Эта неведомая ей Софья… А император-то дождался смерти жены, императрицы Марии Александровны, и женился-таки на княгине Юрьевской! Ходят слухи, что он теперь намерен короновать ее! Сбылась ее мечта!
А ее, Софьи Перовской, мечта несбыточна? Ей не дано будет изведать этого последнего счастья – исполнения своего самого заветного желания хотя бы перед смертью?
Ужас ее собственного женского одиночества вдруг вырос перед Перовской и глумливо заглянул ей в лицо янтарными глазами. Ни-ког-да!…
Перовская с усилием проглотила комок в горле.
Несколько секунд она в упор смотрела на Гриневицкого, который стоял перед ней с вызывающим видом, потом чуть пожала плечами и вернулась к работе.
В янтарных глазах Котика мелькнуло облегчение.
Ну да откуда ему было знать, что своей откровенностью он сам обрек себя на кровавую казнь? Так сказать, «ты этого хотел, Жорж Данден»!
Ну так получи.
В воскресенье 1 марта император, по обыкновению, отправился в Манеж: командовать разводом гвардейского караула. Перед тем как выехать, Александр принял министра внутренних дел Лорис-Меликова и подписал проект, закладывавший основы конституционного строя в России. Предполагалось, что в обширную комиссию, которая должна подготовить ряд законопроектов, будут включены наряду с сановниками выборные лица от губерний, где существовало земство. Рассмотренные комиссией законопроекты должны были быть вынесены на рассмотрение Государственного совета, а в состав Госсовета предполагалось ввести – с правом совещательного голоса – нескольких представителей от общественных учреждений, «обнаруживших особые познания, опытность и выдающиеся способности».
Отчего-то именно в этот день княгиня Юрьевская, жена императора Александра II, особенно настаивала на отмене поездки в Манеж. Он пообещал не задерживаться: проведет развод, потом навестит в Михайловском дворце свою любимую кузину Екатерину Михайловну, тезку жены, – и вернется не позднее трех часов, чтобы повезти жену кататься.
И все же княгиню Юрьевскую продолжали мучить дурные предчувствия.
Судя по всему, мучили они не только ее: именно в этот день государева охрана настояла на изменении маршрута поездки. Подкоп народовольцев с заложенной миной в очередной раз оказался бесполезным! А между тем, поскольку недавно изобретенные Кибальчичем бомбы были еще мало исследованы, метальщиков решено было употребить лишь в виде резерва, на случай неудачи взрыва на Садовой – и только в крайнем случае отдельно.
Когда Перовская узнала, что царь направился другой дорогой, она поняла, что этот крайний случай наступил, и уже по собственной инициативе, как опытный полководец, по глазомеру переменила перед лицом неприятеля фронт, выбрала новую позицию и быстро заняла ее своим резервом – метальщиками.
Николай Рысаков и Тимофей Михайлов (однофамилец арестованного вместе с Желябовым) стояли почти напротив друг друга на Екатерининском канале.
Карета была уже видна, когда Михайлов вдруг повернулся и ушел.
Испугался? Пожалел свою жизнь? Или пожалел ни в чем не повинных людей, которых зацепит взрывом? Мальчика, который тащил по снегу корзину? Незнакомого офицера? Кучера императорской кареты? Солдат охраны?
Солдаты охраны… Михайлов вспомнил, как вместе с Халтуриным и Желябовым ходил на похороны «финляндцев», убитых взрывом в Зимнем дворце. Царь плакал около их могилы и говорил, что стоит словно бы на поле боя, словно бы опять стоит под Плевной… А Желябов тогда пробурчал: «Жалко, мало положили!»
Им всегда будет мало! А ведь рассказывают, будто германский император Вильгельм велел своим гвардейцам служить так, как служили те «финляндцы», что стояли в карауле Зимнего… Немец – и тот понимает, что такое жизнь, и смерть, и геройство! Эти же… Внезапно Михайлов вспомнил, как Перовская говорила: русские-де мужики потому крестятся на кресты и купола, что сделаны они из золота.
Ничего они не понимают!
Михайлов ушел.
А между тем императорская карета приближалась. Кучер на крутом повороте задержал лошадей – было скользко на снеговом раскате.
Вторым метальщиком стоял тихвинский мещанин Рысаков. Девятнадцатилетний молодой человек с грубым лицом, толстоносый, толстогубый, с детскими доверчивыми глазами. Он верил в Желябова и Перовскую, как в детстве не верил даже в бога. Рысаков был совершенно убежден, что вот бросит он бомбу, убьет царя – и сейчас же, сразу настанет таинственная, заманчивая революция, и он станет богат и славен. «Получу пятьсот рублей и открою мелочную лавку в Тихвине…»
У Рысакова не было никаких колебаний, никаких сомнений.
Он бросил бомбу!
Карету тряхнуло, занесло… Кони бились в крови. Мальчик, который тащил свою корзину, лежал мертвый.
Император выбрался из кареты невредимый, только оглушенный.
Со всех сторон сбегался народ. Офицеры охраны успели схватить преступника, который пытался убежать.
Начальник государевой охраны Дворжицкий умолял императора как можно скорее уехать. Но Александр хотел узнать о самочувствии раненых, хотел увидеть террориста, которого пыталась растерзать толпа. Кто-то выкрикнул с тревогой:
– Вы не ранены, ваше величество?
– Слава богу, нет, – совершенно спокойно ответил Александр.
В это мгновение какой-то человек, на которого прежде никто не обращал внимания, ибо он стоял себе, опершись на перила канала, расхохотался, как безумный:
– Не слишком ли рано вы благодарите бога?
С этими словами он бросил в сторону императора какой-то белый, обернутый в бумагу пакет. И вновь ударил ужасный взрыв.
Это был Игнатий Гриневицкий. Именно ему Софья Перовская предназначила осуществить седьмое покушение, которое, согласно предсказанию, должно было стать роковым для императора. И заодно, этим свершилась ее месть, о которой она мечтала с прошлого вечера…
Толпа в панике разбежалась во все стороны, и прошло несколько мгновений тяжелой тишины.
– Помогите… Помогите! – простонал император.
Какой-то прохожий по фамилии Новиков и юнкер Павловского училища Грузевич-Нечай первыми подбежали к нему.
– Мне холодно… холодно, – тихо сказал Александр Николаевич.
Два матроса 8-го флотского экипажа подхватили государя под разбитые ноги и понесли его к саням Дворжицкого. Они были с винтовками и в волнении и страхе не догадались оставить ружья, и те мешали им нести раненого.
Из Михайловского дворца, где были слышны взрывы, почувствовав недоброе, прибежал любимый брат императора, великий князь Михаил Николаевич.
Государь полулежал в узких санях Дворжицкого.
– Саша, – сказал Михаил Николаевич, плача, – ты меня слышишь?
Не сразу раздался тихий голос:
– Слышу…
– Как ты себя чувствуешь?
После долгого молчания государь сказал очень слабым, но настойчивым голосом:
– Скорее… Скорее… Во дворец…
Кто-то из окруживших сани офицеров или прохожих сказал:
– Не лучше ли перенести в ближайший дом и сделать перевязку?
Император услышал эти слова и громче, настойчивее, не открывая глаз, проговорил:
– Во дворец… Там умереть…
Когда сани въехали на высокий подъезд дворца и были раскрыты настежь двери, чтобы внести раненого, любимый пес Александра Николаевича, сопровождавший его и на войну, сеттер Милорд, как всегда, бросился навстречу своему хозяину с радостным визгом, но вдруг почувствовал беду и упал на ступени лестницы. Паралич охватил его задние лапы…
Государя внесли в рабочий кабинет и там положили на узкую походную койку. Сбежались врачи, но они могли только остановить кровотечение. Им помогала княгиня Юрьевская, которая ни на миг не теряла самообладания и пыталась облегчить страдания мужа.
Было три часа двадцать пять минут. Государь, промучившись около часа, тихо скончался.
Дворцовый комендант послал скорохода приказать приспустить императорский штандарт.
Спустя семь часов в Третьем отделении, в окружении врачей, пытавшихся спасти ему жизнь, умер, не приходя в сознание, Игнатий Гриневицкий.
В тот же день его тело предъявили для опознания арестованному Желябову. Сначала тот отказался отвечать, однако через минуту сообразил, что именно сейчас судьба дает ему шанс превратить свою неминуемую смерть в эффектное, историческое событие. Одно – жалкая участь какого-то арестованного народовольца, который будет медленно гнить в ссылке, и совсем другое – громкая слава цареубийцы!
Едва вернувшись в камеру, Желябов немедленно потребовал чернил и бумаги и написал письмо прокурору судебной палаты:
«Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранить жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра II и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1 марта и, если нужно, сделаю уличающие меня разоблачения».
