Человек, который убил милиционера Лукьянова, был из своих. Это ни у кого не вызывало сомнений. Чужого Лукьянов ни за что не впустил бы в помещение сберкассы и, тем паче, не сел бы с ним выпивать. А медицинское вскрытие показало, что Лукьянов перед смертью крепко выпил и закусил копченым салом. Сало его было собственного посола и копчения – он страшно любил такие штуки и оборудовал дома знатную коптильню, в которой священнодействовал сам. Вообще-то в Заманихе копчености отчего-то не любили и не делали. Сало солили, да, но кто ж его не солит? А вот коптили только Лукьяновы, так что сомнений не было, и жена покойного подтверждала: сало Николай принес из дому себе на ужин. И разделил его, судя по всему, с человеком, который его убил. Отдал ужин врагу, как советуют врачи…
Когда оперативник Бушуев узнал о результатах вскрытия, он подумал, что убийца, конечно, был человек расчетливый и осторожный. Скажем, он мог бы прийти со своей закуской, с селедкой, к примеру, или с колбасой. Но он побоялся оставить даже малейшую зацепку. Ведь продавщица сельмага Валентина определенно вспомнила бы, кто у нее покупал нынче блатную селедку и еще более блатную колбасу. Того и другого в сельмаг привозили так мало, что Валентина распределяла бочонок сельди и несколько батонов колбаски строго по своим. И список этих «своих» был весьма ограничен. Конечно, при допросе Валентина ничего не скрыла бы, тем паче что ее блатные и так были известны всей Заманихе. А потом милиции осталось бы только прошерстить этот круг… Разумеется, убийца мог бы прийти с каким-нибудь домашним продуктом на закуску, с пирогами, или винегретом, или солеными огурцами. Но имелась тут одна закавыка. Лукьянов, чей желудок был избалован кулинарными талантами его жены, постепенно и окончательно отрешился от незамысловатой деревенской пищи, например квашеной капусты или бочковых огурцов. Он ел только маринованное, только с уксусом. Остальное в рот не брал, даже когда сидел за чьим-нибудь богато убранным столом. На деревенский вкус маринованное – это сущая кислятина, Николая считали привередой, жену Альбину – вообще сдвинутой, и хозяйки терпеть не могли звать Лукьяновых в гости. Больно много из себя строят! Таким образом, он не стал бы закусывать принесенным соленьем. Пироги – да, пироги он любил, но, обнаружив в его желудке остатки пирога, не столь уж трудно было выяснить, кто в деревне накануне пек пироги. Поэтому убийца обезопасил себя как мог и пришел со своей выпивкой, уверенный, что закуска найдется у Лукьянова. Так оно и вышло. А поскольку в сельмаг уже четвертый месяц завозили только портвейн «Три семерки», его преимущественно и пили все мужики, ругательски ругая райкоопторг, который, видать, на этих «Трех семерках» окончательно помешался. А вот Лукьянов этот портвейн очень любил и вовсю нахваливал райбазу. И убийца навестил Лукьянова с портвейном.
Конечно, могло статься так, что Лукьянов пришел на дежурство со своим боезапасом и выпил сам-один, еще до того, как пришел убийца. Но куда делась бутылка? Ни в сберкассе, ни в мусорном ящике во дворе ее не нашли. И куда пропал стакан, из которого он пил? Лукьянов не стал бы их прятать. Сунул бы под стол, или за печку, или в какой-нибудь угол, да и ладно. Но нет. Значит, их унес убийца – вместе со своим стаканом. Определенно на бутылке были его отпечатки, как и на его стакане и, очевидно, на стакане Лукьянова. То ли взялся за него случайно, то ли менялись они с Лукьяновым потом стаканами, ведь когда хорошо примешь, уже не больно-то важно, из чего пьешь. Он мог бы вытереть и бутылку, и посуду, но решил не рисковать. И унес. А выбросил небось в речку Заманиху или где-нибудь в лесу закопал, поди теперь сыщи!
Да, убийца очень старался уничтожить даже самые мало-мальские следы, которые могли бы привести к нему. Но самим этим старанием он проложил для оперативника Бушуева один важный, четкий след. Ведь чтобы позаботиться об уничтожении отпечатков пальцев, надо знать, что они вообще остаются и что их будут искать. Хотя, положим, в наше время это ни для кого не секрет. Детективы вон полны описанием разных дактилоскопических экспертиз. И если Заманиха никак не подпадала под статистику, согласно которой в Советском Союзе самая читающая публика в мире (в сельмаге аж два года назад вообще закрыли книжный отдел по причине полной невостребованности какой бы то ни было литературы), то газеты здесь все-таки читали, радио слушали и телевизор смотреть очень любили. А по телевизору фильмы про расследования частенько показывают. То есть про отпечатки пальцев знают многие.
А вот насчет вскрытия и подробного исследования содержимого желудка… Между последним ужином Лукьянова и его гибелью прошло не более получаса, за это время пища еще не успела перевариться. Учесть это мог не всякий, а только человек
И он находился, конечно, в приятельских, даже товарищеских отношениях с Лукьяновым – тот ни за что не впустил бы кого попало в сберкассу во время дежурства, даже если бы остро приспичило выпить, а в руках у ночного гостя оказалась бы бутылка с «Тремя семерками». И он был очень хитер, предусмотрителен, осторожен, этот неизвестный!
И все-таки…
Бушуеву казалось, что завеса тумана, которой окутано почти всякое преступление в начале расследования, постепенно начинает рассеиваться и из него выступает фигура, которая приобретает все более четкие очертания. Вот только лица неизвестного человека пока не было видно. Но Бушуев всматривался все напряженнее, и с каждым мгновением скользящие, плывущие черты все более определялись. Беда только в том, что Бушуев не мог бы положа руку на сердце признаться, что на самом деле
Бушуева трудно было за это винить. Дело в том, что в Заманихе жил человек, который идеально, по всем статьям, укладывался в придуманную Бушуевым схему совершения преступления. Он был умен, хитер, силен, хладнокровен, он был в отличных отношениях с Лукьяновым – оба увлекались рыбалкой и гонками на мотоциклах, и именно ему в первую очередь убитый милиционер открыл бы двери сберкассы. Более того – он некогда работал в милиции. Всего лишь шофером, но все-таки…
Звали этого человека Петр Манихин. Да-да, тот самый Манихин, из-за которого Бушуев готов был заложить душу дьяволу, только чтобы его посадить.
Но…
Вот именно. Здесь существовало одно «но». А вернее, два. У Петра Манихина имелось алиби практически на всю ночь, во время которой было совершено убийство, это раз, а во-вторых, ни следа, ни полследа его пребывания в сберкассе обнаружено не было.
АВГУСТ 2001 ГОДА, НИЖНИЙ НОВГОРОД
С фельдшерами не везло жутко, и уже второй день… Кардиологам и бригаде интенсивной терапии положено по два фельдшера, но, считай, не было ни единого! Кто в отпусках, кто не вышел на работу по разным причинам – как уважительным, так и не очень. Первые сутки своего дежурства на родимой «Интенсивной терапии» Александр вообще работал один. Ася Ивановна ни свет ни заря позвонила практически в состоянии полной клинической смерти и выкрикнула в трубку, что ночью в ее квартире на первом этаже неизвестные хулиганы побили все окна вдребезги, и решетки не помогли, потому что вандалы тыкали сквозь прутья палками! То есть придется сидеть и ждать вызванного стекольщика. Поужасавшись, Александр заверил боевую подругу в своей полной самодостаточности и отпустил ее с миром на столько дней, сколько понадобится для полного остекления окон. И отправился по вызовам…
Если абсолютно честно, в этот день ему так и не удалось свалиться с ног от усталости. Население Нижегородского района города Нижнего Новгорода словно бы объявило общую забастовку болезням. «Хворям – нет!» – дружно сказало население.
