У окна стоял человек с бегающими глазками и трехдневной щетиной. От него несно алкоголиком, но не алкоголем – бедняга, он не пил несколько дней. Такому совсем не обязательно жить на свете, подумал Вадим. Сейчас эта плесень назовет его другом, а потом попросит купить бутылку водки. Как будто, назвав другом, он доставляет тебе наивысшее блаженство.

– Послушай, друг, – сказал больной.

– Послушай ты, – ответил Вадим, – сейчас я дам тебе халат, мой плащ и шляпу, а ты сам сбегаешь и купишь. Мне дашь свою пижаму, я здесь похожу вместо тебя. Можешь не спешить. Но с одним условием – ты должен побриться сначала.

Дорога к магазину шла через дыру в ограде, снег был хорошо утоптан, значит, дорогой пользовались часто. Забор был закрыт довольбно густыми зарослями кустов. Вадим смотрел сквозь окно шестого этажа как его плащ и шляпа пробираются по узкой тропинке. Сзади шли еще двое, неумолимо сокращая дистанцию. Друзья из <<шахматного клуба>>. Один из них был тот усатый человек, который распрашивал девочку с подаренной гвоздикой. К кустам все трое подошли вместе. Довольно долго ничего не происходило, потом двое вышли и пошли в обратном направлении. Может быть, на этом шахматный клуб успокоится, хотя, скорее всего, их не удалось обмануть.

Вадим вошел в палату.

– Будем знакомиться, я ваш новенький.

– А где Петро? – спросил кто-то, прикрытый одеялом.

– Он подарил мне свой халат, потому что у нас одинаковые размеры, а сам ушел. Боюсь, что с ним несчастный случай. Он не скоро вернется.

Кроме Вадима, в палате было еще четверо. В ближайшие дни Вадим познакомился с ними ближе. Первый был самодовольным евреем с толстым лицом и худым телом – и с полным безразличием к собственной жизни. Ему предстояла операция на сердце, довольно тяжелая, но он вспоминал об этом как о неудавшейся загородной прогулке – всего лишь с легким неудовольствием. Вторым был умирающий бегун: два года назад он был большим спортсменом. но умудрился сломать ногу на дистанции очень длинного забега по пересеченной местноости. Сам он подняться не мог, а пробегающие мимо его не поднимали, дорожа каждой секундой. Когда пробег закончился, кто-то вспомнил о нем, но к тому времени он уже был без сознания. Его привезли в больницу и поручили негру-практиканту как не очень тяжелый случай. Но негр-практикант не умел ничего и окончательно угробил ногу. Потом началось заражение и два года жизнь держалась на волоске, точнее, на отсасывающей трубочке. Всем было понятно, что рано или поздно бегун умрет.

Третим был любитель прыгать с мостов. Однажды прыгнув головой вниз в незнакомом месте, он ударился головой о трубу и сломал шею и основание черепа. После этого он вылез на берег и позагорал немного. Люди как-то странно смотрели на него. Он натянул брюки и отправился к трамвайной остановке. В трамвае ему стало плохо из-за тряски и тогда он потерял сознание. Потом он понял, почему люди так смотрели – его шея и часть спины вздулись большим кровяным мешком. Как ни странно, обошлось почти без последствий, только вставили стальную пластинку в голову и теперь голова не поворачивалась на шее.

Четвертым был шахматист грузин, который ни с кем не разговаривал, а только лежал, глядя на пустую шахматную доску, что-то вычисляя. Иногда он просил записать и диктовал шахматные значки. Ради шутки значки всегда записывали неправильно. Сам он писать не мог, потому что имел две сломанные ключицы – попытка полетать на дельтоплане.

Все четверо самые обыкновенные люди. Вадим пришел сюда чтобы стать таким же обыкновенным.

– Ты был обыкновенным?

– Нет.

– Тогда почему ты думаешь, что быть обыкновенным плохо?

Жизнь в палате была довольно однообразна. В столовую никто не ходил, потому что столовая была занята больными, которые приходили в себя после особенно сильных попоек. Полежав в столовой два-три дня привязанными к койкам, они отдыхали, возврашались в свои палаты и снова начинали пить. Водка была единственным развлечением, потому что телевизор не работал. Ее пили в невероятных количествах за завтраком, обедом и ужином. Просыпались среди ночи и тоже пили. Эти люди были добры и делились своей водкой без сожаления. Они никогда не бывали трезвыми, но Вадим вскоре привык к этому и перестал замечать – так через время перестаешь замечать если человек картавит или заикается.

Еще были два санитара: Сашка и жирный Гришка. Они составляли такую тесную и дружную пару, что, кажется, не существовали один без другого. Это были не два человека, а одно существо по имени СашкаижирныйГришка. Может быть, их отношения были интимными, потому что женщинами это существо не интересовалось. Существо СашкаижирныйГришка всегда ходило с электродрелью в руках. Этой дрелью оно просверливало коленки тем больным, которых клали на вытяжку. О наркозе оно не заботилось, просто двумя руками держало больного, а двумя другими сверлило кость. Коридоры были гулкими, и эхо охотно разносило крики. Крики начинались обычно после обеда.

– СашкаижирныйГришка, – говорил кто-нибудь, слыша крики, и на этом обсуждение темы заканчивалось.

Это существо тоже не бывало трезвым, но в отличие от мирных больных, чем больше оно пило, тем больше возбуждалось. Иногда оно входило в палату по вечерам, включало дрель (розетки были над каждой кроватью) и начинало свои запугивания. Запугивания были очень однообразны и состояли в размахивании дрелью. Иногда сверло вкручивали в какую-нибудь подвернувшуюся руку или ногу, но всегда не глубоко. СашкаижирныйГришка всегда дрались между собой, побеждая с переменным успехом, поэтому обе его части ходили с синими лицами.

Была еще негритянка Эста, работавшая санитаркой. Она была совершенно бессловесна и очень трудолюбива. Когда не было работы, она садилась на жесткий табурет, сдвинув колени, и могла просидеть так несколько часов. Ее волосы не вились как у настоящей негритянки и были довольно редкими и длинными, зачесанными назад. Впереди была большая прозрачная челка. На все вокруг она смотрела с грустью и страхом в глазах. Сидя на табуретике она скромно осматривалась: вначале двигались глаза, убеждались, что ничего страшного, и только после этого поворачивалась голова. Ее верхняя губа была вполне европейской, зато нижняя – по-негритянски большой. Казалось, она взяла в рот огрызок карандаша и спрятала за нижней губой.

Все эти люди были обыкновенны.

– Ты был обыкновенным?

– Нет.

– Тогда почему ты думаешь, что быть обыкновенным плохо?

Первые два дня прошли совершенно спокойно. Вадим привык к ночной жизни, потому что спали все обычно днем. а ночью занимались Бог знает чем: рассказывали одни и те же анекдоты, среднешколького уровня, пили, хвастались своими любовными подвигами, пили опять, играли в карты и снова пили. Иногда Вадим играл в карты тоже и всегда выигрывал. Обыкновенные люди не имели представления о том, что такое настоящая игра.

На третий день случилось мелкое происшествие: еврей-сердечник изнасиловал женщину из соседнего отделения. СашкаижирныйГришка пришло, просверлило еврею кость ноги и, просунув в отверстие цепочку, привязало его к кровати. Еврей кричал громко, но с тем же вялым безразличием в глазах, с которым он говорил о своей возможной смерти. Изнасилованная женщина сражу же пришла навестить своего обидчика и после этого заходила каждую удобную минуту. Так как обидчик сам умываться не мог, она мыла его, с заметным удовольствием. Женщине нужно о ком-то заботиться, иначе она прокисает.

Однажды утром Вадим зашел в кабинет врача.

– Вы с жалобой?

– Я не больной, а посетитель, – сказал Вадим.

– Слушаю вас.

Вадим рассказал о своих проблемах. Доктор рассматривал язык, но не был удивлен.

– Я знаю об этом случае, – сказал он, – мой отец был тоже врач; он присутствовал при вашем рождении. У вас был брат, который быстро умер. Он вообще не был похож на человека, он был волосат, имел хвостик и рожки. Вам это о чем-нибудь говорит?

