Мы дошли да небольшого деревянного домика, стоявшего по левую сторону каменной церкви и мой провожатый, поднявшись на невысокое, всего в три ступени, крыльцо, толкнул дверь, пропустил меня в дом, а сам остался за порогом. Я стряхнула с сапожек налипший снег, перешагнула через порог и оказалась в небольших сенях, из которых была только одна дверь, по всей видимости, в горницу. Я постучала, услышала приглушенный голос за ней, по звуку которого поняла, что могу войти и, перекрестившись (я все-таки волновалась), вошла в комнату.

Она оказалась небольшой, но светлой, с тремя широкими окнами, расположенными в стене напротив входа. В красном углу, как и полагается, располагался большой иконостас с горевшей перед ним лампадой. Я перекрестилась на образа и только затем обернулась в поисках хозяина. Комната была обставлена без каких бы то ни было излишеств. Несколько лавок вдоль стен, большой деревянный шкаф с книгами у левой стены и длинный деревянный стол у правой. За ним сидел невысокий сухонький старичок с длинной седой бородой, в черной холщовой рясе и большим наперсным крестом. Перед ним на столе лежало давешнее письмо, он смотрел на меня строго и, как мне показалось, недовольно.

Я поклонилась ему и сделала несколько неуверенных шагов. Он кивнул, взглядом указал на лавку, что стояла по другую сторону стола, и спросил, на удивление звучным для его возраста, голосом:

– Ну, сказывай, что тебя привело. Что за дело такое важное, что за тебя так просили? – кивок на бумагу.

– Отец Никанор… – начала было я, но старик меня перебил.

– Ты, что же, стало быть, даже не знаешь, что не я настоятель сей обители? – грозно спросил он.

– Нет, – только и смогла я ответить.

– Архимандрит нынче занят, так вот, меня к тебе послал. Зови меня Пантелеймоном, – проговорил он. – А теперь сказывай.

Я решила, что оно, может, и к лучшему, что не с самим настоятелем беседу вести. Я присела на край скамьи и, набрав полную грудь воздуха, спросила, робея и понимая, что этот грозный старик имеет полное право выставить меня сейчас же, поскольку дело, с которым я к нему прибыла, было и для светского этикета довольно деликатным, а здесь и вовсе… Здесь свои законы и, насколько я знала, всякий, кто попал на территорию монастыря, пропадал для мира, а значит, начинал другую жизнь, о которой вспоминать, а уж тем более, расспрашивать, не полагалось. И, тем не менее, я задала свой вопрос:

– Скажите, батюшка, есть ли среди ваших послушников такие, что отбывали срок в Сибири?

Инок подозрительно прищурился и хмыкнул:

– Ты порядки-то наши знаешь? – также грозно спросил он.

Я подумала, что затеяла безнадежное дело.

– Полагаю, что в целом да, – тем не менее, ответила я, выдержав его недобрый взгляд.

– В целом! – снова хмыкнул старец. Затем бросил взгляд на лежащую перед ним бумагу и, как мне показалось, недовольно скривившись, тяжело вздохнул и сказал: – Ты вот что, сказывай, какое у тебя дело.

Я рассказала. А что я могла сделать еще? По крайней мере, в тот момент мне казалось, что иного выхода у меня просто нет. Как говорят в народе, назвался груздем – полезай в кузов. Это выражение, как нельзя более, соответствовало моему положению, ведь не могла же я себе позволить обманывать духовное лицо, даже, несмотря на то, что была я не на исповеди. Старец Пантелеймон выслушал меня, как и отец Сергий, ни разу не перебив. Правда, и рассказ мой теперь был куда как короче, поскольку я передала лишь ту его часть, что непосредственно касалась господина Аксенова, так, по крайней мере, звали интересующего меня человека, в миру. Договорив, я замолчала, ожидая приговора.

Инок вздохнул, покачал седой головой, потер переносицу, а затем начал говорить. И, чем дальше он говорил, тем больше я понимала, что и на этот раз я пошла по неверному следу.

– Думаю, – сказал он мне, нахмурившись, – что знаю, о ком ты толкуешь. Был у нас в обители такой человек. Пришел он к нам три года назад. Только вот что я тебе скажу, – бросил на меня грозный взгляд старец, – все твои подозрения сплошная напраслина! Мало ли, каким человек был! Все мы не без греха, и только Господь наш решает, кого миловать. А невозможное человеку, Богу возможно. Вспомни-ка сама, сколько грешников, впоследствии раскаявшихся и снискавших милость Божью. Мало ли их? Нет. Для человека всегда есть возможность покаяться, всегда есть возможность подвизаться на пути спасения. А мы для того и существуем, чтобы человеку этот путь сделать короче.

– Я понимаю… – начала было я.

– Понимаешь ты! – фыркнул он. – Много ты вот чего понимаешь, коли сюда прибыла! А брат Алексий, он, чтоб ты знала, представился, уж полгода как! – выпалил, наконец, инок.

Такого поворота событий я никак не ожидала, а потому даже не сразу поняла, что именно сказал мне старец Пантелеймон:

– Как представился? – ахнула я.

– Да так! – отрезал старец. – Видать, так каялся усердно, что прибрал его к себе Господь, – он перекрестился и я следом за ним.

– Но вы уверены, что это он? – попыталась уточнить я.

– Уверен, уверен, – твердо ответил мне инок. – Я про него все знаю, как-никак моим духовным чадом был… – добавил он и замолчал.

Я, признаюсь, почувствовала даже некоторое облегчение, когда свыклась с мыслью о том, что злоумышленник не Аксенов. Все же, не хотелось бы, чтобы монах имел отношение к похищению маленького мальчика. Мне подумалось, что и Валерий Никифорович, наверное, должен будет испытать сходное чувство, ведь брат Алексий долгое время был его другом, а Богу действительно возможно все…

Я поблагодарила старца и поднялась, собираясь удалиться.

– Иди с Богом, – сказал он мне. – А генералу своему передай, что брат Алексий больше всего в содеянном ему каялся, в том, что вот как и ты нынче, возвел на человека напраслину. Ступай. Бог в помощь, – он перекрестил меня дрожащей рукой и я, поклонившись, вышла из комнаты.

* * *

На обратном пути мои мысли были далеко. Я даже не смогла бы сказать, о чем точно я думала, скорее всего, это были какие-то обрывки мыслей, ничего конкретного, но все равно я испытывала нехорошее чувство тревоги. С одной стороны – я понимала, что это только к лучшему, что все повернулось именно так, но с другой стороны – я опять не знала, что делать. За прошедшие двое суток я ни на шаг не приблизилась к своей цели – найти хотя бы ниточку, ведущую к Нике. Как-то он там, бедный малыш?

Дома меня ждала записка от Селезневых, в которой они просили приехать к ним как можно скорее, поэтому я, несмотря на то, что изрядно проголодалась и замерзла, не стала задерживаться, а сразу же велела Степану ехать на Казачью, решив, что, стало быть, есть какие-то новости.

У Селезневых я застала Позднякова. Елизавета Михайловна так и не выходила из своей комнаты, поэтому мне и сегодня не удалось ее увидеть. Гвоздикин отсутствовал, пропадая второй уже день неизвестно где. Валерий же Никифорович сидели с Михаилом Дмитриевичем в кабинете и, судя по их напряженным лицам в момент моего появления, обсуждали что-то важное. Я вошла, и генерал буквально кинулся ко мне:

– Здравствуйте, Екатерина Алексеевна, наконец-то вы прибыли!

– Здравствуйте, – ответила я, – что-то случилось? – Мне уже успело передаться их беспокойство.

– Да, – кивнул головой Поздняков, – случилось.

– Присаживайтесь, – предложил генерал, показывая мне на диван. – Михаил Дмитриевич, дайте, пожалуйста, Екатерине Алексеевне письмо.

Поздняков снова кивнул, взял со стола распечатанный конверт и протянул мне. Селезнев принялся нервно расхаживать по комнате. Я открыла конверт и достала сначала лист бумаги, на котором было что-то написано по-французски. Однако, прежде чем читать, я вынула из конверта еще один лист, сложенный вчетверо и, развернув его, увидела каштановый локон, который, без сомнения, принадлежал Нике. Мои руки дрогнули и на глаза выступили слезы. Я поспешно смахнула их, завернула лист и принялась за чтение. Вот что я прочла:

«Господа Селезневы, – говорилось в письме, – если Вы хотите, чтобы Ваш сын был жив, то Вам следует приготовить сумму в семьдесят тысяч рублей. О том, в какое время и при каких условиях нужно передать деньги, Вы узнаете следующим письмом. А пока – отправляем Вам локон Вашего малютки, чтобы Вы не сомневались в том, что он у нас.»

Я закончила чтение и подняла глаза на генерала:

– Но здесь не сказано, что вы получите сына, если передадите им деньги.

– Но ведь именно это имеется в виду! – воскликнул Валерий Никифорович, остановившись передо мной. – Разве не так? Зачем же еще им понадобился Ника? Разве не только из-за денег?

– Возможно, – сказала я с некоторым сомнением. – Да, должно быть, вы правы. Семьдесят тысяч…

– Да, – подал голос Поздняков, – сумма немаленькая…

– Ерунда! – снова воскликнул генерал. – Я готов отдать им втрое больше, только бы они вернули Нику!

– Не волнуйтесь, Валерий Никифорович, – произнесла я, наблюдая за тем, как он мерит широкими шагами комнату. – Будем надеяться, что они вернут его, как только получат деньги.

– А что у вас? – спросил меня генерал. – Вы узнали о… – тут он бросил быстрый взгляд на Позднякова.

Михаил Дмитриевич, нисколько не обидевшись, понял ситуацию и деликатно отошел к окну. Селезнев приблизился ко мне, напряженно ожидая ответа. Я несколько понизила голос и сказала:

– Да, Валерий Никифорович, я была в монастыре. Должна вам сообщить, что ваш друг скончался полгода назад и что перед смертью он просил у вас прощения.

– Вот как? – тихо переспросил Валерий Никифорович и помолчал. Его лицо разгладилось, он задумался, затем перекрестился, – Царствие ему Небесное. Так он действительно был монахом?

– Последние два с половиной года, – подтвердила я.

– Ну, что ж… Оно и к лучшему, да простит меня Господь. Я его давно хотел простить… – он покосился на меня. – А теперь и вовсе… Однако, – Селезнев снова повысил голос и Поздняков вернулся к нам, – что нам делать с письмом? У вас двоих есть какие-нибудь мысли?

– Ну, во-первых, – начала я, глядя на Позднякова, – теперь уже не возникает сомнений, что человек, по крайней мере, участвовавший в похищении, принадлежит к сословию благородному. Его выдает владение французским…

– Oui, vous avez raison, – подтвердил Поздняков. – Однако возникает другой вопрос – местный ли это господин или искать нам его следует среди недавно прибывших?

– Хороший вопрос, – заметила я. – Думаю, что искать его нужно и там, и там. Поскольку господа Селезневы сами прибыли совсем недавно, это затрудняет расследование. Если бы они жили здесь давно, то, думаю, круг подозреваемых значительно сузился, ведь тогда можно было бы сразу же начать с недавно прибывших.

– Резонно. Но почему вы думаете, что это не мог сделать коренной житель? – парировал Поздняков.

– Я думаю, милый Михаил Дмитриевич, – вздохнула я. – Я даже готова подозревать всех подряд, в том числе и себя, – неудачно пошутила я.

В дверь постучали.

– Entrez, – сказал генерал.

В комнату вошел лакей и сообщил, что прибыл нарочный из полиции и просит господина Позняка по срочному делу.

– Pardon, – извинился Михаил Дмитриевич, – я на минутку.

Он вышел, и мы остались вдвоем с Селезневым.

– Mon Dieu! – вздохнул генерал. – Почему это должно было случиться с нами?

Я скромно промолчала, поскольку не знала ответа на столь риторический вопрос. Кроме того, моя голова была занята другим – я думала о сумме выкупа. Семьдесят тысяч по нашим временам – это целое состояние. Похитители решили сыграть по-крупному. Отчего-то сама эта сумма наводила меня на какие-то смутные размышления, которые никак не могли принять четкие формы. И, тем не менее, у меня было стойкое ощущение, что вот совсем недавно я слышала о такой же сумме и точно так же была поражена ею… Неужели?!

В комнату вернулся господин Поздняков. Его лицо было бледным и сосредоточенным.

– Валерий Никифорович, осмелюсь доложить, – официально начал он, – что найден труп вашей горничной Глафиры Онучкиной. Требуется, чтобы его опознали. Кто поедет?

– Не может быть! – едва ли не в голос воскликнули мы.

– Non, c`est exact, – сказал Поздняков. – Ее обнаружил приказчик одной из лавок, расположенных неподалеку от Глебучева оврага. Некто Еремей Малахов. Девушка была задушена.

– Но это точно она? – переспросила я.

– Да, при ней найден пашпорт.

– Да, у Глаши был пашпорт, я сам его выправлял, – грустно ответил генерал. – О, Господи, что же это значит?!

– Возможно, то, что она не была причастна к похищению, и именно поэтому от нее избавились.

– Я еду с вами, – сказал Селезнев. – Одну минуту.

Он вышел из комнаты, и мы с Поздняковым переглянулись. Дело принимало совершенно иной оборот.

– Получается, Михаил Дмитриевич, что слуги были ни при чем… – проговорила я.

– Возможно, – кивнул Поздняков, потерев переносицу. – Однако их непричастность все же еще не доказана, ведь каким-то образом злодеям все-таки удалось проникнуть в дом.

– А что, если кто-то из них был им просто знаком, – начала высказывать я свои подозрения. – Что, если это был кто-то, кто был вхож в этот дом? Как вы думаете, Михаил Дмитриевич?

– А что, у вас есть какие-то соображения? – заинтересовался он.

– Возможно. Я вот что думаю…

Однако договорить мне не удалось, поскольку в кабинет вошел, одетый в серый камлотовый сюртук, генерал, а буквально следом за ним появился лакей, сообщивший, что прибыл господин Лопатин.

– Серж? – удивилась я и тут же смутилась под брошенными на меня удивленными взглядами.

– Я не могу сейчас его принять, – проговорил генерал. – Нам нужно ехать и, к тому же, я совершенно не в состоянии вести разговоры о делах.

– Так что доложить? – поинтересовался лакей.

– Ничего, – ответил генерал. – Мы сейчас спустимся, и я извинюсь.

Мы вышли в коридор и стали спускаться по лестнице.

– Скажите, – обратилась я к генералу, – а как Катенька? Вы отправили ее в столицу?

– Да, конечно, – ответил он мне рассеянно. – Еще вчера. Оказалось, что госпожа Игнатьева едет туда же, поэтому за Катюшу я могу не волноваться. Прасковья Александровна любезно согласилась взять мою дочь с гувернанткой с собою.

Мы спустились вниз и при виде Лопатина, ожидающего нас в прихожей, мое сердце радостно затрепетало. Я и не подозревала, что буду так рада его видеть. Он увидел нас и поклонился, сняв цилиндр.

– Bon suar, – сказал Серж. – Я, вижу, прибыл не вовремя, pardon.

– Это мне нужно извиниться, – ответил генерал. – Вы, Сергей Александрович, не сочтите за труд, приезжайте завтра, часам к трем. Если, конечно, у вас какие-то срочные дела.

– Хорошо, – ответил Лопатин. – Мне действительно нужно кое о чем переговорить с вами. Однако это может и подождать.

– Что-нибудь с банком?

– Сущие пустяки, – отмахнулся Лопатин.

– Ну что ж, тогда отложим разговор до завтра, – сказал генерал, и мы стали одеваться.

Я, признаюсь, не могла отвести взгляда от Сержа. Оказывается, я уже успела привязаться к нему и, следовало признаться, хотя бы себе самой, что мне его не хватало. Он перехватил мой взгляд, и я почувствовала, что заливаюсь румянцем. Только не это!

Между тем, на улице уже начинало смеркаться. Снег прекратился, однако мороз усилился, да и ветер не перестал. Мы вышли на освещенное крыльцо, и я обратилась к своим спутникам:

– Господа, дело в том, что я отпустила кучера, поскольку сегодня нам пришлось предпринять дальнюю и утомительную поезду, поэтому прошу вас…

– Позвольте мне, – вмешался Лопатин. – Екатерина Алексеевна, я с радостью провожу вас.

Генерал тихонько хмыкнул, а Поздняков деликатно отвернулся.

– Mersi, monsier, – смущаясь, словно девочка, поблагодарила я Лопатина. – Если вас не затруднит…