Подобные начинания готов приветствовать всякий врач, особенно со «Скорой», особенно если ему предстоит дежурить двое суток подряд, а на третьи срываться с места и лететь в какие-то экзотические края…
Дальний Восток для Александра так и остался фантастической землей чудес – благодаря книжкам «Дерсу Узала» Арсеньева и «Тихая бухта» Нагишкина, а также «Амурским сказкам» с иллюстрациями художника Павлишина. Дальше Свердловска, то есть Екатеринбурга, он никогда на восток не заезжал, поэтому с готовностью согласился исполнить просьбу, нет, мольбу «бронзовой маски». Он почувствовал себя враз Димкой и Шуркой из этой самой «Тихой бухты». Мальчишкой! И возникла перед глазами картина, как он бредет по тайге по пояс в высоких узорчатых папоротниках, а с дерева над ним свешиваются лианы лимонника, увешанные рубиновыми ягодками, и качаются черные шарики элеутерококка, а из-за настоящего бархатного дерева смотрит пристальным желтым глазом настоящий уссурийский тигр…
Ну, с тигром был уже полный бред. Тем более что человек, которого Александру предстояло отыскать, жил вовсе не в глухой тайге, а близ города Хабаровска, в небольшом поселке с прозаическим названием Третий Воронеж. Этот человек был единственным в стране, а может быть, и в мире исследователем, занимающимся «самопроизвольной интоксикацией организма и путями ее устранения».
Так называлась тема его докторской диссертации. На это название Манихин наткнулся в Интернете, там же называлась фамилия автора – Андронников – и сообщалось, где он живет. Домашний адрес указан не был. Манихин пытался найти его по телефону, через справку, однако выяснилось, что на Третьем Воронеже несколько недель повреждена линия, а когда ее восстановят, неизвестно. Впрочем, от телефона тут было бы мало проку, врачи по телефону не лечат, тем паче такие уникальные болезни. К ним надо ехать на прием… но как пуститься в путь с таким лицом?!
Манихин совершенно определенно признался, что ему гораздо легче пустить себе пулю в лоб, чем позволить увидеть себя кому-то постороннему. Десяткам, сотням посторонних: ведь дорога – это встречи! Не в скафандре же лететь. Гораздо проще привезти доктора сюда, в Нижний, пусть на месте определит, в чем причина заболевания.
Никто из тех троих, кому Манихин доверял абсолютно и безоговорочно, не мог оставить его и отправиться в эту очень дальнюю поездку, которая могла закончиться и неудачей. Почему выбор «бронзовой маски» пал на него, Александра? Он по-прежнему терялся в догадках, чем уж так поразил Манихина на берегу озера – своим наплевательским отношением к деньгам, что ли? Но на самом деле он оказался не таким уж бессребреником, потому что главным доводом в пользу этого путешествия оказался обещанный гонорар в десять тысяч долларов.
Это была сумма не менее фантастическая, чем те самые желтые тигриные глаза, поблескивающие из-за бархатного дерева. Десять тысяч долларов… Для вечно безденежного доктора со «Скорой» это практически то же самое, что десять миллионов баксов, – слишком огромная сумма, чтобы от нее можно было вот так, за здорово живешь, отказаться. В этом случае она достанется кому-то другому. Кто-то другой пролетит на самолете через всю страну до Хабаровска, кто-то другой совершит сказочное путешествие. Почему другой?! Нет, это сделает он, Александр Меншиков. Коли выпал фарт, его надо сразу хватать за хвост, как говорил один старый врач.
И Александр почти без раздумий дал согласие. Манихин настаивал, чтобы он отправился в путь буквально завтра, но Александр выторговал себе еще два дня. Так совпало, что через два дня он все равно должен был идти в законный отпуск, а до этого предстояло отработать одно свое дежурство и одно чужое – обещанное наипершему и наилепшему другану Вениамину Белинскому, у которого жена собиралась рожать третьего дитятю и этот процесс, по прогнозам врачей, должен был начаться не сегодня-завтра. В тот день, когда Александру уходить в отпуск, предстояло приехать теще Вениамина, которая и сменит его на боевом посту ожидания Катиных родов. Но бросить товарища раньше Александр никак не мог.
С видимым усилием Манихин вынужден был на эти условия согласиться.
