- И Карбункла, - добавил Рикошетников.

- Во все гавани и порты Больших Эмпиреев,- повторил консул.

- Ну, конечно, и Карбункла? - весело спросил Рикошетников.

Мимолетная тучка проскользнула по лицу Старжена Фица.

- На Карбункле не играют в футбол,-сухо сказал он.

Рикошетников не обратил внимания на странный тон, каким были сказаны эти слова, извлек из своего портфеля судовые бумаги и приступил к обсуждению формальностей.

«Почему же на Карбункле не играют в футбол? - подумал Геннадий.- И почему консул помрачнел, когда сказал об этом?»

- Ну все в порядке,- сказал Рикошетников, закрывая свой портфель.

- Наконец-то можно снять проклятый мундир!-воскликнул Старжен Фиц.-Надеваю я его, господа, не чаще одного раза в десять лет, но все-таки терпеть не могу. Что вам приготовить, господа? Итальянскую пиццу, швейцарскую фондю, аргентинское асадо, индийский керри-райс или, может быть, русский борщ?

- Что вы хотите этим сказать? - воскликнул Геннадий.

Он побагровел и вытянулся как струнка.

- Просто повеяло воспоминаниями детства,-затараторил вдруг по-русски Старжен Фиц,- Как вы вошли, господа, так сразу пахнуло нашим русским привольем, березовым соком, борщом… Ведь я, господа, родился в Санкт-Петербурге и покинул его шестьдесят лет назад в вашем возрасте, милостивый государь,- Он почтительно поклонился Геннадию.- Судьба мотала меня по всему миру, господа, но об этом не будем. Единственная страна, где мне не довелось побывать,- это Республика Большие Эмпиреи и Карбункл… Всего доброго, господа, всего доброго, но прежде прошу оплатить счет. Ваш ужин, господа, стоил три тысячи иен, игра на скрипке четыреста пятьдесят иен, демонстрация приемов бокса и дзю-до пятнадцать иен. Извините, господа, я бы не взял с вас денег, но мое правительство не платит мне жалованье уже двадцать четыре года. Приходится изворачиваться, господа. Старость - не радость… Прежде старый Старжен Фиц зарабатывал на велогонках, сейчас соль в коленных суставах, господа…

Консул, видимо, мог бы так болтать еще очень долго, но моряки направились к выходу. Старжен Фиц проводил их до дверей, всучил на дорогу чикагский галстук, кактус, раковину и банку с сороконожкой за 127 иен.

- Ах, господа, - тараторил он уже в дверях,-говорят, что страна, которую я здесь представляю, земной рай! Хочу вам дать последний полезный совет, господа. Обязательно постарайтесь в Оук-порте познакомиться с мадам Накамура-Бранчевской. Недавно эта леди посетила Токио» и старый Старжен Фиц был просто очарован…

- Чем же знаменита эта дама? - усмехнулся Рикошетников. Чудак консул успел уже порядком надоесть ему.

- Ах, это просто совершенство! Убедительно советую не избегать приятнейшего знакомства с этой богатой импозантной и попросту красивой женщиной.

- Я никогда не чурался импозантных, а тем более красивых дам, - улыбнулся капитан.

- Это похвально, это похвально, это похвально…- Консул оцепенел с широкой бессмысленной улыбкой на устах.

По дороге к порту Геннадий и капитан во всех подробностях вспоминали визит к «генеральному консулу» и весело хохотали.

В районе Гиндзы их «бентли» попал в автомобильную пробку. Джазовые обвалы из окон баров, крики зазывал и уличных торговцев, полицейские свистки и сирены, клаксоны автомобилей чуть не оглушили их. В небе, освещенный скрещенными лучами, поворачивался рекламный автомобиль, ниже то хмурилась, то расплывалась в улыбке гигантская неоновая рожа, все кричало, мелькало, подмаргивало. Световая газета на крыше «Асахи» вещала:

Сегодня в Токио убито 15, ранено 307!

Битлы заявили протест министерству внутренних дел Англии!

Советы продолжают штурм космоса!

Заявление генерала Зиапа! Экс-шахиня Сорейя приняла приглашение киностудии «МГМ»! Исчезновение панамского сухогруза в ста милях от Гонконга!

Потеряна связь с яхтой шейха Абу-Даби, стоимость которой оценивается в 15 миллионов… Самолет таиландских ВВС засек неизвестные торпедные катера! Новые пираты?

ГЛАВА 3

в которой слышится пение кота и тявканье «Ржавой акулы»

Стоял полный штиль. Вот уже неделю плавучий институт в идеальных условиях исследовал семикилометровую впадину Яу. Ничто не мешало ученым опускать дночерпал-ки и тралы, запускать радиозонды. Корабль медленно двигался, прокладывая новый промерный галс. Эхолоты прощупывали глубину. На палубах «Алеши Поповича» царила веселая суета. Казалось, что это кусок черноморского пляжа: все ученые и моряки были в плавках и темных очках.

Неподвижный океан горел с яркостью вольтовой дуги. Иногда в слепящем мареве трепещущими пятнами пролетали стайки летучих рыб.

Геннадий никак не мог свыкнуться с мыслью, что под днищем их судна такая гигантская толща воды - семнадцать с половиной кругов стадиона имени Кирова, четырнадцать останкинских телебашен! Подолгу он стоял, опершись на планшир, глядя, как из темноты в прозрачные слои выплывают акулы. Эти мерзкие твари постоянно кружили вокруг судна и испарялись только тогда, когда появлялись быстроглазые, иронически улыбающиеся дельфины-афалины.

- Почему же все-таки целая стая акул боится одного-единственного дельфина?-спрашивал Гена своего непосредственного руководителя доктора биологических наук Верестищева.

- Дельфин отважен, а акула трус,- отвечал Самсон Александрович.- Акула, Гена, это своего рода морской фашист.

- Вы думаете, что фашизм труслив? - пытливо спрашивал мальчик.- Но ведь он всегда нападает первым…

- Это сложная проблема, Гена, очень сложная,- задумчиво говорил Верестищев,- Всегда ли смел тот, кто нападает первым?

Препарируя моллюсков и глубоководных рыб, ученый и лаборант часто вели содержательные беседы, которые иной раз соскальзывали к философской плоскости.

- Вы знаете, Гена,-сказал как-то Верестищев,- как индонезийские рыбаки мстят акулам, когда от их зубов погибает человек? Они вылавливают хищника, разжимают ему челюсти, засовывают ему в желудок живого морского ежа и выпускают в море. Акула обречена на долгие нестерпимые муки.

- Б-р-р…- содрогнулся Геннадий.- Все-таки это слишком жестоко по отношению к бессмысленной твари…

- Акулы кажутся этим рыбакам не животными, а враждебным племенем.

- Тем более это жестоко! - воскликнул Геннадий. - Рубанули бы гадину - и дело с концом!

- Это очень сложная этическая проблема,- задумчиво сказал Верестищев.- Вы мыслите, Геннадий, не по возрасту серьезно. Давайте-ка займемся чем-нибудь попроще. Вот перед нами медуза…

Они погрузились пинцетами в довольно-таки неаппетитное желе распластанной медузы.

- Знаете ли вы, Гена, что акустический аппарат медузы угадывает приближение шторма больше чем за сутки? - спросил Верестищев.

- А нельзя ли сделать такой прибор, как этот аппарат у медузы-полюбопытствовал Гена.

- Вы меня поражаете, Геннадий- воскликнул Верестищев.- Как раз над этой проблемой работает один отдел в нашем институте. Вам надо быть ученым, мой мальчик!

Однажды, проснувшись, Геннадий очень удивился, не увидев на палубе расчерченного жалюзи солнечного коврика Тусклый серый свет еле-еле освещал каюту. Иллюминатор, казалось, был задраен брезентом.

- Привет, Генок,- сказал Телескопов.- Тебя с туманом, а меня с халтуркой.

Он сидел на своей койке и плотничал, плотничал тихо и сокровенно, как в детстве.

- Доктору клетку сочиняю,- объяснил он.- Всю дорогу доктор не отвечал взаимопониманием, а сейчас клеточку заказал. Удача: кенара он ночью поймал, доктор наш золотой.

- Как так - кенара? - поразился Гена.

- Ну, может, не кенара, так попку, а может, еще какого черта, - сказал, посвистывая, Телескопов.

- Но ведь кенар или попугай - это береговые птицы!

- Да, видать, к Эмпиреям замечательным подгребаем.

Геннадий вышел на палубу. Видимость была не больше полукабельтова. «Алеша Попович» двигался самым малым, каждые две минуты сигналя туманным горном. Трое парней готовили к спуску за борт двухсотлитровый батометр. Геннадий поднялся на ходовой мостик и здесь, возле двери радиорубки, встретил судового кота Пушу Шуткина. Кот сидел на задних лапах, недобрыми желтыми глазами смотрел на мальчика.

Кот этот записался в судовую роль «Алеши Поповича» в итальянском порту Бари, но никто бы не смог поручиться, что он был родом именно оттуда.

Вот уже четыре года Пуша Шуткин плавал на «Алеше Поповиче», сходил на берег в каждом порту, устраивал там свои дела, но неизменно возвращался, завидев на мачте флаг «Синий Петр»- сигнал «Всем на борт!».

Шуткин пользовался у экипажа и ученых заслуженным авторитетом. Это был солидный боевой, покрытый шрамами кот, исполненный достоинства и благосклонности к двуногим друзьям. И только лишь к Геннадию Шуткин отнесся с каким-то пренебрежением: высокомерно выгибал спину, трубой поднимал хвост, презрительно фыркал, старался по мере сил досадить юному моряку. Вспомним хотя бы историю с борщом.

Нельзя сказать, что Геннадия это не задевало. «Уж не видит ли он во мне соперника»,- иногда думал мальчик, и от этой мысли ему становилось не по себе.

Сейчас, встретив кота, Геннадий решил раз и навсегда выяснить с ним отношения.

- Простите, Шуткин, но мне кажется, что вы относитесь ко мне с каким-то предубеждением,- сказал он.- Почему? Разве не получали вы от меня колбасу, селедку, конфеты? Разве не отдал я вам чуть ли не половину праздничного блюда бешбармак, которым нас побаловал старший кок Есеналиев?

Кот выгнул спину, поднял хвост трубой и пошел прочь, но вдруг, словно передумав, повернулся к Геннадию, встал на задние лапы и с горечью запел:

В любом порту живет нахал,

Которому эа дело

Маэстро Шуткин раздирал

Полморды и полтела.

В Бордо бесхвостый обормот

Оклеветал нас жутко,

Сказав, что благородный кот

Всего лишь раб желудка

Но моряки - прямой народ

В душе моей открытой

Они считают. Шуткин-кот

Не любит паразитов.

Не так важна коту еда,

Пусть даже голод гложет,

Мужская дружба мне всегда

Значительно дороже

А вы, Геннадий-новичок,

Поверив гнусным слухам,

Не удосужились разок

Пощекотать за ухом.

Я презираю бешбармак

И жирную селедку,

Зато ценю как дружбы знак

Заушную щекотку

- Так вот, в чем дело!-воскликнул Геннадий,- Приношу вам свои глубочайшие извинения! Разрешите мне немедленно протянуть вам руку дружбы!

Кот, не скрывая удовольствия, выгнул шею, и Геннадий в течение пяти минут щекотал его за ухом.

- Мерси, - сказал наконец кот. - Я совершенно удовлетворен и в знак благодарности дарю вам свою любимую песню, которую довелось слышать только моим истинным друзьям и подругам.

Вспрыгнув на кнехт и взявшись правой передней лапой за леер, кот закрыл глаза и запел чудную песню:

Иные любят гладь да тишь,

Подушки, одеяла

Предпочитаю гребни крыш,

Сырую мглу подвалов.

Мурлан мурлычет день-деньской,

Хозяйке лижет локти,

А я за дымовой трубой

Натачиваю когти.

Но для друзей моя душа -