Матвей удался не в маму и уже в шесть лет вместе с папой издевался над ее топографическим идиотизмом, из-за которого она могла не узнать дорогу, пройденную пять минут назад и пройденную в пятый раз. Из-за этого своего смешного качества Анна больше всего любила гулять в Москве по бульварам. Идешь себе долго-долго по Страстному, по Тверскому, потом по Никитскому, потом по Гоголевскому, смотришь на старые, прекрасные, все разные дома, а потом просто поворачиваешь обратно и безошибочно возвращаешься домой…

– Ну, тогда подожди меня здесь минут десять, – сказала Анна. Она вдруг вспомнила, что завтра они улетают, и не сдавать же билет ради того, чтобы посмотреть какой-то магазинчик. – Я быстро гляну и вернусь.

– Я тоже гляну. – Сергей встал и отодвинул ее стул ровно на секунду раньше, чем она успела прижать ножкой этого стула полу своего пальто. – Вдруг ты потом обратной дороги не найдешь.

– А пиво ты не допил, – заметила Анна. – Жалко, хорошее ведь пиво.

– Искусство требует жертв, – с серьезным видом объяснил он. – Ты ведь там искусство увидела, в витрине-то? Ну так я готов пожертвовать пивом ради искусства.

Магазин, витрина которого привлекла Аннино профессиональное внимание, был из тех милых лондонских магазинчиков, которые напоминают блошиные рынки, но все же отличаются от них изысканностью. Вещи здесь продавались новые, но сделаны они были во вкусе умной старины, хотя вместе с тем в каждой из них чувствовалась какая-то очень точная современная нота. Анна заметила это при первом же взгляде на витрину и, войдя в магазинчик, сразу поняла, что не ошиблась.

Когда Анна с Сергеем открыли дверь, над их головами серебряно зазвенели непальские колокольчики и затрепетало от ворвавшегося уличного воздуха какое-то снежно-белое сооружение.

– Смотри, люстра какая, – показала Анна. – По-моему, из лебяжьего пуха. Нравится тебе?

– Не знаю, Анюта, – сказал Сергей. – Я в этом ничего не понимаю, ты же знаешь. Наверное, красивая, раз тебе нравится.

Он действительно не понимал, что красиво и что некрасиво в том предметном мире, который она чувствовала и любила, о котором научилась писать глубоко и ярко. Когда-то он просто любил жену и потому любил в этом мире то, что любила она. Оказывается, эта привычка была у него такой сильной, что не исчезла даже вместе с любовью к жене.

– Не то чтобы красивая, но все-таки необычная, – сказала Анна. – А вот эта – точно красивая! – обрадовалась она, показывая на другую люстру, серебристо-палевую, сделанную из каких-то полупрозрачных чешуек. – Я даже не пойму, из чего она. Как будто из лунника, помнишь?

Вряд ли он помнил округлые, похожие на крупные монеты, листья лунника. Сухие букеты из этого растения стояли в каждой квартире гарнизона – как и вазочки, связанные из белых катушечных ниток и вымоченные для твердости в соляном растворе. Или как пестрые елочные бусы, свернутые из разрезанных журнальных страниц. Эти нехитрые украшения делали все офицерские жены, и букеты из высохшего лунника тоже. Вазочки из просоленных ниток Анна терпеть не могла, а лунник любила, даже несмотря на то, что он нравился майорше Тамаре Григорьевне, у которой вкус отсутствовал напрочь.

Но, конечно, Сергей не мог помнить какой-то лунник, который последний раз видел двадцать с лишним лет назад. Да и тогда вряд ли видел – то есть видел, но вряд ли замечал.

– Помню, – тем не менее подтвердил он.

Он не прошел за Анной в глубь магазинчика – стоял у входа, рассеянным взглядом скользя по батистовым подушкам и кружевным рамкам, которыми были уложены и уставлены столы и полки.

– Еще только пять минут, – просительно сказала Анна. – Рита в Лондон едет через неделю, я бы ее сюда направила, если здесь что-нибудь интересное найдется.

– Смотри, смотри, – кивнул он. – Я же никуда не тороплюсь.

Хотя изучение магазинчика было не столько прихотью, сколько производственной необходимостью, Анне все же не хотелось, чтобы Сергей ждал слишком долго. Когда-то он терпеть не мог магазинов, и затащить его туда за покупкой, для совершения которой требовалось его присутствие, было просто мучением. Правда, теперь это, кажется, изменилось. Не сам ведь собою появился у него темно-серый плащ, и серый же, но едва заметно и дорого отливающий синим костюм, в котором нет нарочитого дендизма, но есть ненарочитая элегантность, и тонкий шерстяной шарф, на котором чуть заметно серебрится туманная пыль… Хотя, скорее всего, его просто водит по магазинам нынешняя жена, и, наверное, ей тоже нелегко бывает уговорить его на это.

Анна прошла в дальний угол магазина и принялась разглядывать небольшой обруч из засушенных роз и медных шариков; как она догадалась, это было авторское колье.

И тут ее внимание неожиданно привлекло летнее платье. Оно было так легко брошено на кресло, как будто какая-то неведомая хозяйка приготовила его для вечернего выхода и лишь на минутку где-нибудь задержалась. В том, что Анна его заметила, неожиданность была, собственно, только одна: она совершенно не собиралась покупать платье, тем более летнее, тем более такое легкое и праздничное. Она давно уже покупала одежду, только когда это было необходимо, а сейчас, в феврале, никакой необходимости в покупке летнего платья не было.

– Аня, я правда никуда не спешу, – услышала она голос мужа и вздрогнула. Неужели ей так сильно захотелось примерить это нежное, беспечное платье, что даже со стороны стало заметно? – Можем здесь хоть заночевать, не то что платье померить.

Ей стало неловко под его внимательным взглядом, и, чтобы избавиться от этой неловкости, она взяла платье и поскорее прошла за расписную ширму.

Оно было шифоновое, действительно легкое, как воздух, и такого же неясного и прекрасного цвета, как подкрашенный всеми вечерними огнями февральский лондонский туман. На нем вручную были вышиты цветы, и даже не цветы, а только контуры, только абрисы странных цветов. Когда Анна надела платье, эти абрисы на ее плечах изменили форму – и свою форму, и форму ее плеч и рук, которые показались в контурах цветов какими-то девически тонкими.

Это было неожиданное и, что скрывать, приятное ощущение – собственная молодая утонченность, оттененная цветами. Анна вышла из-за ширмы и спросила:

– Ну как? – забыв на минуту, что Сергей совсем не обязан иметь какое-то мнение об ее внешности и тем более не обязан это мнение высказывать.

– Берем, – кивнул он.

– Прагматик ты, Сережа! – засмеялась Анна. – Я же просто впечатление спрашиваю.

Ей показалось, что выражение его лица – даже не лица, а только глаз – на мгновенье переменилось. Она не находила названия для этой перемены, тем более что длилась это действительно мгновенье, не больше. Кажется, в его глазах появилось что-то… беспомощное, что ли? Но это было так невозможно – что-то беспомощное в его глазах, что Анна не поверила своему мимолетному впечатлению. Да оно и исчезло так же быстро, как возникло.

– Ты забыла, что ли, что я пьяный? – обычным своим тоном сказал Сергей. – Язык у меня заплетается, так что никакого внятного впечатления я высказать не могу. Давай попросту это платье купим. Ты столько времени на мои дела потратила, что грех было бы хоть этим тебя не порадовать.

Может быть, он хотел сказать даже не «порадовать», а «поблагодарить», и только в последнюю секунду смягчил смысл своих слов. Но его слова все равно вернули ее к действительности. В самом деле, ну что она лезет к нему с расспросами о его впечатлениях? Как будто навязывает какую-то никчемную задушевность. Для нее, кстати, такую же никчемную, как для него.

С того дня, когда Анна сказала: «Я не думаю, что ты должен уйти», – они с Сергеем ни разу не говорили о том, как будут теперь строиться их отношения. Правила новых отношений получились неписаными и даже непроговоренными, но правила существовали, они оба их чувствовали. Да они и не сумели бы прожить рядом друг с другом восемь последних лет, если бы не чувствовали этих спокойных, не внешних, а вот именно внутренних, то есть для внутреннего спокойствия предназначенных правил.

И, если подумать, ничего особенного в таковых правилах не было. Когда все это случилось, Анна стала замечать, что если не все, то очень многие семьи живут согласно подобным же правилам, которые кому-то, может быть, кажутся странными, но для семейного пользования очень удобны.

Ее однокурсница Катя Козлова сразу после университета уехала с мужем на Камчатку «за романтикой», родила двоих детей, развелась, после развода родила от бывшего мужа еще одного ребенка, но в Москву к родителям почему-то не вернулась, хотя у бывшего была уже другая семья, и со времени развода не первая.

– А что мне здесь делать? – без тени страдания или хотя бы недовольства сказала она. Это было лет пять назад. Катя приехала навестить родителей и сестер и заодно попала на встречу однокурсников, где под водочку и поболтала доверительно с давней подружкой Аннушкой. – При стариках пристраиваться, гавриков своих им на голову сажать? У меня же там все – работа, друзья-приятели. Там я человек, а здесь кто буду? А Витька – что Витька… Ну, не может он с одной женой всю жизнь прожить, так и флаг ему в руки. Он, кстати, тоже человек: меня уважает, детей любит, к младшему даже на родительские собрания ходит. Квартиру, между прочим, нам оставил, по выходным навещает, насчет денег никакого отказа, правда, и я совесть имею. В общем, живу дай Бог каждой, а что спит он не со мной, так ведь мне не восемнадцать лет, понимаю уже, что есть вещи и поважнее. У каждого, Ань, в семье какие-нибудь заморочки, мои еще не худшие.

Анна понимала, что и ее собственные «заморочки» далеко не худшие в жизни и самое правильное – относиться к ним с Катиным спокойствием. Первое время ей это не удавалось, а потом наконец удалось. И не было никакого смысла в том, чтобы нарушать так нелегко давшееся спокойствие из-за какой-то хмельной беспечности.

«Да я сама бы первая свихнулась, если бы он ко мне с задушевностями полез!» – сердясь на себя, подумала Анна.

– Спасибо, Сережа, – сказала она. – В самом деле, красивое платье, я буду рада, если ты мне его подаришь.

В конце концов, она же не считала великой своей заслугой то, что время от времени выполняла протокольные обязанности его жены. Ну, а он делает ей подарок, который кстати попался под руку. Для всего этого не надо никакой особенной задушевности, это происходит само собой, потому что они интеллигентные люди, уважающие друг друга.

Сергей заплатил за платье – Анна даже не успела узнать, сколько оно стоит, – и они вышли на улицу.

Что-то произошло за те пятнадцать минут, которые они провели в магазине. Что-то изменилось в их настроении, и изменилось так сильно, что Анне показалось даже, будто перемены произошли и во внешнем мире.

– Туман развеялся, – сказал Сергей, и она вздрогнула: он как будто подслушал ее мысли. – Я уж думал, завтра не улетим, но ничего – развеялся.

Ей почему-то показались неловкими его слова. Было в них что-то… чрезмерное, ненужное, большее, чем требовала привычная жизнь. Хотя сказал ведь он всего лишь о погоде.

– Когда у нас самолет? – спросила Анна. – И где мы сейчас, кстати, – далеко нам до дому идти? Хорошо бы выспаться, – объяснила она.

– Далеко. Сейчас возьмем такси, – ответил Сергей.

Глава 12

Короткая и ничем особенным не примечательная лондонская поездка вывела Анну из душевного равновесия, в котором она так благополучно пребывала. И она сердилась на себя за то, что поддалась невнятному смятению, для которого просто невозможно было найти разумного объяснения. Восемь лет назад ей пришлось приложить такие серьезные усилия, чтобы это смятение в себе усмирить, что теперь она просто не могла себе позволить повторить все заново.

Правда, едва ли это было бы теперь возможно, повторить все заново. То, что происходило с нею, когда она узнала – вернее, не узнала, а осознала, – что Сергей любит другую женщину и что это не пройдет ни через месяц, ни через год, было сродни даже не землетрясению, а просто концу света. И как она не сошла от этого с ума, ей самой было непонятно.

Хотя, как Анна теперь вспоминала, с ума она все-таки сошла, этого даже со стороны нельзя было не заметить.

Сначала было только отчаяние, только все затмевающее горе, но потом, когда горе вдруг сменилось бешеной, туманящей сознание обидой, – вот тогда-то и началось настоящее сумасшествие.

Невыносимо было сознавать себя никчемной, с этим срочно надо было что-то делать! Но Анна вышла замуж так рано и ее внутренняя связь с мужем была так сильна, что она совсем не успела понять, как же относятся к жизни все другие мужчины. Ее просто не интересовали другие мужчины, Сергей давал ей все, что вообще связывалось у нее с понятием «мужчина». Поэтому к тридцати двум годам, когда это «все» вдруг в одно мгновенье прекратилось, Анна неожиданно обнаружила, что совершенно не ориентируется в мужском мире.

Первый же свободный взгляд на этот мир показал, что он довольно груб, даже жесток, и что женщине в нем отведено очень небольшое и совсем незначительное место. В нем были свои предпочтения, которых Анна не понимала, и она чувствовала себя в этом мире как пятилетний ребенок, неожиданно оказавшийся один на людной улице и понявший, что от всего здесь веет если не прямой опасностью, то страшным безразличием, которого в пять лет от людей никак не ожидаешь.

Но самое странное заключалось в том, что этот мужской мир был ей совершенно необходим. Она ничего о нем не знала, она его почти ненавидела, но он зачем-то был ей необходим, и с этим ничего нельзя было поделать!

То, что Анна не растеряла тогда всех своих знакомых, было просто чудом. Она никогда не была кокетлива, наоборот, была совершенно самодостаточна, не искала ничьего внимания, и поэтому общаться с нею было необременительно и приятно. И на фоне этой всем привычной ее легкости особенно дико смотрелось то, что она вдруг стала требовать не просто мужского внимания, а непременного восхищения. Ей захотелось вдруг, чтобы все мужчины были в нее влюблены! Все без исключения: молодые, пожилые, умные, глупые, красивые, некрасивые, женатые, неженатые – безразлично; главное, чтобы все они замечали ее потрясающую женскую привлекательность и реагировали бы безоговорочным восхищением, и немедленно влюблялись бы.

Теперь, когда она понимала, как это выглядело со стороны, Анна не знала, то ли смеяться над собою тогдашней, то ли плакать от пережитого унижения. Нетрудно было представить недоумение мужчин, когда не восемнадцатилетняя девочка, а совсем не юная замужняя женщина ни с того ни с сего бросала на них чарующие взгляды, приставала с задушевными разговорами, всячески старалась продемонстрировать свою исключительность, – одним словом, вела себя так, что от нее хотелось держаться подальше. Тем более что с первого взгляда она производила впечатление вполне разумного человека, и поэтому такое ее поведение было особенно неожиданным. Самое глупое заключалось в том, что при этом она шарахалась, к тому же в последнюю минуту, от тех мужчин, которые готовы были бы ответить на ее навязчивость – попросту ответить, без лишних церемоний, как она того и заслуживала.

Но это теперь можно было над всем этим смеяться, а тогда Анна чувствовала, что близка к самоубийству. Она никому не была нужна, ни-ко-му! Она была обыкновенная баба тридцати с лишним лет, с какими-то очевидными проблемами, потому равно опасная и для свободных мужиков, и для несвободных, совершенно не умеющая себя вести ни с теми, ни с другими… Наверное, кому-то из них она вообще казалась нимфоманкой, хотя в том, что с ней тогда происходило, меньше всего для нее значила постель.

Она одна знала, каких усилий ей стоило справиться с тем безумием. К тому же ей и не хотелось с ним справляться, она боялась с ним справиться, потому что знала: заменой ему будет только отчаяние, только тоска о навсегда чужом человеке, которого не может заменить никто. И то, что она все-таки решилась тогда и на отчаяние, и на тоску, было таким мучением, которое она не согласилась бы повторить ни за какие благополучия.

Может быть, если бы не сын, смотревший на нее с каким-то страдающим недоумением, Анна так и отдавалась бы этой унизительной погоне за ненужными мужчинами, лишь бы не окунаться в невыносимые ночи, каждая из которых была отмечена единственной мыслью: что делает сейчас Сергей с этой Амалией, наверное, совсем молодой и очень красивой, и какая она, его Марусенька, похожа ли на него?.. Эти мысли о единственном мужчине были так тяжелы, что Анне легче было бы думать о том, как стать неотразимой в глазах бесчисленных мужчин. Но стыд перед сыном был слишком силен, и она поняла, что, как легче, не получится…

Она справилась со своим безумием сама, без исповедей подружкам и психотерапевтам. Даже время не стало ей помощником: оказалось, что ничего оно не лечит и ни от чего не спасает. Во всяком случае, ее спасло не время, а только собственная воля.

И поэтому теперь Анна предпочла бы лучше впасть в летаргический сон, нежели в состояние смутного беспокойства, чем бы это беспокойство ни было вызвано.

Сразу после Лондона Сергей уехал в Прагу. Он уже три года занимался не только российскими и ближнезарубежными, но и всеми восточноевропейскими продажами оборудования «Джереми энд Уилкис», поэтому география его командировок сильно расширилась. Так что, если Аннина тревога и была как-то связана с ним, то его отсутствие помогало тому, чтобы всякая тревога прошла.

Но и его отъезд, которого она ждала с нетерпением, нисколько ей не помог. Душа ее взбудоражилась, воспоминания проклюнулись в ней, как древесные почки, и стали волнующе потрескивать, расти, занимать все больший душевный объем… И все это были, как нарочно, именно воспоминания о первой юности – в самом деле, весенние почки, полные будущего счастья.

Между первой и второй встречей Ани с Сергеем Ермоловым прошло два месяца. И они показались ей такими длинными, что она уже думала, второй встречи не будет вовсе.

Впервые в жизни Аня не радовалась, что проведет два месяца в Крыму. Родители много лет подряд ездили в один и тот же ялтинский санаторий научных работников и брали с собой дочку. Анечка у них всегда была спокойная, даже в раннем детстве, поэтому ее возили в Ялту без няни, хотя в Москве няня была у нее до самой школы. Родители были не первой молодости, когда решились завести ребенка, и заботиться о девочке одним, да еще сочетать эти заботы с наукой, им было не по силам.

Аня любила ездить с ними к морю. Это было самое прекрасное время, потому что родители все время были при ней, а не на лекциях и не в лаборатории, и с ними можно было разговаривать сколько угодно и о чем угодно: они обо всем могли говорить интересно. Вместе с тем они не навязывали дочке свое общество, потому что были тактичны и понимали, что компания ровесников и все забавы этой компании – танцы, волейбол, пересмешки и переглядки, ночные купания – это для Анечки, конечно, тоже очень привлекательно.

Родителей окружал очень светлый, очень ясный мир, и впервые Аня не радовалась тому, что погружается в этот мир полностью.

К тому же Сергей не спросил даже ее телефон, и это ее тоже печалило.

«Телефон не спросил, на все лето расстались… – думала Аня, сидя поздним вечером на берегу, у самой полосы прибоя, и глядя на крупные южные звезды. – Да он и кто я такая не вспомнит! Если вообще увидимся… А как мы увидимся?»

Она боялась признаться себе в том, что потихоньку изобретает повод для того, чтобы сразу по приезде заглянуть в журнал «Декоративно-прикладное искусство». Никакого повода для этого, конечно, не было.

Поэтому, когда прямо в день приезда – они только что поднялись в квартиру, мама еще открывала форточки, чтобы выпустить настоявшийся за два месяца нежилой дух, – раздался телефонный звонок, Ане и в голову не пришло, что звонить могут ей. До школы оставалась почти неделя, а класс у них был не слишком дружный – летом они не встречались и не перезванивались.

– Аня, здравствуй, – услышала она. – Это Сергей Ермолов.

Он не спросил, помнит ли она его, не стал объяснять, кто он и как они познакомились. И он узнал ее по единственному слову «алло», произнесенному ею в трубку.

– Здравствуй…те… – пролепетала Аня.

И вдруг вспомнила его по-настоящему – не так, как вспоминала все лето, глядя на романтические звезды над морем и представляя себе какой-то неопределенно прекрасный образ, а вот именно по-настоящему. С его внимательными глазами, и едва заметной улыбкой, и светлым пятнышком у виска, которого она не разглядела, потому что стеснялась разглядывать, но которое почему-то все время не давало ей покоя… Все это неведомым образом прозвучало в его голосе, в его имени и в том, как он сразу спросил, может ли ее увидеть.

Конечно, он мог ее увидеть! После минуты разговора с ним Аня уже не представляла, как это она могла не видеть его так долго.

И они начали встречаться часто. Каждый день.

– Анюта, завтра я должен уехать.

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба, хотя никакого неба над головой не было, а был потолок кафе «Лира» на Пушкинской, куда они пришли сегодня второй раз, потому что Ане понравилось здешнее легкое розовое вино «Арбатское». К тому же в кафе было так шумно, что едва ли слова, произнесенные обычным голосом, могли прозвучать как гром. Но для Ани они прозвучали именно так.

– Как… завтра? – растерянно спросила она. – Мы же собирались… То есть ты же не собирался…

Вчера начались школьные каникулы, а завтра ей исполнялось семнадцать лет. Это оказалось очень кстати: она пригласила Сергея на день рождения, и получалось, что родители наконец его увидят и это выйдет очень просто, само собою. И тогда они, может быть, перестанут так беспокоиться за нее.

Неожиданный дочкин роман, да еще первый в ее жизни, да еще не с мальчиком-ровесником, а со студентом четвертого курса, вызвал у родителей такую тревогу, какой у них не вызывало до сих пор ничто, связанное с Анечкой. Куда только подевалась вся их прежняя тактичность, и готовность предоставлять девочке полную свободу развиваться так, как ей необходимо, и добродушные усмешки над записками, якобы любовными, которые писал ей сосед по ялтинскому дому отдыха Колька Малышев и которые на самом деле были просто указаниями, что Анька должна врать его родителям, когда он на целый день усвистит кататься на катере…

Все родительское спокойствие исчезло во мгновенье ока, как только они поняли, что в жизни дочки происходит что-то серьезное.

– Анечка, ну нельзя же так! – раз за разом повторяла мама. – Ты же не в горном ауле живешь, ты современная девочка, у тебя должна быть самостоятельная насыщенная жизнь. Да у тебя она всегда и была, и я не понимаю, что с тобой происходит, я тебя просто не узнаю, Аня! Ты помнишь, когда последний раз была в «Комсомолке»? А я тебе скажу, когда – в июне, еще до Крыма. А теперь в твоей жизни единственный интерес: этот твой Сергей. Это ненормально, Анечка, я не могу спокойно смотреть на такое твое преображение!

Аня слушала маму и впервые в жизни не понимала, о чем она говорит. Какая насыщенная жизнь, какие самостоятельные интересы? Все, что могло насыщать ее жизнь, заключалось только в Сергее, и этого «всего» было так много, что хватило бы на десять жизней! Она не понимала, как могла жить в тусклом, не расцвеченном чувствами мире, в котором не было его, и никакие дела и интересы не казались ей важнее ежедневных с ним встреч.

Но объяснить все это родителям было невозможно, тем более что Аня однажды услышала, как папа добродушным, хотя и несколько растерянным тоном увещевал маму:

– Олечка, ну не надо так убиваться. Первая любовь, ребенок увлечен, это естественно. Но ей ведь шестнадцать лет, у нее таких Сергеев еще десяток сменится.

И как было им объяснить, что никаких «таких» не будет, потому что таких, как он, больше нет?

Но познакомить с ним родителей было все-таки необходимо, и Аня радовалась, что это наконец произойдет в день ее рождения.

– Ты же не собирался никуда уезжать, – растерянно повторила она.

– Я только сегодня утром об этом узнал. – Лицо у него было сердитое. – И отложить нельзя. Вчера старушка одна умерла, в какой-то деревне под Лебедянью. Мама там в эвакуации была в войну, у старушки этой жила. И вроде бы, по каким-то непроверенным слухам, в том самом доме, в котором мой прапрадед до революции жил. Бред какой-то… Мама к ней с тех пор один раз только и ездила, лет пятнадцать назад, а я про нее и вообще ничего не знал. А тут вдруг сегодня утром телеграмма приходит: умерла ваша старушка, дом вам завещала, ну так вы ее и хороните. Черт знает что! Не сердись на меня, Анюта, – сказал он и накрыл ее руку своей.

Аня комкала бумажную салфетку, пальцы у нее вздрагивали, и, конечно, Сергей это заметил. Он замечал все, что с нею происходило, и всегда отвечал на происходящее, и всегда как-то неожиданно. Сейчас он ответил на ее расстроенный жест совсем просто – и Аня успокоилась сразу же, как только почувствовала, какая твердая у него ладонь.

– Я не сержусь, – вздохнула она. – Просто мне грустно.

Это слово совсем не объясняло того, что она на самом деле чувствовала. Но не могла же она сказать: «Сколько тебя не будет – три дня, четыре? Я в первый же день от тоски умру».

Сергей всегда целовал ее сразу, как только они встречались – у выхода из метро, на ступеньках кафе «Лира», в университетском парке на Ленгорах, – сразу и везде. Просыпаясь по утрам, Аня первым делом вспоминала, что сегодня они опять увидятся, что он сразу ее поцелует и все в мире тут же встанет на свои места.

А теперь оказывалось, что ей неизвестно сколько придется жить в смещенном, неправильном мире! Это показалось ей так тяжело, что она чуть не заплакала.

– Анюта, поехали со мной, – вдруг сказал Сергей. – Я тебя очень прошу! – Потом он всмотрелся в ее лицо и расстроенно добавил: – Хотя, конечно… В день рожденья ехать на похороны незнакомой старушки – это я что-то совсем…

– А разве можно… поехать с тобой? – спросила Аня.

И тут же увидела, как изменилось его лицо. Она не сразу поняла, что это с ним, и ей даже показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то беспомощное выражение. Хотя она ведь никогда не видела Сергея беспомощным, и с чего бы вдруг?.. Но уже в следующую секунду она поняла, что это не беспомощность, а счастье.

Он почувствовал счастье оттого, что она, может быть, поедет с ним! Он так сильно это почувствовал, что светлое стреловидное пятнышко проступило у его виска; Аня уже знала, что оно проступает всегда, когда Сергей чувствует что-нибудь очень сильно. Это пятнышко было единственным тому доказательством – все остальное он не показывал даже ей, хотя с нею он держался так свободно, как будто они были знакомы не два месяца, а всю жизнь.

– Но ты же, наверное, с мамой поедешь? – спросила Аня. – Что же ты ей скажешь… про меня?