И вот настал второй – и последний – день дежурств. Сегодня Александр уже работал на линейной машине (то есть той, которая ездит по всем вызовам подряд, уже потом, если возникнет такая надобность, вызывая узких специалистов) не один: в бригаде был фельдшер Палкин.
Фигура эта на подстанции «Скорой помощи» Нижегородского района считалась весьма одиозной.
Вообще-то никакой он был не Палкин, а Паша Вторушин и раньше работал не здесь, а на центральной станции в бригаде «психов», то есть психотерапевтов, выезжавших на всяческие нервные патологии. А там, конечно, своя, особая специфика работы. Приходится порою и силу применять, буквально пинками «препровождая» больного в карету. И некий нервный субъект однажды так обиделся на Пашин чрезмерно фамильярный тычок, что набросился на него и изодрал в кровь лицо, а также влепил чувствительный удар в нижнюю часть тела. Паше даже на больничном пришлось какое-то время провести! И тогда он приобрел себе резиновую милицейскую дубинку. Просто так, на всякий случай. Однако ему настрого запрещалось брать ее в квартиры к больным, и палка просто лежала себе под носилками в салоне «Скорой». Иногда Паша даже забывал забирать ее домой, и палка так и путешествовала с разными сменами, сделавшись чем-то вроде театрального реквизита. Но, как говорится, если ружье на стене висит, значит, оно непременно должно выстрелить… Настала и палкина очередь. Как-то раз нарк, выведенный из комы, чрезмерно возбудился и врезал фельдшеру в глаз. Не говоря ни слова, Паша выбежал из квартиры, спустился к машине, достал из-под сиденья залежавшийся реквизит и, воротясь, несколько раз врезал нарку так же молча и деловито, как исполнял любую работу. В результате нарка снова пришлось выводить из комы, а Паша, переведенный с центральной станции в районную, отныне звался только Палкиным.
С тех пор он и начал попивать, а иногда даже просто-напросто хорошо пить. На дежурствах появлялся с большого бодуна – сегодняшний день не был исключением, – обуреваемый страстью к опохмелизму. Но вместо этого залег на носилки в салоне «Фольксвагена» и поспал пару часов, благо забастовка тружеников против всех и всяческих хворостей продолжалась и сегодня.
Правда, начали появляться и штрейкбрехеры… Первой оказалась бабулька восьмидесяти пяти лет из Афонина. Собралась помирать. Вроде бы законное, естественное желание в таком возрасте, но родственники отчего-то воспротивились, вызвали «Скорую»… а бабка – сорок килограммов, в чем только душенька держится? И от чего лечить? От жизни или от смерти? Все равно на ладан дышит. Спасибо, хоть дышит еще…
– Ну хоть что-нибудь мамочке влейте, – жалобно попросила дочка бабульки, сама уже вовсю бабушка. – Хоть аскорбинки и глюкозы…
– Да пожалуйста, дело хорошее, – сказал Александр и оглянулся на Палкина: – Давай, Паша.
Потому что делать уколы – это обязанности фельдшера. А выглядел Палкин уже вполне бодрым, проспавшимся и готовым к медицинским подвигам. Он очень резво перетянул иссохшую лапку жгутом, достал нужные ампулы, наполнил шприц и начал нащупывать вену.
– Извините, у вас водички можно попросить? – сказал Александр.
Бабулькина дочка кивнула и провела его на кухню, где налила зеленого чаю из холодильника, а потом предложила напиток и Палкину.
– Да нет, спасибо, – отозвался фельдшер, поспешно снимая жгут с бабкиной руки и как-то странно поглядывая на Александра. – Я это… гипотоник, а от зеленого чая у меня давление падает.
То, что Палкин гипотоник, Александр слышал впервые в жизни. Кажется, это имело такое же отношение к правде, как явление зеленых человечков с альфы Центавра в качестве наблюдателей за выборами губернатора области. И тут он заметил, что одна брючина у фельдшера мокрая…
По счастью, хозяйка этого не видела, всецело занятая здоровьем матери и охами:
– Вот видите, ей сразу легче стало! Аж порозовела!
Каждый видит то, что он хочет видеть…
– Пусть ваша матушка поправляется, – жизнерадостно заговорил Александр, с некоторой суетливостью прикрывая собою Палкина и подталкивая его к двери. – Если что, звоните, приедем, еще укольчик сделаем, всего доброго.
Хлопнул дверью, вскочил в лифт (дело было на восьмом этаже кирпичного дома на улице Рокоссовского), нажал на первый, повернулся к фельдшеру. Глаза у Палкина были совершенно круглые, остановившиеся.
– Что? – спросил Александр, даже где-то испугавшись. – Описался, что ли?
– Хуже! – трагическим тоном возвестил Палкин.
Александр слегка повел носом… да нет, кошками в лифте пахнет, а больше вроде ничем таким…
– Хуже! – повторил Палкин. – Я бабке руку проколол!
– ?!
– Ей-богу. Сел рядом с кроватью, положил бабкину руку на свою коленку, чтобы удобнее было. Ввел иглу в вену. Нажал на поршень. Вдруг чувствую – что-то потекло по ноге. Смотрю… а у нее игла насквозь через всю руку торчит. Там же не рука, а ручка. Ручонка! Травинка! Хворостинка!
– Былинка! – подхватил Александр и привалился к стенке лифта, потому что его вдруг перестали держать ноги. – Камышинка! Соринка! А кровь? Как ты кровь успел остановить?
– Не было там никакой крови, ты что? Откуда в ней вообще кровь возьмется? Совсем иссохла бабка! Она небось и не заметила, что я ей вену пронзил, меж локтевой и лучевой костью попал: лежит, улыбка блаженная…
– Она-то небось не заметила, – согласился Александр. – А вот дочка ее сейчас как увидит лужу на полу – и что подумает? Одно из двух: либо фельдшер оконфузился, либо…
– Да ничего она не увидит, – горестно ответил Палкин, – все мне в брюки впиталось.
– Твои проблемы, – философски рассудил Александр. – Но только теперь я сам буду уколы делать, договорились? А ты на подхвате. Понял?
Палкин кивнул, причем не было заметно, что он особенно огорчился.
– Вот что значит не опохмелиться как следует, я ведь даже рассолу не выпил, – пожаловался он. – Рассольчик бы меня живенько в норму привел… Ладно, не сердись, Алехан, если хочешь, я больше носу никуда не высуну, в машине посижу.
Александр погрозил кулаком:
– Я тебе посижу!
Уж лучше бы он согласился с Палкиным…
Шофер Гоша уже махал из кабины:
– Курьерили только что: поехали на Трудовую, там мужик порезался!
– В каком смысле? – не понял Александр.
– В прямом. Строил чего-то на балконе, задел ножовкой по ножонке.
– О господи! Поехали скорей!
До Трудовой от Рокоссовского свет не ближний, но через десять минут все же были на месте. А вышло, что зря спешили: жена пострадавшего кое-как перетянула ему ногу жгутом, остановила кровь, и сын увез его в больницу, погрузив в мотоциклетную коляску. То есть раны никому перевязывать не пришлось, однако пришлось сделать укольчик самой хозяйке. Она осталась дома: у сына-мотоциклиста нашлось всего два защитных шлема, для себя и для отца, к тому ж до нее только сейчас стало доезжать, в какой опасности совсем недавно был муж, и она начала так трястись и хвататься за сердце, что Александр понял: все-таки не напрасно приехали!
Нечего было и говорить, что теперь он Палкина к больной не подпустил, и, вообще, завидев его на пороге комнаты, так глянул, что фельдшер счел за благо ретироваться в коридор. Александр поуспокаивал женщину, поуговаривал ее, сделал укол-другой, наконец отправился восвояси. Женщина поднялась закрыть за ним дверь, причем видно было, что вообще все проблемы от нее уже отошли, осталось одно желание: поскорее лечь и уснуть. Сон, конечно, лучший лекарь от очень многих хворей!
Хозяйка была настолько поглощена сокрытием неудержимого зева, что не заметила того, что заметил Александр: странной, принужденной позы Палкина.
Фельдшер топтался в коридоре, держа правую руку за спиной, причем вид у него был такой натужный, что казалось, вот-вот лопнет!
Александр бросил на него только один взгляд и тотчас заторопился как мог. Открыл дверь – Палкин так и вышел из квартиры спиной вперед, раскланялся с хозяйкой. Наконец та, зевая, заперлась – и Александр тотчас схватил Палкина за руку. Рука оказалась какой-то неожиданно тяжелой… и через секунду он понял почему: на кисти висела трехлитровая банка, полная соленых огурцов. И рассола…
Причем банка именно висела на кулаке, Палкин ее совершенно не держал!
Вопросы были излишни, но ответы все-таки требовались. И Палкин, аж приседая от неловкости, тяжести, растерянности, начал бормотать:
– Алехан, ты не подумай, я и не помышлял ее спереть, я нечаянно, она сама… Понимаешь, голова болит – спасу нет, до смерти хотелось опохмелиться, а тут ты меня на кухню выставил, смотрю – стоит банка открытая с огурцами, я рассольчику глотнул, а потом думаю: дай уцеплю огуречик, туда рука как-то запросто просунулась, а обратно… а обратно…
– А обратно? – слабеющим голосом спросил Александр, опираясь на лестничные перила.
– Чего спрашиваешь, не видно разве? – обиделся Палкин. – Думал пойти в ванную да грохнуть, а потом как представил, чего будет… позору не оберешься! И ты б меня тогда вообще убил. Убил бы, да?..
В голосе его звучала искренняя тревога.
– Убил бы, – безжалостно согласился Александр. – Но кто тебе сказал, что я прямо сейчас не могу…
Неведомо, какие действия последовали бы за этими многообещающими словами, однако за дверью квартиры, из которой они только что вышли, послышался какой-то странный шорох. Молнией в мозгу Александра проблеснула картина того, как на площадку выскакивает хозяйка и, потрясая кулаками, кричит: «Караул! Грабят!»
Было некогда дело врачей-убийц, теперь вполне может состояться дело врачей-грабителей…
И, не дожидаясь неприятностей, он ринулся вниз по лестнице, едва касаясь ногами ступенек. Следом с такой же оглушительной скоростью катился Палкин, прижимая к груди, словно драгоценнейшее из сокровищ, свой злополучный трофей. А вслед за ними, задрав хвост трубой, неслась серая кошка…
– Гони! – крикнул Александр, вскакивая в кабину.
– А куда спешить? – проворковал разомлевший Гоша. – Покуда больше не курьерили.
– Гони, так тебя, этак и еще много раз так!
Услышать такое от сдержанного и даже застенчивого Алехана Меншикова было настолько невероятно, что Гоша снялся с места, чуть ли не крутя над головой кнутом с криком: «Эй, залетные!» Инстинкт, благодаря которому каждое живое существо в минуты потрясений норовит забиться в свою нору, погнал его вниз по Трудовой, через Ковалиху, потом вверх по крутейшей Провиантской на Большую Печерскую улицу, заставил повернуть налево, а через минуту направо – и в конце концов ворваться в каменные врата, рядом с которыми денно и нощно светился транспарант: красный крест с надписью «Выезд «Скорой помощи». За этими воротами располагалась их «нора»: Нижегородская линейная подстанция.
– Теперь куда? – отдуваясь, спросил Гоша.
Тотчас на приборной панели затрещал зуммер «Курьера».
– Мы с тобой – куда бог пошлет, – сказал Александр, включая микрофон. – Но только мы с тобой. Палкин останется здесь. Все, Палкин. Покедова. На сегодня ты отстрелялся…
Фельдшер, не обронив ни слова, ни полслова, полез из салона, придерживая левой рукой банку с огурцами, все еще висевшую на правой.
– Эй, нам с Алеханом по огурчику оставь, не забудь, в возмещение морального ущерба! – крикнул вслед ему расшалившийся Гоша, трогая «Фольксваген» с места.
Палкин обернулся и проводил боевых товарищей странной улыбкой, смысл которой стал понятен Александру позже, гораздо позже… уже через многое время после того, как он отправился на вызов, который вполне мог стать последним не только в этот день, но и вообще в его жизни.
ИЮНЬ 1980 ГОДА, ЗАМАНИХА
Петр в Заманиху не с луны свалился, не прибрел из неведомых дальних краев – он был искони здешний. Об этом свидетельствовала прежде всего его фамилия: здесь Манихины, Заманихины, Маниловы, Заманиловы, Маньщиковы и даже Приманчивые были в большинстве, подавляя своим числом всяких там Лукьяновых, Коростелевых, Калининых, иных-прочих.
Оперативник Бушуев, человек нездешний, родом из Нижнего, приехавший в местное РОВД по направлению после школы милиции, частенько задумывался, почему так однообразны фамилии в Заманихе. Может быть, секрет этого совпадения кроется как раз в названии деревни? Может быть, в нее именно
После того, как здесь убили Николая Лукьянова и ограбили сберкассу.
Итак. Убийство произошло между одиннадцатью часами вечера и двумя часами ночи – по заключению эксперта. Однако Бушуев был убежден, что это произошло где-то в районе полуночи, не позднее. И вот почему. В одиннадцать часов десять минут на пульте охраны, который наблюдал за сберкассой, сработала сигнализация, но тотчас же на пульт перезвонил Лукьянов и сказал, что сам нечаянно схватился за провод, идущий к розетке, и таким образом вызвал сбой. А вообще у него все в полном порядке.
Все это была туфта, конечно. Сигнализацию отключил тот, кто пришел убить Лукьянова. Но дежурный на пульте Игнаточкин об этом не подозревал. Он выбранил охранника подобающими словами, но потом сменил-таки гнев на милость и спросил, все ли в порядке. «В полном! – ответил Лукьянов. – Вы, мужики, с проверкой не приезжайте, мне тут и без вас хорошо!»
Надо сказать, что тогда, в 1980 году, система охраны заманихинской сберкассы была следующая. Поскольку все поднадзорные объекты наблюдались районным отделом охраны, расположенным в пятнадцати километрах от Заманихи, а от иных деревень в полусотне и более, а телефонная связь была качества, мягко говоря, невысокого, то рейдовая охранная бригада в течение ночи дважды выезжала на каждый объект. Проверка в сберкассе Заманихи должна была производиться в двенадцать ночи и в восемь утра. Перед этим Лукьянов обязательно звонил на пост и сообщал о состоянии объекта. Утром проверка проводилась обязательно – особенно в те дни, когда на пульте дежурил Семен Игнаточкин, живший в Заманихе: он назначал родимую деревню последним пунктом рейда и оставался дома, отправляя водителя в район одного. Но это утром. Ну а ночной выезд… чего греха таить, частенько-таки бывало, что патрульная машина не приезжала на объект. Прошел контрольный звонок от охранника – и Вася не чешись! Ну чего зря колеса бить, спрашивается, бензин жечь? Лучше энное количество литров слить или перекачать в свою машину. А время, когда ты должен мотаться по непогодным, непроезжим, ухабистым дорогам, потратить на такое приятное дело, как забивание «козла».
По-хорошему, Игнаточкин должен был стремиться и ночью заезжать домой. Но на хрен будить жену и сына? А уж если, храни боже, потревожишь языкастую тещу, она потом не только тебя сгрызет заживо, но и прочих домашних обгложет. Именно поэтому Игнаточкин чаще других дежурных на пульте пренебрегал ночными рейдами. Тем паче если сам охранник говорит: «Не приезжайте, мужики!»
И он не приехал в Заманиху той ночью… Затревожился только утром, когда не дождался в семь тридцать контрольного звонка от Лукьянова. Но было уже поздно.
«Убийца, – размышлял оперативник Бушуев, – отлично знал и распорядок охранных мероприятий, и привычки дежурных с пульта, особенно – Игнаточкина. Что опять-таки свидетельствовало о том, что сберкассу брал свой человек».
Новый довод в пользу кандидатуры Петра Манихина! Нет, насчет того, что в пользу, это вы, ребята, поторопились! Во вред, конечно, во вред!
Поделиться книгой: