Смутная догадка явилась исподволь, как бы нехотя, и он медленно повернул голову.

Она, его дама, уже не спала, а сидела на тюке, старательно натягивая сапожок на свою высоко поднятую длинную и стройную ножку. Вот, довольная результатом, повертела носком туда-сюда, опустила ножку, потопала об пол, проверяя, удобно ли, – и вскинула на Лелупа глаза.

Он покачнулся и невольно вскинул руку, пытаясь заслониться от жгучего синего взора, горящего огнем неприкрытой, бесстрашной ненависти. А злорадная улыбка Анжель словно кричала: «Да, это я! Это сделала я! И я тебе больше не принадлежу!»

Лелуп негромко, хрипло застонал, протягивая вперед свои толстые, алчно шевелящиеся пальцы, мечтая сейчас об одном: сомкнуть их на горле этой предательницы и уже никогда не размыкать. Но тут Фонтейн встал на его пути, сжав кулаки, сведя брови, сказал:

– Ты проиграл, Лелуп! Она теперь моя!

Взревев, как раненый зверь, Лелуп хотел кинуться на соперника, но не смог даже с места сдвинуться: казалось, все, находившиеся в блокгаузе, вцепились в него, повисли на его плечах, не давая шевельнуться; а потом Лелупа поволокли к двери и вытащили вон. Морозный воздух вернул ему силы и способность соображать, и он отбивался изо всех сил, но напрасно: его дотащили чуть не до леса, причем ни один не упустил случая пнуть ногой поверженного волка или выплюнуть ему в лицо какое-то ругательство – каждый припомнил Лелупу давнюю обиду, отнятый кусок хлеба, обманом или угрозами отобранную добычу, предательский удар, грубость, кичливость, жестокость… Но в конце концов они ушли, бросив Лелупа в сугроб, брезгливо свалив рядом его тюки и оставив тут же лошадь, то есть проявили последнее, граничащее с отвращением великодушие… До распростертого в снегу Лелупа еще какое-то время доносились их удаляющиеся шаги и смех. Потом он услышал грозный окрик:

– Часовые! Если эта падаль вздумает вернуться – стрелять без предупреждения!

* * *

– Ваше здоровье, сударыня!

– Ваше здоровье!

– Твое здоровье, де ла Фонтейн!

– Пусть эта красавица любит тебя, как тебя любит удача, друг Оливье! – раздавались голоса вокруг, и все тянулись с кружками, бутылками, флягами к де ла Фонтейну и Анжель, которые стояли, как дети, держась за руки, и растерянно глядели друг на друга.

«Анжель. Ее зовут Анжель. Ангел мой!» – твердил про себя Оливье.

«Оливье… Значит, его зовут Оливье, – мысленно повторяла Анжель. – Оливье. Красивое имя. И он сам красив… и какое у него доброе лицо!»

Может быть, не зря она сегодня пожертвовала всеми своими сокровищами, ухитрившись в самую подходящую минуту достать их из сапожков и разбросать по полу? Она хотела купить на них свободу от Лелупа – и купила. Ох, как злобно покосилась на нее с этой карты графиня д’Армонти, принявшая образ роковой дамы треф! Как скривилась от бессильной злобы! Анжель задумчиво улыбалась. Ничего, бог даст, еще и сама маман задохнется от беззубой ненависти. Только теперь отчетливо прорисовалось перед Анжель то, что прежде лишь маячило туманно и раздражало невозможностью: найти графиню и отомстить ей! И что-то подсказывало: осуществить сие поможет этот человек, Оливье де ла Фонтейн.

В порыве благодарности она стиснула его пальцы и была немало поражена, когда Оливье поднял ее руку к губам и несколько раз нежно поцеловал, не сводя с нее счастливого, восторженного взгляда.

– Здоровье новобрачных! – завопил кто-то дурашливо, заметив, как безотрывно смотрят друг на друга эти двое.

Но никто не захохотал, никто не разразился сальными шуточками – все закричали в один голос:

– Виват! – И вновь потянулись чокаться с Анжель и Оливье, словно они и впрямь были новобрачными, вокруг которых столпились их ближайшие друзья.

– Я, Оливье, беру тебя, Анжель… Я, Анжель, беру тебя, Оливье… – мечтательно пробормотал Гарофано. – В богатстве или в бедности, больным или здоровым… чтобы иметь и хранить, чтобы любить и почитать… – Он вдруг всхлипнул. – Ах, будь я проклят! Это так трогательно! Так восхитительно! – И завопил во все горло: – Стелить новобрачным постель!

– Постель!

– Постель новобрачным!

Через какое-то мгновение в самом чистом углу блокгауза возвышалась такая гора шуб, одеял и мехов, что даже изнеженная принцесса не почувствовала бы через них свою горошину. Все это великолепие было тщательно огорожено еще одним множеством шуб, одеял и плащей, так что никакой, даже самый нескромный взор не мог бы проникнуть к «новобрачным». Казалось, всякий, даже самый сирый и неимущий ночевщик блокгауза внес свою лепту в устройство этого любовного гнездышка, самоотверженно решив спать на голом полу; и уж, конечно, всякий нашел самое теплое, самое ласковое слово, чтобы напутствовать этих двоих на любовь – и нынче ночью, и на всю жизнь.

Анжель со смущенной улыбкою озиралась, едва различая лица этих людей сквозь пелену невольных слез. Она была тронута до глубины души, потрясена чудом, преобразившим этих людей, которых прежде видела угрюмыми, озлобленными на весь белый свет – и на самих себя в первую очередь.

– Спасибо… ох, спасибо же вам… – шептала она бессвязно, готовая обнять и благодарить их всех, всех без исключения; а когда Гарофано вдруг расстегнул свой невероятно грязный мундир и откуда-то из его пропотевших глубин достал и преподнес Анжель крошечный букетик засохших красных гвоздик, она не выдержала и крепко расцеловала смущенного итальянца в обе щеки. Оливье последовал ее примеру.

Гарофано преподнес ей как бы свою душу: ведь garofano – по-итальянски «гвоздика», этот цветок у французов и итальянцев служит символом храбрости и беззаветной отваги, так что Наполеон Бонапарт, учреждая 15 мая 1802 года орден Почетного легиона, избрал цвет гвоздики цветом этого высшего французского ордена. Наполеоновские солдаты верили в чудодейственность гвоздики и бережно хранили ее при себе, считая ее талисманом против вражьих пуль и средством, возбуждающим храбрость в бою. Оливье вспомнил, сколько таких букетиков находили после битвы на груди храбрецов, которым никогда не суждено было увидеть свою родину. Пусть уж лучше гвоздики будут украшением красавицы!

Он прекрасно понимал, чем вызвано воодушевление и великодушие этих, еще недавно ожесточенных, одетых в панцирь ненависти людей. Конечно, прелесть Анжель, конечно, освобождение красавицы рыцарем – пусть не в бою, а за карточным столом, – все это не могло не тронуть душу французов, столь неравнодушных к самомалейшей любовной истории. Однако здесь главным было торжество над Лелупом, который всегда воплощал для простых армейских чинов как бы всю старую гвардию с ее наглой, беспардонной заносчивостью, а через это – все приближенное к Наполеону, все то, что завлекло их ослепительной мечтой, одурманило жадностью ум и сердце, превратив мирных крестьян, пекарей, возчиков, каменотесов, строителей, мещан в банду оголтелых грабителей и убийц – а потом обмануло, бросило на произвол судьбы в этих бескрайних враждебных просторах.

Оливье встряхнулся, отгоняя грустные мысли, и увидел, что цветов в руках Анжель стало гораздо больше, ибо почти каждый последовал примеру Гарофано. Теперь у нее был почти настоящий букетик новобрачной, да и Оливье почувствовал себя истинным женихом, когда, под хор приличных и не очень приличных пожеланий (так ведь принято на свадьбах!), за ними плотно задернули занавески. Он опустился на пышное ложе, осторожно увлекая за собою Анжель.

О господи, наконец-то он смог обнять ее! Но Оливье лежал, затаив дыхание, боясь поднять руку, всем существом своим ощущая напряженную тишину, воцарившуюся за занавесями: весь блокгауз прислушивался, ожидая звука их первого поцелуя. Но сегодня бог любви, на малое время восторжествовавший над богом войны, наделял грубых вояк невиданной деликатностью, а потому, словно по мановению дирижерской палочки, блокгауз вдруг зашатался от слитного, оглушительного храпа.

«Вот дают!» – подумал часовой, помнивший артподготовку при Шевардине, но уверенный, что и она звучала тише.

Оливье чуть не рассмеялся. Он любил сейчас этих людей – любил больше всего на свете, до слез, он готов был выскочить к ним и кричать, что они его лучшие друзья, что он готов жизнь отдать за каждого из них… Дружеские чувства настолько его переполняли, что он едва не забыл, чем, собственно, вызвана деликатность обитателей блокгауза. Вовремя спохватившись, Оливье с трудом удержался, чтобы не запеть от счастья: да ведь в его объятиях та, о которой он мечтал! Изнывал в мечтах!

Рванулся к ней – и ощутил ладонями неостановимую дрожь, сотрясавшую Анжель. Она отпрянула, напряглась… Но то была не дрожь страсти, понял приунывший Оливье. Она боялась, смертельно боялась. «Так ли она встречала Лелупа?» – ревниво подумал он, но тут же и устыдился сам себя. Да ведь в Лелупе все и дело! Для нее сейчас кончилось кратковременное романтическое опьянение, подступила трезвость ощущений: владелец сменился, но хочет он от новой вещи того же, что и прежний. Ах, скотина Лелуп, что же он сделал, что он сделал, если эта созданная для любви красавица так боится любви! Почему-то Оливье чувствовал: прояви он силу, потребуй того, что принадлежало ему по праву выигрыша, – и Анжель покорно примет его, стиснув зубы.

Вот именно! Стиснув зубы от ненависти!

«Ну уж нет, – мысленно шепнул он богу любви, который с усмешкою парил над этим диковинным ложем. – Ну уж нет!»

Осторожно ослабив объятия, Оливье перевернулся на спину и тихонько сказал:

– Ты устала. Поспи сначала, хорошо? – И задышал ровно, с присвистом, как будто и его сморил неодолимый сон.

Он слышал, как Анжель прерывисто вздохнула (облегчение, с которым она перевела дух, больно резануло его по сердцу!), потом немного повозилась, сжимаясь клубком, подтягивая колени к груди, – и уснула, однако, прежде чем погрузиться в блаженный сон, тихонько подсунула доверчиво раскрытую ладонь под плечо Оливье.

Он сглотнул подкативший к горлу комок и закрыл глаза, чтобы сдержать невольные слезы. И не заметил, как тоже уснул.

6. Когда нельзя вернуться

Несколько дней спустя, туманным пасмурным утром пятнадцатого ноября, Анжель стояла рядом с Оливье и Гарофано на невысоком, кое-где поросшем чахлым лесом холме и смотрела на серую реку с бурным течением, по которой неслись громадные льдины. Между ними лавировали, чудом удерживаясь на ногах, какие-то люди, и даже издалека было видно, что лица их такие же серые, как ледяная речная вода. Хоть двигались они очень медленно, едва одолевая бег воды, однако неустанно пытались укрепить козлы, которые то и дело подламывались, и установить новые и новые подмостки, как ни трудно было утвердить их на дне. Другие солдаты настилали сверху доски, но доски то и дело разъезжались, козлы вновь падали, грозя обрушить и самый мост, по которому двигалась длинная вереница пеших и конных, повозок и карет, пушек и телег маркитанток – то переправлялись через Березину остатки французской армии.

– Понтонеры, – прохрипел Гарофано и сотворил крестное знамение. – В воде! В такой лютый холод! О Пресвятая Мадонна, да ведь все они станут жертвою своего самоотвержения! Они уже мертвецы, мертвецы, которые пытаются спасти армию…

– Мы тоже скоро станем мертвецами, если не переправимся через этот мост сегодня же, – перебил его угрюмо Оливье.

– Жаль, не удалось пристроиться в хвост императорским полкам! При них тут хотя бы относительный порядок. – Он кивком головы указал на стройные ряды, чинно переходившие по мосту.

– Старая гвардия! – мечтательно протянул Гарофано. – «Московские купцы», голубчики! Ей-богу, ежели был бы мост на тот свет, они и по нему маршировали бы, как на параде! Нет, это не про нас. А вот наш друг Лелуп наверняка топает сейчас со своими товарищами – кум королю. Слышь, – обернулся он к Анжель, – не подбросила бы карту Оливье – уже была бы сейчас на том берегу!

– Если бы Лелуп раньше не сбросил ее прямиком в Березину! – сердито пихнул его в бок де ла Фонтейн, ревниво поглядывая на Анжель, но она так вздрогнула, с таким непритворным ужасом принялась вглядываться в ряды шедших по мосту, что от сердца отлегло, и молодой француз, свесившись с коня, нашел холодные пальцы Анжель и поднес их к губам.

Гарофано хмыкнул и покачал головой, с недоумением поглядывая на своего товарища. Санта Мария, что с ним происходит?! Не он ли совсем недавно разглагольствовал: «Чтобы я влюбился, надобны две вещи: или очарование шаловливого котенка, или нечто божественное». Гарофано исподтишка оглядел Анжель. Котенком ее не назовешь, тем паче шаловливым, – чего в ней нет, того нет! Красавица, конечно, ничего не скажешь, но до чего печальная, до чего унылая! Гарофано, предпочитавший пухленьких, бойких на язык неаполитанок, не мог понять, что де ла Фонтейн нашел в этой, прямо скажем, полковой шлюхе, от чего потерял голову. Впрочем, он тут же вспомнил другое изречение Оливье: «Любовь никогда не заглянет к человеку, который начал рассуждать и мыслить, который разочаровался в людях и сломлен несчастьями, который на женщин смотрит, как на кукол, одаренных языком, – и еще язычком, и более ничем…» Что ж, верно, и впрямь обрел он в ней нечто божественное!

Утомленный такими непривычными мыслями, Гарофано зевнул, огляделся, размышляя, как бы это им половчее втиснуться на мост и, первое дело, благополучно пройти по нему, как вдруг ахнул:

– Император! Смотрите, император!

Оливье и Анжель привстали на стременах, вглядываясь в группу людей, одетых с особой, по сравнению с потертым, обтрепанным видом мундиров, пышностью. Анжель обратила внимание на высокого, очень красивого человека. Подобно остальным офицерам, он вел свою лошадь в поводу, поскольку верхом было опасно ехать: мост получился настолько непрочным, что трясся под колесами каждой кареты, словно вот-вот развалится. Более этот человек ничем не напоминал других. Костюм его выглядел вызывающе нарядным и совсем не вязался с обстановкой, особенно с трескучим морозом. С открытым воротом, в бархатном плаще, накинутом на одно плечо, с вьющимися волосами и в черной бархатной шляпе с белым пером, он больше походил на героя из мелодрамы, чем на военного. Завидев в окошке проезжавшей мимо кареты какую-то даму, он приветствовал ее грациозным жестом.

– Император очень красив. И держится бодро! – пробормотала Анжель, но Оливье, проследив за ее взглядом, усмехнулся:

– Вы не туда смотрите, дорогая. Это Мюрат, неаполитанский король и любимец женщин. Он, как всегда, уверен в себе и весел. Как говорят русские, ему все как с гуся вода. А император – вот он.

Оливье указал на невысокого человека, в бархатной куртке на меху и такой же шапке, с длинной тростью в руке. Анжель впилась в него взглядом – и разочарованно вздохнула: лицо императора показалось ей вполне заурядным и незначительным. Видно было, что он замерз, но старался держаться с достоинством, как будто его нисколько не беспокоили ни холод, ни сумятица вокруг. Взмахами руки он торопил переправу: становилось теплее, и, хотя почти никто не ощущал потепления, понтонеры из воды кричали, что лед начинает трескаться и мост вот-вот рухнет.

– Чего мы ждем, де ла Фонтейн?! – нервно ерзая в седле, воскликнул Гарофано. – Думаешь, русские век будут гоняться за призраками в Борисове? Чичагов [17] вот-вот спохватится и подведет свою артиллерию. Тут-то нам и придет конец.

Оливье рассеянно кивнул.

– Странно… – прошептал он, оглядываясь, словно обращаясь к хвойному лесу, стоявшему вдали темной стеной. – Неужели все кончено? Я только сейчас осознал, что война проиграна безнадежно и я покидаю Россию как жалкий беглец.

– Лучше быть беглецом, чем мертвецом, – пробурчал Гарофано, весь вид которого говорил, что он с трудом сдерживается, чтобы не дать шпоры коню и не помчаться во весь опор на мост.

– В нашем положении смерть не самое большое зло, – пробормотал де ла Фонтейн, который, похоже, говорил сам с собой, вовсе не нуждаясь в одобрении или порицании Гарофано и Анжель. – И если не должно желать смерти ни себе, ни другим, – продолжал он свой монолог, – то по крайней мере не следует слишком жалеть о тех, кого бог уже призвал к себе: они умерли, исполнив самый священный долг, – умерли во славу Франции! А мы, живые?.. Какую память мы о себе оставили в России? Взорванный Кремль? Сожженные города и деревни? Бегство ряженых по Смоленской дороге? Вы знаете, что у русских уже сложилась пословица: «Голодный француз и вороне рад!» Вот эта память о нас, конечно, переживет века! – Он криво усмехнулся: – И русский язык благодаря нам обогатился словом «шваль»…

– Ш-ва-ль? – осторожно повторил Гарофано. – Конь? Что это значит?

– Когда наши вояки во время отступления меняли в деревнях своих коней на хлеб и муку, они говорили русским: «C’est le chеval! C’est un bon chеval» [18]. Где там хороший?! Эти полудохлые клячи хороши были бы только на живодерне, поэтому все ни на что не годное теперь зовется у русских – шваль. Это мы, мы! Посмотрите! Это мы – шваль!

Оливье уткнулся в гриву лошади, и Анжель с изумлением увидела, что он плачет.

– Ради Иисуса! – в отчаянии возопил Гарофано. – Чего ты от нас-то хочешь?!

Анжель не слушала, что отвечал Оливье. Она пристально смотрела на крыло темного леса, плавно огибавшее белое заснеженное поле. Воистину натура в свой сердитый час создала эти унылые места! Вершины елей непрестанно шевелились, как живые, размахивали ветками под ветром, который бушевал в лесу, почему-то оставляя в покое равнину; и когда огромная стая ворон или галок вдруг взмыла ввысь, Анжель показалось в первую минуту, что это начали взлетать еловые ветви.

Покружившись над лесом, птицы с граем понеслись над полем, над вздувшейся свинцово-серою рекой. Их неумолчный, зловещий крик вызвал небольшую панику на мосту.

Кто-то, не выдержав, даже выстрелил в середину стаи. Посыпались перья – но и только.

«Над русскими войсками кружился орел в день Бородина, и они восприняли его как предвестие победы, – вспомнила Анжель рассказ Оливье. – А над нами кружит черное воронье…»

Она неотрывно следила за полетом стаи и вдруг заметила среди черных крыл мелькание серебряных сполохов. Какая-то другая птица затесалась в эту обезумевшую стаю и, влекомая ею, уносилась вдаль, не в силах вырваться, не в силах вернуться. Что с нею будет? Заклюют вороны? Или спасется?

Анжель подняла глаза к небу. Ветер гнал серые, клочковатые тучи на западе, а над темным лесным крылом светило-голубело ясное небо.

Там, на востоке, оставалась Россия. Чем была для Анжель эта страна? Темной бездной беспамятства и беспрестанными, жгучими страданиями… Стоит ли жалеть о ней?! Но почему так щемит, так ноет сердце?

– Ну вот что! – воскликнул потерявший терпение Гарофано. – Если вы решили кормиться русскими воронами – на здоровье! Как угодно! А я – я отправляюсь на мост. А вы – вы как хотите! Addio! [19] – И он, дав шпоры коню, поскакал с холма, ничуть, впрочем, не сомневаясь, что Оливье и Анжель не замедлят последовать за ним. Так и произошло.

* * *

Не зря опасался Гарофано: они упустили благоприятный момент. Император, его свита и гвардия уже переправились, и как ни пытались недавно прибывшие в армию жандармы расчистить подходы к мосту и упорядочить переправу, ничего у них не получалось. Множество людей скопилoсь на мосту, да и вокруг него царило настоящее столпотворение, еще усиленное тем, что ветер донес издалека громы русских пушек. С быстротою лесного пожара распространился слух, что русские давно оставили Борисов и уже на подходе. Воцарившаяся паника не поддавалась никакому описанию! Вся масса людей, прежде с большей или меньшей степенью нетерпения ждавшая возможности переправиться, одновременно ринулась к берегу с криком: «Sauvez-vous!» [20] Но только первые ряды могли видеть оба моста через Березину, поэтому остальная толпа, не видя мостов, оттесняла к реке всех тех, кто находился впереди, сталкивая их в реку, раскидывая трупы и сломанные повозки, скопившиеся здесь.

К счастью, Оливье, Анжель и Гарофано находились прямо напротив правого моста и поэтому ступили на него… точнее сказать, были внесены на шаткие настилы. Еще не успев облегченно перевести дух, они поняли, что до спасения много дальше, чем им кажется. Подобной давки никто из них в жизни не видывал, и каждый мог только молиться, чтобы никогда более не увидеть столь страшного и безобразного зрелища. Оливье и Гарофано с ужасом наблюдали, как их знакомые, те самые солдаты, которые ранее, в бою, бросились бы на выручку товарищей, не страшась смерти, теперь думали только о сохранении своей собственной жизни, хотя бы ценой жизни своих товарищей. Они увидели, как полковой знаменосец хладнокровно отпихнул со своего пути барабанщика-немца, шедшего по настилке, ближайшей к воде. Тот какое-то время балансировал на кромке, отчаянно размахивая руками и силясь уцепиться хоть за что-то, но никто не подал ему руку помощи, и с криком: «O Web! Ich sterbe!» [21] – несчастный канул среди льдин.

Не могло быть и речи о том, что кто-то пропустит вперед женщину или остережется толкнуть ее, а потому Оливье и Гарофано вцепились в Анжель с двух сторон и волокли ее, ограждая своими телами.

– Questo e Inferno! Questo e Inferno! [22] – беспрестанно бормотал Гарофано, а Оливье только шипел сквозь стиснутые зубы, когда получал особенно сильные тычки или когда положение становилось слишком уж рискованным.

Этот путь казался бесконечным. Внезапно лошадь Гарофано (единственная, которую удалось не потерять в этой давке) провалилась копытом меж досок настила, упала, но подняться не смогла и отчаянно забилась, сбивая с ног ближайших к ней людей, уже не имевших возможности посторониться. Гарофано, вокруг руки которого был обмотан повод, упал одним из первых, невольно увлекая за собою Анжель и не отпустившего ее Оливье. Какие-то люди наступали на них и тоже падали… Анжель поняла, что задыхается, и испустила отчаянный крик, тут же подхваченный другими. И вдруг она почувствовала, как навалившиеся на нее тела разлетелись будто по волшебству, а сама она вздернута с грубых досок и поднята ввысь какой-то неведомой и неодолимой силою. Чьи-то руки смяли ее плечи, стиснули тело, и, как ни ошеломлена, как ни испугана была Анжель, она ощутила животную похоть этих рук и испустила еще один крик, в котором выразился весь ее ужас перед неизбежностью, неотвратимостью новой жестокой каверзы, которую подстроила ей война:

– Лелуп!

Ибо это был он. И, увидев его, краснорожего и косматого, с маленькими свинячьими глазками, Анжель сочла, что настал ее последний час. Казалось, его торжествующий взгляд высасывает из нее жизнь, словно Лелуп был вампиром и пил ее кровь. Ей даже почудилось, что обветренные, обмороженные губы его покрыты запекшейся кровью, и отвращение возобладало над страхом, гнездившимся в ее душе. Руки Лелупа до хруста стискивали ее ребра, однако Анжель как-то извернулась, рванулась – и впилась скрюченными пальцами в лицо Лелупа, целясь в глаза. Что-то мягко и влажно подалось под ее пальцами; Анжель взвизгнула, словно схватила холодную скользкую змею, а Лелуп взвыл от боли, разжал руки и, пытаясь прикрыть ладонями лицо, выпустил Анжель.

Она тяжело рухнула на спину Гарофано, который с величайшим трудом выбрался из-под груды человеческих тел. Оба снова упали, и неведомо, чем бы все кончилось, когда б не подоспел Оливье, которому удалось наконец встать. Они укрылись за обломками кареты и, вцепившись друг в друга, с трудом перевели дух. Оливье и Гарофано, как заведенные, твердили в лад:

– Mon Dieu!

– O, dio mio! [23]

Анжель тихонько стонала без слез. С нею творилось что-то страшное. С утра донимавшая легкая тошнота тяжелым комом стояла у самого горла; каждую минуту она ждала, что ее наконец вырвет и станет чуть полегче, но ничего не происходило, лишь мутило все сильнее и шум в ушах стоял такой, что почти заглушал неистовый человеческий и лошадиный рев, царивший над мостом, да вдобавок – наверное, от страха – она с великим трудом понимала смысл доносившихся до нее слов, как будто враз забыла не только знаемый лишь понаслышке итальянский, но и родной, французский язык. Это ужасно напугало ее, однако было нечто гораздо более страшное: Лелуп! Сейчас он очухается и снова бросится на нее!

Она приподнялась – и впрямь сразу увидела Лелупа. Людской водоворот закружил его, как щепку, и уже выбросил на стремнину приближавшимися к спасительному берегу, однако он, будто одержимый, рвался назад, простирая к Анжель свои толстые, грязные пальцы. Его толкали, сметали с пути, как досадное препятствие, однако Лелуп, словно обезумевший, упорно рвался поперек людского потока. Ему уже почти удалось приблизиться к Анжель, когда какой-то разъяренный гренадер, прокладывавший себе путь беспрестанными ударами, рассыпаемыми влево и вправо, ударил в лицо и Лелупа, да так, что тот опрокинулся на спину на самом краю моста, едва не свалившись в воду. Его топтали ногами, шагая по его животу и голове, но ничто не могло сокрушить Лелупа. Неистощимый запас жизненных сил помог ему подняться, ухватившись за ногу какого-то кирасира. Чтобы устоять, тот уцепился за руку другого солдата, но запутался в накинутом на плечи плаще, споткнулся, упал – и свалился в Березину, увлекая за собой и Лелупа, и другого солдата, за руку которого он цеплялся. Кирасир и солдат тотчас исчезли под льдинами, а Лелупу посчастливилось ухватиться за козлы, подпиравшие мост. Рядом плавала туша мертвой лошади, на которую Лелуп и взобрался. Однако ему все же не удалось дотянуться до края моста, и он тщетно простирал руки, взывая о помощи.

Гарофано безотчетно подался в его сторону, но Оливье вовремя ухватил его за полу.

– Некоторые люди после смерти становятся лучше, чем при жизни! – бросил он, снова вливаясь в людской поток и увлекая за собою Гарофано, принявшегося вновь и вновь призывать «Dio mio!», и Анжель, едва передвигавшую ноги. Ее преследовал дикий взгляд Лелупа. Она оглянулась, не выдержав, только раз; и то ли почудилось ей, то ли она и впрямь увидела, как саперы и понтонеры бросили Лелупу конец веревки и он, ловко подхватив его, обвязал веревку вокруг туловища. Однако никто не собирался тащить его на мост, и он побрел, пробираясь по трупам и льдинам, обратно к левому берегу, до которого добраться ему было гораздо ближе, чем до правого.

* * *

Анжель впала в полное оцепенение и уже не чувствовала ни толчков, ни тычков, не сознавала, что Оливье и Гарофано все еще волокут ее вперед, не останавливаясь, не замедляя шага, безжалостно отталкивая эфесом сабли и стволом незаряженного пистолета всех замешкавшихся на пути. Может быть, оттого, что здесь, среди этого сонмища, озабоченного лишь спасением собственной жизни, только они думали о спасении другого, бог простер над ними милосердную свою десницу и помог почти беспрепятственно дойти до берега.

Но и на берегу они еще какое-то время неостановимо брели вперед, таща под руки Анжель и тупо удивляясь, почему никто не путается на пути, а доски понтонов более не ходят ходуном. Наконец Оливье, осознавший, что под ногами уже не щелястый настил, а промороженный обледенелый песок, вскричал, подобно одинокому марсово́му, завидевшему наконец в беспредельной морской дали долгожданные очертания скал:

– Земля!..

И все трое тут же рухнули на эту спасительную, обетованную, надежную твердь, враз утратив остатки сил, мечтая лишь об одном: никогда более с нее не подниматься. Рядом так же, как они, падали люди, целовали землю. Плакали, смеялись, кто-то блаженно затянул песню:

– Vive Henry Quatre, vive ce roi vaillant! [24] – но большею частью люди оцепенело молчали, сраженные спасением, как пулею. И вдруг тысячеголосый, ужасный вопль заставил их вскочить, не помня усталости.

Мост рухнул.

Мост провалился под тяжестью пушек, и люди, лошади, повозки – все рухнуло в реку. Лед крошился, ломался, и Березина без разбору поглощала людей, жерла орудий и обломки моста. Многие пытались забраться на льдины, но это не удалось никому.

Де ла Фонтейн, Анжель и Гарофано, оцепеневшие, смотрели на страшную картину всеобщей гибели, еще более ужасную оттого, что в этой партии идущих по мосту было слишком много женщин, из тех, что сопровождали войска. Зрелище их гибели было нестерпимо.

– Русские! Проклятые русские! – выкрикнул Гарофано, с ненавистью грозя кулаком противоположному берегу, и этот крик подхватили стоявшие вокруг:

– Проклятые русские!

– Идиот! – огрызнулся Оливье, с болью в глазах смотревший на гибельные волны. И вдруг лицо его приняло изумленное выражение: – Ma foi! [25] Да ведь это…

Гарофано и Анжель проследили за направлением его взгляда и увидели немолодую женщину, угодившую между двух льдин, точно в тиски. Растрепанные полуседые волосы ее свисали на лицо, искаженное смертельным отчаянием, а изо рта рвался бессвязный нечеловеческий вопль.

Не успели Анжель и Гарофано моргнуть глазом, как Оливье оказался у кромки берега и проворно перескочил на застрявший обломок козел. Тот угрожающе закачался, и у Анжель сердце зашлось от страха за Оливье, но он, проворный, точно канатоходец, сумел сохранить равновесие и опустил в воду эфес сабли. Женщина, движимая отчаянием, рванулась к нему всем телом, словно огромная рыбина, наполовину высунувшаяся из воды, и так вцепилась в эфес, что едва не сдернула в воду и Оливье, который удержался на козлах поистине чудом. Однако женщина была слишком тяжела; вдобавок длинные юбки, облепившие ее ноги, тянули на дно. Анжель тотчас же вспомнила, как тяжелы, как каменны были юбки, увлекавшие в глубину ее – там, на лесной, безвестной реке, где ее нашел Лелуп, – и содрогнулась от одного только воспоминания о нем. Слава богу, теперь уж, когда нет этого зверя, все ее испытания закончатся! Конечно, до Франции еще идти да идти, однако Березина позади, и они остались живы… хоть Оливье и вздумалось неизвестно зачем рисковать, спасая эту женщину. Счастье, что подоспел Гарофано с веревкою, не то спасаемая утащила бы спасателя за собой под лед!

Гарофано помог Оливье добраться до берега, и вдвоем они вытащили из воды даму. Вид ее был ужасен, и Гарофано воскликнул: