как мухомор. Думал — бросится…
Витюня только посопел. Ох, что-то этот местный лексический оборот ему напоминал! Что-то знакомое…
— Значит, так и валяешься, пузо растишь, в потолок плюешь? — В глазах Юрика прыгало веселье. — Хоть бы сидел сиднем, как Илья Муромец… Ха! Горизонтальный богатырь Вит-Юн…
— Я не плюю.
— А прогуляться не хочешь? Дождь кончился давно. С местными потусоваться, туда-сюда, бабенку какую пощупать… ты не подумай чего, исключительно в целях эксперимента.
— Пощупал? — поинтересовался Витюня.
— А то.
— Ну и как?
— Пивом в харю плеснула. А в остальном все так же, как у наших. Люди это.
— А ты думал кто?
— Ничего я не думал, а так… сомневался. Мало ли что может быть в иных мирах. То, что здесь тоже пиво варят, меня еще ни в чем не убеждает. Подвергай все сомнению, понял, Носолом?
— Я Ломонос.
— А я что говорю?
— Ушибу, — мрачно посулил Витюня.
— Носолом, Ломонос — какая разница? Носолом даже лучше. Хотя для здешних ты уже навсегда несокрушимый богатырь Вит-Юн… Великий и лежачий.
— Сказал уже — ушибу.
— А другие слова ты знаешь? — с интересом спросил Юрик.
Витюня надолго задумался. Как всегда, в присутствии нахального болтуна мысли таяли, как медуза на пляжной гальке.
— Замочу, — сказал он наконец не очень уверенно.
— О! — Юрик вздел кверху грязноватый указательный палец. — Уже лучше. Речь отнюдь не мальчика, но мужа. Давно пора. Ладно, батыр, я не просто так забежал. Хорош хандрить, словом перекинуться надо. Да оставь ты в покое это пиво, дрянь же! Как несвежее «Жигулевское», даже хуже…
— Ну? — продудел Витюня в кувшин, делая большой глоток.
— Баранки гну. Когда мы между двух гор уродов мочили, ты видел, чего мальчишка делал?
— Ну?
— Так видел или не видел?
Витюня с длинным всхлипом всосал в себя глоток пива и отставил кувшин.
— Не видел я. Некогда было.
— А я видел! — Юрик в возбуждении заметался было по землянке, но тут же споткнулся о выложенный булыжниками бортик очага и замахал руками, удерживая равновесие. — Блин… Краем глаза, но видел! Ты что себе думал: те уроды нас с тобой испугались? Щаз-з! Пацан вот так руки поднял — ты бы видел, что с воздухом сделалось! И тут же какой-то чувак — шасть неизвестно откуда… Ну тот, у которого на копье был хвост — куцый такой, рысий вроде, помнишь? Откуда он взялся, а?
— От рыси.
— Дурак. Я не про хвост, а про чувака. Не было же позади нас никого, и вот здрассьте! Я потом еще раз оглянулся, так вот: пацан себе стоит и руки вот так держит, а воздух перед ним так и переливается, струями, знаешь, такими… Что это, по-твоему?
— Шиза, — сказал Витюня и перевалился на другой бок. — И все здесь шизанутые…
— Сам такой два раза. Это канал проникновения, понял? Из мира в мир. Туземцы умеют открывать проходы, чтоб я сдох. Пацан-то не прост, я это сразу просек, еще когда он с убитых амулеты собирал. Ну и разведка кое-что дала… Он тут в учениках колдуна ходит. Старый колдун того и гляди в ящик сыграет, так вместо него ученики шаманят помалу. Один здоровый такой лоб, а второй — вот этот пацан, усек? Жаль, не вовремя драться пришлось, а то бы я на это шаманство поглядел не без удовольствия…
— Сам виноват, — пробурчал Витюня. — Драки ему захотелось. Кто орал как ненормальный: пойдем, мол, поможем?
— Ты что, правда дурак? — Юрик метнулся было побегать взад-вперед и, опять приложившись о бортик, зашипел от боли и злости. — Блин, а жить ты хочешь? Пиво пить хочешь? С семгой? Одна радость, что туземцы народ в общем-то благодарный, иначе нам тут давно бы уже кишки выпустили! Забыл уже, как тебя хотели замочить? Ну и замочили бы — не тогда, так сейчас! Стрелой какой-нибудь отравленной или попросту придушили бы ночью. Шнурком. Святой Эльм помог да еще та драка на горе. Думать-то надо иногда? Кумекалкой, блин, кумекать надо? Ты теперь богатырь Вит-Юн, спаситель племени, сказочный герой, владеющий непобедимым оружием, — Юрик покосился на прислоненный в углу лом и прыснул, — а я так, при тебе числюсь. Я этот выбор сразу просек: или ты герой, или труп, а третьего не дано. Мне трупом быть что-то не хочется, понял? Назвался груздем — соответствуй, понял? А то сожрут, как сыроежку…
— Чо ты все: понял да понял… — басом проговорил Витюня. — Ты мне лучше скажи: назад мы попадем или нет?
Юрик ухмыльнулся.
— Ты — точно нет, если и дальше будешь валяться.
— А ты? — взрыкнул Витюня, напрягая бицепс.
— А я попаду, но пока не тороплюсь. Любопытный мир, ты не находишь? Точь-в-точь такой, как наш, только дикарский. Медный век. Я тут в кузню заглянул…
— Ну?
— Примитив. Им до нормальной цивилизации еще пахать и пахать. Зато не людоеды, это я точно выяснил. И язык у них, похоже, индоевропейский, учится легко…
Витюня запихнул в рот остатки бутерброда.
— Ну и что?
— И ничего, — загадочно произнес Юрик, явно чего-то недоговаривая. — Кстати, я узнал, где мы находимся.
— В деревне.
— Глубокая мысль. А деревня где стоит?
— В этой… в долине.
— А долина где лежит?
— В горах.
— Яйцо в утке, утка в зайце и так далее, игла в яйце у Кощея. Я тебя спрашиваю, что за горы?
— Надоел, — прогудел Витюня. — Знаешь, так говори. Нечего тут…
— Урал, как я и говорил. — Юрик прямо-таки лучился самодовольством. — Кажется, Северный. Вот языковой барьер доломаю, узнаю точнее. На востоке в нескольких днях пути какая-то мамаша текучих вод, если я верно понял. Сойдет за Обь. На западе сплошь леса, а южнее степи. Между всем этим хозяйством меридионально лежит горный пояс шириной в самом узком месте в пять дней пути от рассвета до заката и какой-то немыслимой длины. Где-то на севере он понижается, изгибается и упирается в холодную горькую воду, а на юге — черт его знает. Урал типичный, скажешь нет?
— Угу, — с завистью согласился Витюня, ослепленный невероятными способностями Юрика и блистательным словом «меридионально». — А почему не Москва?
— А почему не Оренбург? Забыл, откуда я сюда попал? С какой стати у москвичей всегда должно быть преимущество? Кто ты такой? — Юрик фыркнул. — Хотя да, для местных ты теперь непобедимый богатырь Вит-Юн, а я так, мимо проходил…
— Ушибу…
— Правда глаза колет, а? Вот только природе и на нас, и на местных плевать с высокого дуба. Лучше радуйся, что этот мир в общем такой же, а не какой-нибудь дважды вывернутый, с пятью измерениями. А хоть бы и наш — выбросило бы тебя, допустим, в Антарктиде, посмотрел бы я, как ты выжил бы там в телогреечке… Повезло нам, ясно? Доступный силлогизм?
Витюня промолчал — он не знал, что такое «силлогизм», и вообще слабо разбирался в старинной словесной экзотике. Например, он был убежден, что отхожий промысел есть не что иное, как чистка отхожих мест, и недоумевал, почему при царе, если верить рассказам бабки, этим делом занимались чуть ли не целые уезды. Может, народу тогда было больше или питались не так?
— Без шуток. — Юрик вдруг стал серьезен. — Дай лом поносить, а?
Поделиться книгой: