– Она-то дочь своей матери, а ты словно бы и не сын своего отца! – запальчиво возразила мадам Жизель. – Ты разрушил все мои планы своим надуманным благородством! Счастье, что твой отец так и не узнал, какой тряпкой оказался его отпрыск!

Фабьен побагровел и так решительно шагнул к матери, что Ангелине показалось, будто он сейчас ударит ее. Однако графиня не отшатнулась, а только рассмеялась, подбоченясь:

– Неужели? В кои-то веки ты решил со мной поспорить? Желаешь поступить как мужчина и наследник своего достойного отца?

– А также вашего достойнейшего брата! – словно безумный выкрикнул Фабьен. – Вы упрекаете меня в слабости нрава и робости, но дети, родившиеся от кровосмесительной связи, не отличаются силою духа!

– Придержи язык! – закричала мадам Жизель. – Будь ты проклят, если скажешь еще хоть слово!

Ангелина в жизни не слышала таких страшных, непонятных слов... вдобавок она не знала ничего о кровосмесительных связях. А лицо мадам Жизель испугало ее более всего. Белила, румяна, сурьма, прежде казавшиеся наложенными столь естественно, теперь делали ее похожей на грубо размалеванную куклу. И когда мадам Жизель уставилась на нее безумными, невидящими глазами, Ангелину затрясло, ибо она вообразила, что графиня сейчас набросится на нее, изорвет в клочья своими скрюченными пальцами с острыми когтями. Но та не двинулась с места; и хотя все еще не сводила с Ангелины глаз, в них медленно угасал пламень безумия. Наконец она шумно перевела дух и, на миг прикрыв лицо ладонями, взглянула с ласковой улыбкой на взъерошенного, ожесточенного Фабьена.

– Прости меня, сын, – произнесла она голосом столь мягким, что сторонний зритель зарыдал бы от умиления перед этой картиною нежной материнской любви. Но Фабьен и Ангелина смотрели на графиню с прежним настроением: он – с обидой и гневом, она – с ужасом. А мадам Жизель продолжала столь же проникновенно: – Ты мне дороже всего на свете, и я не могла не страдать, зная, на какой пьедестал ты возносишь сие недостойное создание!

Фабьен открыл было рот, чтобы возразить, но мадам Жизель успела прежде.

– Вспомни, как погиб твой отец, – произнесла она с такой силой неизбывного горя, что Фабьен отшатнулся, как от удара, и упал на диванчик.

Мадам Жизель повернулась к Ангелине – и вновь ужас поверг ту в дрожь; однако на губах графини порхала ласковая улыбка, а глаза были ясны и приветливы. Переворошив горку шелковых подушечек, разбросанных по широкой тахте, графиня нашла среди них маленькую книжку в сафьяновом переплете красного цвета. Ангелина успела поймать взглядом имя автора: «Фанни Хилл», а дальше не разглядела.

– «Мемуары женщины для утех», – пояснила мадам Жизель. – С таких книг я бы рекомендовала начинать эротическое образование юных девиц, чтобы они сразу знали: от мужчины следует ожидать не только быстрых телодвижений, но и наслаждения! Послушай-ка. Где это... а, вот!

И, перевернув несколько страниц, графиня своим красивым звучным голосом начала читать.

Ангелина поежилась. Все-таки мадам Жизель, несомненно, не в себе, если от такого припадка злобы так быстро перешла к чтению вслух столь неприличной книжки. Ладно, пусть читает, а уж потом, когда графиня и ее сын поутихнут, Ангелина найдет способ выбраться из этого дома и рассказать деду про странный разговор о летательной машине Леппиха!

– «Молодой джентльмен был высок и крепок, – читала между тем графиня. – Тело его – ладно скроенное и мощно сшитое, а мужская прелесть, казалось, вырывалась из густых зарослей вьющихся волос, которые разошлись по бедрам и поднялись по животу до самого пупка; вид у той прелести крепкий и прямой, но размеры меня прямо-таки испугали...» А ты хоть успела увидеть то, чем была уничтожена твоя невинность? – сладчайшим голоском проговорила мадам Жизель, и Ангелина не сразу поняла, что это уже вопрос к ней, а не продолжение заманчивого чтения, ибо, чего греха таить, сии «Мемуары» показались ей необычайно увлекательны. Вся кровь бросилась ей в лицо, стоило лишь понять, что мадам Жизель заметила этот интерес! – Действие происходит в одном из лондонских maisons de joie[27], – пояснила мадам Жизель. – Для лучшего образования глупеньких девиц там была устроена просмотровая комнатка. В Париже мне приходилось бывать в домах, где в стене имелось особое оконце, занавешенное гобеленом. Когда собирались гости, хозяйка вдруг сдвигала в сторону гобелен – и взору ничего не подозревающей публики представала еще более прелестная картина, чем та, которую убрала хозяйка. Двое молодых и красивых любовников, мужчина и женщина, – или трое, четверо, или только женщины, или только мужчины, – добавила хозяйка, вызвав у Ангелины новое сомнение в здравости ее рассудка: да разве такое бывает? Разве не вдвоем женщина и мужчина предаются любви?! Что за наваждения бесовские?! – играли друг с дружкою в постели, да столь умело и талантливо, что это действовало на публику покрепче élixir d’amour![28] Малознакомые люди уже через миг срывали друг с друга одежды и, подражая зрелищу за стеклянной стеною, образовывали на ковре настоящую кучу-малу, причем самые скромницы громче других поощряли сразу нескольких мужчин, ублажавших их. Ты ведь тоже слывешь за скромницу, не так ли? – обратилась мадам Жизель к Ангелине, и та отпрянула, уверенная, что от проницательной француженки не укрылось, что Ангелина сейчас словно видела эту сладострастную игру на роскошном ковре – и себя, распростертую под тяжестью мужского тела... тел?

Но господи, о чем она? Как удалось мадам Жизель вдруг внушить ей, что самая завидная участь – стать жертвою пылких страстей?!

– Ах, Анжель, как загорелись твои глазки... – маняще рассмеялась мадам Жизель, но руки ее, стиснувшие ладони Ангелины, держали ее мертвой хваткой. – Как приятно будет тебя обучить, дорогая! Если ты так разохотилась только от слов, то что же начнешь вытворять, когда к тебе прикоснутся знающие свое дело мужчины?.. Как ты полагаешь, Фабьен... Прекрати, что ты трясешься, как институтка? – с досадой прикрикнула она на сына, все еще сидевшего, сжавшись, в углу. – Тебе же нравятся такие «живые картины», глядишь, и сам распалишься настолько, что сможешь взять свою ненаглядную Анжель.

Она залилась клокочущим хохотом, и Ангелину вновь стала бить дрожь. Надвигалась опасность!

Не раздумывая, она сорвалась с диванчика и проворно метнулась к двери. Но, прорываясь сквозь портьеры, Ангелина с силой ударилась обо что-то и, не удержавшись на ногах, упала.

Какой-то мужчина тут же вздернул ее с полу и принялся разглядывать с похотливой улыбкой.

– А, та самая не в меру любопытная крошка?! Это она хочет обучиться премудростям любовной игры? А непременно нужно разделить ее на троих, а, графиня? Я ведь и сам вполне могу играть акт за актом, без отдыха. И даже если пущу в ход только руки, любая женщина будет умолять о продолжении. Сами знаете, мадам! – Он выразительно взглянул на графиню, а Ангелина задохнулась от ужаса. Она узнала этот грубый голос, эти рыжие волосы.

Она в руках Моршана!

* * *

– А где же Ламираль и Сен-Венсен? – нахмурилась графиня. – Бал идет к концу, гости вот-вот начнут расходиться, а мне нужно достаточное число зрителей!

– Не извольте беспокоиться, мадам, – раздался сдавленный голос, и в комнату вступили еще двое мужчин, причем один из них зажимал окровавленным платком нос.

– Мы пытались поймать негодяя, – пояснил второй, и Ангелина узнала Ламираля, уже без женских тряпок, – но, увы, у этого русского оказались преизрядные кулаки, а бегает он, как английская скаковая лошадь... И так же берет барьеры: перескочил забор с места – да еще задел ногой беднягу Сен-Венсена.

Ангелина от всего сердца поблагодарила «этого русского», оставившего кровавый след на физиономии французского шпиона. К тому же, кем бы ни был «этот русский», он даровал ей несколько мгновений неземного блаженства.

О господи, да в уме ли она?

Если Ангелина правильно поняла графиню, ей сейчас даруют свои милости сразу трое!

Она забилась, пытаясь вырваться, но Моршан держал крепко.

– Да, Сен-Венсен, тебе не повезло, – произнес он с нарочитой грустью. – Внаклон ты теперь работать не сможешь, так что девчонка достанется нам с Ламиралем.

– Ну вот еще! – делано обиделся Сен-Венсен. – Я тебе не уступлю!

– Никто никому не будет уступать! – умиротворяющим тоном проговорила графиня. – Вы ляжете втроем на ковре – и наша русская бабочка будет порхать с одного на другого, как с цветка на цветок.

– Со стебелька на стебелек! – поправил, усмехнувшись, Моршан и так внезапно вздернул платье и сорочку Ангелины вверх до пояса, что она даже не успела вскрикнуть.

А потом голос у нее пропал, ибо то, что она в этот момент ощущала и видела, было невозможно...

Сен-Венсен живо расстегнул штаны и повалился на ковер, дурашливо хихикая и задирая ноги.

Ламираль помирал со смеху, глядя на причуды приятеля, и никак не мог справиться с пуговицами штанов. А Моршан бесцеремонно шарил у Ангелины между ног, хрипло дыша ей в ухо и бормоча непристойности. От всего этого у Ангелины ослабли колени, томительная боль расползлась по чреслам, и предательская мысль: «А вдруг это будет не страшно, а приятно?..» – уже не показалась ей отвратительной. Краешком сознания она успела понять, что плоть предает ее, что жажда наслаждения, разбуженная некогда Никитою, безраздельно властвует над ее чувствами, однако эта отрезвляющая мысль тотчас отлетела, ибо руки Моршана и впрямь знали толк в женском естестве.

– Остановитесь, господа! – послышался резкий, с командирскими интонациями, голос мадам Жизель, и Ангелина поразилась той власти, которую эта женщина имела даже над опьяненными желанием мужчинами. Сен-Венсен приподнялся, Ламираль оставил возню с пуговицами, а Моршан так вовсе отпустил Ангелину – и она неминуемо упала бы, словно тряпичная кукла, не окажись рядом Фабьен, который успел подхватить ее и усадить на диванчик.

– Одну минутку, господа, – сказала мадам Жизель. – Вы-то люди искушенные в подобных забавах, а вот наша дебютантка, кажется, не поняла моих намеков и не все знает о спектакле, где ей предстоит играть. Ей неведомо самое главное...

Она обернулась к Ангелине, и та изумилась той ненависти, что сверкнула в агатово-черных очах мадам Жизель.

– У этой пьесы будут зрители, – промурлыкала она и, подойдя к гобелену, изображавшему пасторальную сцену, приподняла его край... за которым открылась комната, полная людей.

Это были гости графини, отдыхающие после бала в маленькой гостиной, которая отделена от сей комнаты стеклянной стеною. Точь-в-точь как в тех домах в Париже, о которых рассказывала мадам Жизель!

* * *

Ангелина зажмурилась от ужаса. Так вот почему графиня завела эти непристойные разговоры! Она решила устроить для своих гостей бесовское развлечение!

Но это же глупо. Ангелина с надеждою открыла глаза, готовая к борьбе: разве могут благородные люди, увидев, как девушку из знатной семьи насилуют трое негодяев, оставаться равнодушными, не прийти на помощь?!

А вдруг графиня поднимет гобелен как раз в тот момент, когда Моршан и его присные заставят Ангелину метаться в приступах безрассудного, темного блаженства? Зрители решат, что Ангелина сама пришла сюда, – и она будет опозорена навеки! И что бы она ни говорила потом, мол, ее завлекли обманом, опоили, одурманили, – ничто не поможет!

Прижав руки к горлу, Ангелина всматривалась в лица людей за стеклом, беззаботно болтающих и смеющихся, и отчаяние леденило ей душу. Здесь были собраны самые недостойные, никчемные людишки из нижегородского общества. Все сплошь или недоброжелатели ее деда, или просто люди завистливые, известные своим злоречием. От них не жди пощады! Чужая беда для них – награда!..

Графиня по ее лицу, как по раскрытой книге, прочла все ее надежды и понимание полной безнадежности... Ангелина все смотрела в эти черные глаза, торжествующие, горящие, – глаза победительницы!

– Застегните штаны, господа! – опустив край гобелена, скомандовала мадам Жизель с грубой прямотою армейского капрала. – Представление отменяется. Девочка все поняла, не так ли?

Ангелина кивнула:

– Да... да, поняла! Вы отпустите меня? Я могу уйти?

– Не прежде, чем дашь слово молчать! – произнесла мадам Жизель, и Ангелина пролепетала в ответ:

– Нет, нет, я никому не скажу... Как я могу... Это же позор, позор!

– Дура, – беззлобно бросила мадам Жизель. – Разумеется, ты промолчишь о том, как чуть не кончила только от пальца Моршана!

Ангелина отшатнулась. Каждое слово хлестало ее по лицу. И поделом, поделом ей, она все это заслужила!

– Не реви! – прикрикнула мадам Жизель. – Ты должна дать мне слово, что не обмолвишься ни словом не только о них, – она мотнула головой в сторону мужчин, – а главное... – она помедлила, – о маркизе д’Антраге!

– Значит, она и впрямь была здесь?! – не сдержалась Ангелина – и съежилась от презрения, прозвучавшего в голосе мадам Жизель.

– О господи, Анжель, да ты еще глупее, чем я предполагала! И что ты нашел в ней, Фабьен, что?! Впрочем, ее мать тоже не отличалась особым умом, однако же твой отец воистину потерял от нее голову, чем и погубил себя!

В голосе графини зазвучали истерические нотки, и Моршан предостерегающе взял ее за руку:

– Сударыня... сейчас не время предаваться воспоминаниям! Вы хотите отпустить девчонку? Но кто поручится, что она прямо отсюда не бросится к своему деду или к капитану Дружинину, не расскажет им все, что слышала здесь?..

– Вы недооцениваете меня, друг мой! – Мадам Жизель надменно вздернула голову. – Кто поручится, что она будет молчать? А взгляни-ка сюда, Анжель! – Она выхватила из шкатулки пачку бумаг и сорвала перевязывавшую их ленточку.

Она тыкала бумаги в лицо Ангелине, и та не сразу поняла, что перед нею – долговые расписки.

Мелькали знакомые имена – имена тех людей, которых Ангелина только что видела за стеклянной стеной. А суммы... О господи, да на что можно потратить такие деньги?!

Впрочем, не это должно ее заботить сейчас. Не случайных зрителей собрала мадам Жизель за стеклянной стеной! Все они в ее руках – и, чтобы не разгневать ту, что к ним так щедра, пойдут на любую ложь без раздумий.

– Они у меня вот где! – подтверждая ее догадки, мадам Жизель показала сжатый кулак. – И по одному моему слову они так вываляют тебя в грязи, что ты вовек не отмоешься... И не только ты! Навеки будут опозорены твои дед с бабкою. В Лондоне – твои родители. Дипломатическая карьера твоего отца рухнет. Велико искушение напомнить о себе Марии таким образом... Но нет, Моршан прав: еще не время!

Графиня хрипло рассмеялась, но через несколько мгновений смех ее стал обычным – беззаботным и веселым. Она напутствовала Ангелину почти дружески:

– Иди, Анжель. Хорошенько отдохни после нашего веселья, и пусть наутро тебе покажется, будто стеклянная стена, и три бабы с узлами, и маркиза, и воришка, который тебя услаждал, – все только сон, который нужно забыть поскорее! Проводи ее до кареты, Фабьен!

Она почти вытолкала их из комнаты.

Фабьен пытался что-то сказать, но словно утратил дар речи. Да и Ангелина перевела дух, лишь забравшись в карету и крикнув кучеру Филе погонять.

Позор, страх, стыд, раскаяние давили, гнули ее долу. Хотелось одного: забиться в угол, зарыться в подушки, уснуть! И как велела мадам Жизель – забыть. Все забыть!

Ангелина знала, что не посмеет ослушаться графиню, что ни слова никому не скажет. Слишком сильно было потрясено все ее существо открытиями нынешнего дня. Но самым ужасным оказалось осознание того, что все беды, обрушившиеся на нее сегодня, являются следствием давней неизбывной ненависти, которую мадам Жизель питает к ее матери – баронессе Марии Корф!

7

ХОЖДЕНИЕ ПО ПОТОЛКУ

Женщины в семье Ангелины никогда не были особенно близки между собой, так уж повелось, а потому Ангелина о жизни своей матери во Франции знала еще меньше, чем княгиня Елизавета – о своей дочери, и знание это сводилось к следующему: баронесса Мария, пусть и редкостная красавица, не отличающаяся особым умом, не испытывающая тяги ни к добру, ни к злу, никакая не героиня, но оказалась вовлечена судьбою в потрясающую драму, изменившую жизнь целого государства: Французскую революцию. Уж, наверное, сталкивалась она со множеством людей, появились, надо думать, у нее и враги. Но что же произошло между нею и графиней де Лоран, если эта дама стала люто ненавидеть Марию, не в пример своей кузине маркизе д’Антраге? А впрочем... Что, если разглагольствования маркизы о дружбе с Марией Корф – всего лишь притворство? Что, если она заманивала Ангелину в дом своей кузины, сладкими речами усыпив опасения князя и княгини? Такой оборот представлялся сейчас Ангелине вполне вероятным. После кошмарной ночи она и не в такое была готова поверить, столь круто изменилось в один миг мирное течение ее жизни! Ангелина смежила усталые глаза, лишь когда поблекли перед рассветом и звездные очи. Сон ее был краток и тяжел, не дал никакого исцеления ни сердцу, ни уму.

Одним рывком вырвалась Ангелина из сна своего, пребольно при этом ударившись коленями, ибо слетела с кровати на пол.

Полуденное солнце засматривало в окошко. Ангелина кликнула девушку, велела подать умыться и заварить кофею, после чего уселась под окошко, невидящими глазами глядя на пышный сад с затейливо построенными флигелями, и задумалась.

Беда случилась оттого, что Ангелина сболтнула о «трех бабах», говорящих про лодку-самолетку. Выходило, по их, что лодка-самолетка – это и впрямь нечто вроде ковра-самолета. Ну, в цирке можно такое чудо показывать вместе с женщиной без костей, глотателем шпаг и огня... Что же, Франции с Россией из-за цирковых чудес соперничать? Наполеону бесноваться из-за изобретателя забавных поделок? Нет, все не так просто. Для чего-то же нужна эта лодка-самолетка! Если в нее садятся люди, как рассказывал Ламираль, стало быть, она может поднять и груз и перелететь с этим грузом, куда надобно... скажем, бочки с горючей смолою опрокинуть над позициями французов... нет, это слишком уж седая древность, времен Олеговых походов, – скорее какие-нибудь разрывные снаряды... Нет, от всего этого свихнуться нетрудно! Надобно как можно скорее посоветоваться со сведущим человеком.

Может, деда невзначай на разговор навести? Но, уже схватившись за ручку двери его кабинета, Ангелина с досадою замедлилась: до нее донесся азартный голос князя:

– Помню, больше всех понравился мне жеребец у Загряжского: бурый, большого роста, широкий, ноги плотные, а шея лебединая... Хвост и грива жиденькие, но зато мягки, как шелк, – признак породы. Конечно, дорого: меньше чем за восемьсот рублей не отдавали, да еще пришлось давать на повод, однако делать было нечего – купил...

Ангелина не стала ждать продолжения разговора: это надолго! А впрочем, нет худа без добра: ну как объяснишь деду свой внезапный интерес к воздухоплаванию? Вопрос о лодке-самолетке можно задать только одному человеку – Меркурию.

Ангелина опрометью ринулась на конюшню (у коновязи нетерпеливо переминался длинноногий рыжий жеребец с белым пятном во лбу – не его ли хозяин сейчас у деда лясы точит?), велела закладывать, но узнала, что коляску бабушка сегодня отдала госпиталю. Ангелина с укоризной прищелкнула языком: в госпитале она не была уже три дня! Позорище, о господи! А ведь раненых, наверное, море... Одно утешение: после сдачи Москвы в желающих исполнить свой долг и поухаживать за ранеными не было больше недостатка.

Выскользнув неприметно из дому, Ангелина кликнула извозчика и велела везти ее к Арзамасской заставе.

– Балаган поглядеть желаете? – улыбнулся «ванька», трогая с места. – Туда весь народ валом валит!

«Балаганом» Ангелина сочла то сооружение, кое воздвигнуто попечением капитана Дружинина над лодкой-самолеткой, и не стала спорить, однако каково же было ее изумление, когда еще на подъезде к заставе разглядела она матерчатые красно-сине-полосатые, туго натянутые шатром стены преогромного циркового балагана! На щитах наклеены были афиши, возвещавшие, что нынче же вечером всемирно известный вольтижер Транже покажет свое невиданное искусство на высоте в пятьдесят футов[29] и будет ходить по потолку вниз головой. Зеваки наблюдали за возведением балагана, и к мастерским капитана Дружинина нельзя было приблизиться иначе, как пробравшись сквозь немалую толпу. Ангелина уже хотела отпустить извозчика, чтобы пройти туда пешком, да вдруг в толпе мелькнула рыжая голова, проблеснули вострые глаза, показавшиеся знакомыми...

Глухо стукнувшее сердце подсказало ответ: да это же Моршан! Ей-богу, Моршан... В одежде мастерового. Ангелина загородилась косынкою и велела «ваньке» немедля гнать обратно. Ей оставалось только гадать, заметил ли ее Моршан, понял ли, зачем она приезжала. Сама она сейчас была не способна здраво мыслить – ее охватил всевластный ужас при воспоминании о похотливых губах и руках Моршана...

Не скоро она смогла отвлечься от мыслей о своем вчерашнем позоре и понять: мадам Жизель ей не доверяет, и не иначе проклятущий Моршан сейчас выслеживал ее, Ангелину. Не поверил, что сможет она смолчать, затаиться... И он не отступится от слежки за нею! То есть запросто к Меркурию не подступиться. А как?

Хорошо бы подыскать помощника, человека стороннего – и благородного, чтобы на веру принял слова Ангелины о срочности и опасности, а вопросов лишних бы не задавал. И чтоб был он человек военный, быстро думающий и действующий... Ангелина горько усмехнулась: а где взять такого человека? Не к первому же встречному обращаться!.. Может, проще к тому гусару, что квартирует у них? За обедом выведать о нем у деда что можно, а то, глядишь, и повезет – незнакомец окажется приглашен к барскому столу.

Нет, не повезло: Измайловы обедали сам-третей[30], без гостей. Ангелина невзначай упомянула незнакомца на рыжем коне – и в ответ услышала: был то военный курьер, баловень судьбы, привезший деду с оказией письма от друзей. Дед знал курьера мало, известно только, что у него преизрядное состояние, но если он будет продолжать играть, то скоро продует все свое богатство! Курьер всякий вечер проводил в притонах за картами, а потом рассказывал князю, что пирушки таковы разгульны были, таково в крови играло цимлянское, что доходило и до драк: вчера он воротился за полночь, с подбитым глазом, прихрамывая. Однако костяшки пальцев в кровь ободраны – знать, и сам кому-то приложил знатно!

Ясное дело: к такому бретеру и гуляке Ангелине обращаться не стоит. Вот и выходит, что не на кого ей надеяться, кроме как на себя!

И чем больше она думала об этом, тем больше ей сия мысль нравилась. Ежели никак нельзя днем попасть к Меркурию, стало быть, надо к нему идти затемно. А поскольку балаган привлекает к себе массу народу, то и Ангелине надо в это торжище замешаться и из балагана выскользнуть в тот самый миг, когда Транже начнет свои хождения по потолку и всякий будет увлечен им. А еще следует появиться там переодетой по-простому... Хоть бы в платье и косынке милосердной сестры! Вот заодно и приличный предлог выскользнуть нынче вечером из дому: отправилась, мол, в госпиталь – и все дело!

Сказано – сделано. Чуть стемнело, Ангелина была уже за воротами – и быстрые ноги понесли ее к Арзамасской заставе. К счастью, на полпути ей удалось остановить извозчика, так что к началу представления она не опоздала.

* * *

Народу собралось – не сочтешь. А скольким еще не досталось мест! Но Транже, выйдя на арену, успокоил публику: мол, завтра все увидят еще более красочное представление – и бесплатно. В публике начался ропот: выходит, сегодня понапрасну деньги плачены?! Но вот забили барабаны – и представление началось.

Возможно, сей Транже и впрямь слыл превеликим жонглером, вольтижером и акробатом: зрители стонали от восторга, когда он устраивал вокруг себя круговерть из множества летающих предметов, совершал прыжки и кульбиты; а после раскачался и бросился в повешенный перед ним бумажный тамбур – и выскочил оттуда переодетый старухой.

Ангелина, надо признать, уделила представлению небольшое внимание: оглядывалась, силясь высмотреть Моршана, зная, что он где-то здесь. И ругала себя, что не воспользовалась мгновением и не ускользнула раньше...

И предчувствия ее не обманули: она увидела-таки Моршана!

Транже возвестил, что начинает смертельный аттракцион, гвоздь программы – хождение по потолку, – и нагнулся, цепляя к ногам железные крючья, похожие на длинные когти.

В это время два высоких человека, доселе помогавшие ему – то канат натягивали, то подавали обручи, сабли, кубы, необходимые для его жонглерского мастерства, и прочее, – теперь взяли каждый по охапке готовых к зажжению факелов и двинулись по лестничкам наверх, под самый купол, чтобы лучше осветить зрителям это самое хождение по потолку. На них Ангелина доселе не обращала никакого внимания, а сейчас, бросив мимолетный взгляд, едва не закричала: прямо к ней шел... Ламираль! Переодетый под циркового служителя, в остроконечном колпаке, меняющем, конечно, его лицо, но не до неузнаваемости. Но как не взбрело ей в голову на служителей раньше посмотреть?! Этот – Ламираль; второй, что поднимается сейчас по другой лестничке, – Сен-Венсен. А где же Моршан? На арене никого нет, кроме Транже... И тут Ангелина узнала наконец Моршана, и сердце ее приостановилось. Ну да, ведь все представление она пялилась куда угодно, только не на Транже. Весь вечер дорога к Меркурию была вовсе свободна, а она, Ангелина, повинуясь собственной глупости, держала себя на привязи!

И вот теперь-то ей не ускользнуть, Ламираль ее как пить дать увидит!

Она заерзала на доске, служившей сиденьем, но не было никакой возможности исчезнуть с глаз Ламираля! Вдруг чьи-то руки схватили ее за плечи и так дернули, что Ангелина едва не опрокинулась навзничь, а в следующее мгновение к губам ее прижались чьи-то горячие губы; и хоть она была ошеломлена почти до потери сознания, все-таки оставшейся толики его хватило, чтобы понять: Ламираль прошел мимо, не узнав Ангелину, а развязный молодчик спас если не жизнь ее, то уж репутацию – наверное. Ангелина, одним рывком высвободившись из наглых рук, обернулась и в негодовании только закипела: «Ты смеешь?..» – как осеклась, уставившись в узкие серо-стальные глаза, глядевшие на нее сурово, точно приказывая что-то... В незабываемые глаза, хоть видела она их в жизни всего только дважды, сначала на волжском берегу, а потом в закутках дома мадам Жизель, – глаза Никиты Аргамакова, ибо рядом с нею сидел не кто иной, как он.

* * *

– Быстро! – шепнул Никита. Он стиснул ее руки до боли. – Беги за ним! Смотри, что будет делать! Только тихо, ради Христа!