– Почему же он умер?

– Скажу правду, сейчас это не имеет значения. Его умертвили. Никто не знает, что произойдет, если дьявол поселится в этом мире. ОН ведь князь тьмы, пусть и остается во тьме. Вы случайно не знаете своего отца?

– Нет.

– И мать не проговорилась ни разу?

– Нет.

– Хотя я не очень верю в дьявола, – сказал доктор, – но вывод однозначен. У вас только змеиный язык и ничего больше?

– Ничего больше, но он растет.

– У вас есть необычные способности?

– Да. То что я говорю всегда сбывается. Когда я лгу, мне всегда верят. Я могу убедить человека сделать все что углодно, даже прыгнуть с крыши вниз головой. Женщины меня одновременно и обожают, и ненавидят, но оставить не могут. Я могу рассказать о том, чего не знаю, и не ошибиться.

– Как это? – спросил доктор.

– Я просто позволяю языку говорить вместо меня. Собственно, всеми способностями я обязан языку.

– Что еще вы можете?

– Могу говорить стихами.

– Попробуйте.

Вадим огляделся:

– Ручная тень свернулась у окна калачиком, и Бог диктует рифмы, и длится, гаснет, и страдает, гибнет мгновенье, пробужденное от сна. Две полки книг. Провал окна. Стена. Там снег. Здесь электрические пятна. Жизнь так проста и страшно непонятна как исповедь печального лгуна…Еще?

– Достаточно. Это было убедительно. Мне интересно узнать каким образом вы думаете, так ли, как обыкновенный человек? Попробуйте рассказать.

– Я попробую… – сказал Вадим. – Постоянное чувство обнаженности души… Именно так. Душа прочна как стекло, если вычесть из него хрупкость. Никакие обычные впечатления не могут ранить ее, не могут оставить на ней царапины – для этого нужен, как минимум, бриллиант. Правда, одна царапина на ней уже есть. Мне безразлично абсолютно все и в то же время я чувствую все намного яснее и намного иначе (правильное сочетание). Но не только мир не может проникнуть в меня, но и я не могу проникнуть в него. Я более чем спокоен, спокойствие перехлестывает через красную черту – даже сейчас мне все равно поймете ли вы меня. Все раны, которые вы называете душевными, ранят на самом деле лишь тонкую кожицу души. Я не знаю что там, под ней. Впечатления дня странно смешиваются и создают mixture – одновременность последовательности. А ведь Спенсер так и определял жизнь. Например, сейчас два несвязанных впечатления дня, совершенно незначительных, накладываются друг на друга и этот тандем почему-то имеет смысл. Первое: увиденная утром свободная (свободно начертанная) подпись изнутри на стекле. Второе: я забыл как по-немецки <<почему?>>. хотя помню французский. испанский и итальянский варианты…

– Хватит, – сказал доктор, – я уже понял, что ничего понять не смогу. А как у вас с добром и злом?

– Меня не волнуют эти понятия.

– А с тех пор как стал расти язык?

– Наверное, зло стало ближе.

– Тогда нужно делать операцию. При современных методах физической угрозы нет. Насчет сверхфизической ничего сказать не могу. Может быть, ОН пытается как раз сейчас проникнуть в мир через вас. После операции вы станете обыкновенным человеком.

– Я не хочу быть обыкновенным.

– А вы были?

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете, что быть обыкновенным плохо?

Ему надоело одиночество и эту ночь он провел с Эстой. Эста говорила с легким украинским акцентом и выкладывала о себе все до конца, уткнувшись глазами в подушку.

– Почему ты не смотришь на меня?

– Я тебя боюсь.

К этому времени он тоже успел рассказать ей многое о себе.

– Почему? Самое большее, что я могу тебе сделать – это бросить одну. Это не так уж страшно. Я так и сделаю когда кончится ночь. Ты же меня не любишь?

– Нет.

– Значит все в порядке.

– Что ты решил?

– Ты об операции? Буду делать. Стану обыкновенным, таким как все. Да, пока не забыл, дай мне листок бумаги.

Он написал на листке адрес и имя:

– Вот человек, с которым ты будешь счастлива. Пока еще мои слова исполняются. Ты просто придешь к нему и скажешь: <<Я хочу быть с тобой>>. Поверь. он ждет именно тебя. Обещай, что назовешь сына моим именем.

– А если будет дочь?

– Тогда называй как хочешь. Так ты пойдешь?

– Да. Послезавтра.

– Почему не завтра?

– Потому что завтра я обещала другому. Он мне хорошо заплатит. Я ведь обыкновенная, а не какая-нибудь принцесса из сказки.

– Я этого не понимаю.

– Станешь обыкновенным – поймешь.

Он вернулся в палату под утро. Идя по коридору, он почему-то вспоминал того человека, которому он отдал свой плащ и шляпу. Его наверное, убили и присыпали снегом. Это первая смерть на моей совести, – думал он, – нет, вторая, если считать Кристину, которая отравилась газом. Но у нее всегда были не в порядке нервы. Но того человека я послал не задумываясь. Что, если ОН именно сейчас пытается проникнуть в мир через меня? Я не могу этого позволить.

В палате пили и играли в карты. СашкаижирныйГришка сидело на кровати и играло само против себя. Дрель лежала рядом, выключенная. Четыре бутылки были откупорены и выпиты наполовину.

– Давай с нами, – сказало чудовище.

– Не хочу, – ответил Вадим.

Чудовище пошевелилось и его лица стали удивленными.

– Он не хочет выпить с нами?!!

Оно включило дрель.

Еврей задергался на своей кровати и закричал. Видно, сегодня ночью его слегка пытали. Человек со стальным черепом встал с кровати, двигая туловищем как робот. Шахматист оторвался от доски. Даже умирающий бегун открыл глаза и часто задышал.

– Посмотрите, – сказало чудовище, – он ведь за все время ни разу не выпил с нами.

Сашка отделился от жирного Гришки и встал у дверей. Жирный Гришка поднял дрель.

– Сейчас мы ему поможем!

– А вдруг не расцепит зубы?

– Просверлим!

Вадим почувствовал, как что-то черное заворочалось внутри, радостно заворочалось. Будто просыпался каменный исполин и протягивал руку к своей булаве. Жирный Гришка остановился, в его глазах был не ужас, а что-то запредельное, не сравнимое с обычным ужасом. Умирающий бегун вскочил на единственную ногу и упал, потом завыл и заполз под кровати.

Вадим взглянул на свои руки. Они потемнели и переливались пятнами разных цветов – от ярко красного до почти черного и перламутрового. На запястьях появились волосы. Пальцы удлинились раза в два и стали толще, на каждом коготь, величиной с медвежий. Он открыл рот и зашипел настоящим змеиным шипением. Двухголовое СашкаижирныйГришка снова склеилось и забилось в дальний угол. Узкая больничная пижама лопнула под напором раздувшихся мышц. Вадим ощутил, как приподнимается к потолку его голова и схватился за спинку кровати чтобы не потерять равновесия. Спинка оторвалась и прикованный еврей быстро освободил свою ногу. И все потонуло в красном тумане.

Когда он очнулся, вокруг была кровь. Одни тела были раздавлены, другие разорваны на части. Весь пол был исцарапан звериными когтями. Кое-где на стенах тоже были следы когтей. Дрель была включена и все еще работала. Жирный Гришка лежал неестественно изогнувшись, Сашка висел на раме для вытяжения, его глаза остекленели – его нос был просверлен и в дырку была вставлена сигарета. Сигарета еще дымилась. Вадим закрыл лицо руками. Теперь это случилось второй раз. Та жизненная жила, которая была надорвана однажды бесцеремонным дантистом, сейчас разорвана окончательно.

Из-под кровати послышался стон. Кто-то был еще жив. Вадим перевернул кровать и увидел умирающего бегуна. Бегун смотрел в потолок и говорил:

– Тридцать секунд до старта. Ты сегодня в хорошей форме. Ты должен победить. Ты в хорошей форме…