То было, как напишет спустя полстолетия некий писатель,
Любопытные вещи – эти «сокрытые движители» человеческой натуры! Перовская обрекла на смерть того, кого любила. Желябов ни словом не обмолвился о своем возмущении тем, что Александр III в первый же день, вернее ночь, своего царствования уничтожил тот Манифест, который перед смертью подписал его отец. Ни судьба этого Манифеста, ни судьба народа и государства
Когда слухи о том, что Желябов объявил себя организатором покушения, дошли до Перовской (она и еще несколько человек оставались пока на свободе), та понимающе кивнула:
– Иначе нельзя было. Процесс против одного Рысакова вышел бы слишком бледным.
Перовская напрасно беспокоилась! Очень скоро процесс стал более чем ярким, ибо и она сама, и Кибальчич, и Геся Гельфман, и многие другие тоже оказались на скамье подсудимых. В этом смысле расторопность охранного отделения может вызвать только уважение. Вопрос: не объяснялась ли эта расторопность тем, что Желябов сделал-таки «уличающие разоблачения» – причем уличающие не только его самого?
Преступники на допросах вели себя вызывающе, смеялись следователям в лицо, обменивались шуточками и никакого не только раскаяния, но даже сожаления не выражали. Их наглость так потрясла коменданта Петропавловской крепости, что у него случился апоплексический удар, приведший к смерти.
Так или иначе процесс состоялся. Смертной казни для шести обвиняемых – Желябова, Перовской, Рысакова, Михайлова, Кибальчича и Геси Гельфман – требовал прокурор Муравьев, бывший не кем иным, как сыном псковского губернатора Муравьева, то есть тем самым мальчиком, которого однажды спасла храбрая его подружка Соня Перовская.
Кстати, это окажется не единственным странным совпадением в сей трагической истории. Гесю, вернее, Иессу Гельфман приговорили только к каторге, потому что она оказалась беременной. Она родила ребенка и умерла. Сын ее попал в воспитательный дом, а затем был усыновлен, и некоторые историки считают, что усыновившими его людьми были Керенские из Симбирска. То есть сын цареубийцы Иессы Гельфман – небезызвестный эсер Александр Федорович Керенский, впоследствии глава Временного правительства, продолживший дело своей матушки.
О да, судьба иной раз так злобно смеется, так злобно… Совершенно непонятно, почему это называется иронией!
Но вернемся к процессу «первомартовцев». Нечего и говорить, что нашлись среди русской интеллигенции – ох, не зря спустя некоторое, не столь уж долгое время Владимир Ульянов-Ленин назовет ее гнилой прослойкой! – люди, которые требовали помилования для убийц. Среди них, между прочим, оказались профессор Владимир Соловьев, сын знаменитого историка Сергея Михайловича Соловьева, а также гуманист и страстный охотник на всяческую водоплавающую и летающую дичь, граф-писатель Лев Толстой. Он отправил императору окольными путями письмо, в котором показал себя уже не гуманистом, а просто деревенской кликушей:
«Простите, воздайте добром за зло, и из сотен злодеев десятки перейдут не к вам, не к ним (это неважно), а перейдут от дьявола к Богу, и у тысяч, у миллионов дрогнет сердце от радости и умиления при виде примера добра престола в такую страшную для сына убитого отца минуту».
Александр III, прочитав это, только плечами пожал и подумал, что не зря ему говорили, будто Толстой в последнее время явно не в себе. Не у злодеев просит снисхождения к тем, кто у них на прицеле, не жертв просит пожалеть, а убийц!
Царь распорядился передать писателю, что, если бы покушение было совершено на него самого, он помиловал бы, но «убийц отца не имеет права помиловать».
Добавляли «приятностей» и иностранные заступники за террористов. Особенно почему-то лютовали французы. В число непрошеных адвокатов затесался, между прочим, Виктор Гюго, пуще всех требовавший «не допустить жестокой расправы»… с кем?!
Вообще отношения с Францией в последние годы были осложнены именно из-за этого запоздалого (оглянитесь на свою историю, месьедам! [5]) всплеска гуманизма в стране, прославленной изобретением гильотины и лозунгом: «Les aristocrates a la lanterne!» [6]. За несколько месяцев до убийства, под влиянием так называемых прогрессивных партий, Франция отказалась выдать России анархиста Гартмана, обвиненного в организации взрыва царского поезда 19 ноября 1879 года. Русский посол князь Орлов уехал из Парижа, не простившись ни с президентом, ни с министром иностранных дел, и поэтому новый посол Франции, Морис Палеолог, прибыл в Россию на похороны убитого государя в состоянии некоторой настороженности.
День похорон выдался холодный, пасмурный. С Петропавловской крепости раздались три пушечных залпа, а вслед за этим был поднят черно-желтый штандарт с императорским гербом. Зазвонили колокола во всех церквах. Погребальное шествие двинулось по Адмиралтейской набережной [7].
Его открывал эскадрон кавалергардов. Затем двигалась вереница церемониймейстеров, которые несли царские регалии покойного Александра II: короны, гербы, скипетры, державы главных городов и губерний, входивших в состав России. Перед каждым гербом двое конюших в поводу вели коня под черной попоной.
Вслед за ними старый князь Суворов, потомок генералиссимуса, нес на золотой подушке корону, которая была тяжела от усыпавших ее бриллиантов, рубинов, сапфиров, топазов. Это была корона Российской империи.
За Суворовым следовали представители трех основных сословий: дворян, купцов, крестьян.
Два взвода кирасир замыкали первую часть шествия.
После небольшого перерыва вышли певчие с горящими свечами, а за ними священнослужители в черных ризах, расшитых серебром. Вслед за ними двигалась траурная колесница, запряженная восемью черными лошадьми в траурных попонах с белыми султанами. Внутри колесницы по углам гроба стояли четыре генерал-адъютанта. Сам гроб был покрыт горностаевым покрывалом, вышитым золотом.
За гробом следовал Александр III с непокрытой головой, в Андреевской ленте через плечо. Его сопровождали великие князья.
Его жена Мария Федоровна с детьми, великими княгинями и придворными дамами следовали за гробом в траурных каретах.
Шествие замыкал отряд гвардейцев.
Перед собором Петропавловской крепости великие князья сняли гроб и на плечах понесли его к катафалку.
Вслед за этим в ярко освещенной церкви, перед торжественно сверкающими иконами началась заупокойная литургия.
Императорская семья заняла место справа от катафалка.
Придворные чины, министры, генералы, сенаторы и высшие представители гражданской и военной власти стояли посередине собора. Иностранные послы вместе с чинами посольств заняли место поблизости от катафалка.
Посиневшее лицо усопшего, освещенное колеблющимся пламенем свечей, казалось трагическим.
Стоявший рядом с Морисом Палеологом секретарь посольства Мельхиор де Вогюэ, известный литератор, негромко проговорил:
– Вглядитесь в этого мученика! Он был великим царем и был достоин лучшей судьбы… Он не был блестящим умом. Но он был великодушным, благородным и прямым. Он любил свой народ и питал бесконечную жалость к униженным и оскорбленным… Вспомните о его реформах. Петр Великий не совершил большего! Вспомните обо всех трудностях, которые ему надо было преодолеть, чтобы уничтожить рабство и создать новые основы для хозяйства. Подумайте, что тридцать миллионов человек обязаны ему своим освобождением… А его административные реформы! Ведь он пытался уничтожить чиновный произвол и социальную несправедливость! В устройстве суда он создал равенство перед законом, установил независимость судей, уничтожил телесные наказания, ввел суд присяжных. В иностранной политике созданное им не менее значимо. Он осуществил замыслы Екатерины II о Черном море, он уничтожил унизительные статьи Парижского трактата; он довел московские знамена до берегов Мраморного моря и стен Константинополя; он освободил болгар, он установил русское преобладание в Центральной Азии… И наконец в самое утро своего последнего дня он работал над преобразованием, которое неминуемо вывело бы Россию на путь мирного западноевропейского развития: он хотел дать конституцию… И в этот день революционеры его убили! Как загадочно-странно перекрещиваются линии истории и как издевается она над здравым смыслом! Да, быть освободителем небезопасно!
В это время хор начал петь «Вечную память». Вслед за тем священник прочел отпущение грехов и приложил ко лбу усопшего полоску пергамента с начертанной на ней молитвой.
Наступил момент последнего прощания.
Поднявшись по ступеням катафалка, с глазами, полными слез, Александр III склонился над гробом и запечатлел прощальный поцелуй на руке отца. Его жена Мария Федоровна, великие князья и княгини последовали его примеру.
Вслед за ними послы с чинами посольства приблизились к гробу. Но в это время главный церемониймейстер, князь Ливен, попросил всех остановиться.
В глубине церкви, из двери, ведущей в ризницу, вышел министр двора Адлерберг, поддерживая хрупкую молодую женщину под длинной траурной вуалью. То была морганатическая супруга покойного императора, княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская, урожденная Долгорукая.
Неверными шагами поднялась она по ступеням катафалка. Опустившись на колени, она погрузилась в молитву, припав головой к груди покойного. Через несколько минут она с трудом поднялась и, опираясь на руку графа Адлерберга, медленно исчезла в глубине церкви.
Вслед за этим дипломатический корпус прошел мимо гроба императора.
Поделиться книгой: