Том глубоко вздохнул и снова повернул к дому. Он решил, что единственное, что можно сделать, — это попросить Эда или Джеффа позвонить Цинтии и напрямик спросить у нее, знает ли она Притчарда Том мог бы это сделать сам, но он подозревал, что Цинтия, услышав его, тут же повесит трубку или откажется помогать ему в чем бы то ни было. Она ненавидит его больше, чем других.

Едва Том вошел в гостиную, как дважды раздался дверной звонок. Подойдя к двери, он взглянул в дверной глазок и увидел незнакомого мужчину в синей кепке.

— Кто там?

— Express, m'sieur. Pour M'sieur Reepley[18].

Том открыл дверь.

— Да, спасибо.

Посыльный вручил Тому маленький плотный манильский конверт, небрежно козырнул и удалился. Должно быть, он приехал из Фонтенбло или Море, подумал Том, и узнал его адрес в bartabac. Это был загадочный предмет из Гамбурга, от Ривза Мино, чье имя и адрес были указаны в верхнем левом углу конверта. Том обнаружил внутри маленькую белую коробочку, а в ней нечто, похожее на миниатюрную ленту для пишущей машинки, заключенную в прозрачный пластиковый футляр. Там также оказался белый конверт, на котором значилось: «Тому». Том вскрыл его.

"Привет, Том!

Вот этот предмет. Пожалуйста, отправь его через пять дней после получения по адресу: Джорджу Сарди, 307 Темпл-стрит, Пикскилл, штат Нью-Йорк, 10569, но не заказным, и, пожалуйста, укажи на конверте, что это магнитофонная лента или лента для пишущей машинки. Пошли, пожалуйста, авиапочтой.

Всего наилучшего, как всегда,

P.M."

Интересно, что здесь, подумал Том, кладя прозрачный футляр обратно в белую коробочку. Какие-то международные секреты? Финансовые махинации? Данные об обороте средств, полученных от продажи наркотиков? А может быть, какой-нибудь отвратительный частный материал, используемый для шантажа, запись разговора, во время которого его участники были уверены, что они одни? Том был даже рад, что ничего не знает об этой пленке. Ему никогда не платили, да он и не хотел, чтобы платили, и никогда бы не принял плату за услуги или за риск, даже если бы Ривз предложил.

Том решил сначала позвонить Джеффу Константу и попросить его, даже настойчиво потребовать, чтобы он выяснил, каким образом Дэвид Притчард мог узнать имя Цинтии Граднор. И чем сейчас Цинтия занимается — вышла ли она замуж, работает ли в Лондоне? Том решил, что Эду и Джеффу будет совсем нетрудно оказать ему такую услугу, не требующую больших хлопот. Он, Том Рипли, избавил их всех от Томаса Мёрчисона, а теперь над ним и его домом кружит стервятник в облике Дэвида Притчарда.

Том знал, что Элоиза уже вышла из ванной и сейчас находится в своей комнате наверху, но все же предпочел звонить из своей комнаты, заперев предварительно дверь. Он взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Том проверил номер и набрал его, ожидая услышать автоответчик.

Незнакомый мужской голос ответил, что мистер Констант сейчас занят и что можно оставить ему сообщение. Мистер Констант фотографирует, ему позируют.

— Вы не могли бы передать мистеру Константу, что ему звонит Том и хочет поговорить с ним именно сейчас?

Меньше чем через полминуты Джефф взял трубку.

— Джефф, извини, но это очень срочно. Не мог бы ты вместе с Эдом как-нибудь выяснить, каким образом этот Дэвид Притчард разнюхал про Цинтию? Это очень важно. И еще — встречалась ли Цинтия с ним? Притчард — патологический лжец, какого свет не видывал. Я говорил с Эдом позавчера вечером. Он звонил тебе?

— Да, сегодня в девять утра.

— Хорошо. У меня такие новости — вчера утром Притчард фотографировал мой дом с дороги. Как тебе это нравится?

— Фотографировал? Он что, коп?

— Я и пытаюсь это узнать. Мне очень нужно это выяснить. Я уезжаю через несколько дней в отпуск с женой. Надеюсь, ты понимаешь, почему я думаю о безопасности своего дома. Предложи Цинтии выпить где-нибудь или пригласи на ланч и вытяни из нее все, что нам надо.

— Это будет не...

— Да, это будет нелегко, — подтвердил Том, — но стоит попытаться. Речь идет о доброй половине твоего дохода. И дохода Эда тоже. — Том не хотел говорить по телефону, что это может также предотвратить расплату за их мошенничество и за совершенное им самим убийство.

— Я постараюсь, — сказал Джефф.

— И еще о Притчарде: американец, лет тридцати пяти, темные прямые волосы, рост примерно шесть футов, плотного телосложения, носит очки в черной оправе, волосы на лбу редеют, залысины.

— Я запомнил.

— Может, лучше бы Эду этим заняться... — Если выбирать из них двоих, Том и не знал, кто лучше. — Я знаю, с Цинтией нелегко, — продолжал он более спокойно, — но Притчард знает о Мёрчисоне, по крайней мере, он упоминал его имя.

— Я понимаю, — ответил Джефф.

— Ладно. — Том вдруг почувствовал утомление. — Ладно, Джефф, вы с Эдом займитесь этим и держите меня в курсе. Я буду здесь до утра пятницы.

Они закончили разговор.

Том уделил полчаса игре на клавесине и занимался с необычной для него сосредоточенностью. Как правило, он добивался наибольшего успеха за короткое время: за двадцать минут, полчаса он достигал большего прогресса, если можно так выразиться. Том никогда не стремился к совершенству или даже к достаточно сносному уровню. Ха! Еще чего! Он не играл и никогда не собирался играть для других. И какое значение имеет его средний уровень, если он играет для себя! Игра на клавесине и еженедельные занятия с похожим на Шуберта Роже Лепти в какой-то степени дисциплинировали Тома, ему это даже нравилось.

До окончания отведенного Томом получаса оставалось две минуты, когда зазвонил телефон. Том взял трубку в холле.

— Алло, мистера Рипли, пожалуйста...

Том тут же узнал голос Джанис Притчард. Элоиза взяла трубку у себя, и Том сказал:

— Все в порядке, дорогая, это меня.

Элоиза повесила трубку.

— Это Джанис Притчард. — Голос звучал напряженно и нервно. — Я хочу извиниться за вчерашнее утро. Моему мужу иногда приходят в голову такие абсурдные, даже дурацкие идеи — ну, например, сфотографировать ваш дом. Я уверена, что вы или ваша жена видели его!

Пока она говорила, Том вспомнил ее лицо: как она явно одобрительно улыбалась и с восхищением глядела на своего мужа, когда они проехали мимо него в машине.

— Кажется, моя жена его заметила, — ответил он. — Ничего страшного, Джанис. Но зачем ему снимки моего дома?

— Да не нужны они ему, — сказала она, повысив голос. — Он просто хочет вывести вас из себя — как и всех остальных.

Том засмеялся, словно от удивления, стараясь подавить в себе желание высказать все, что он думает.

— Он находит это забавным?

— Да Не могу его понять. Я уже говорила ему...

Том прервал ее речь в защиту мужа.

— Можно спросить вас, Джанис, откуда вы или ваш муж узнали номер моего телефона?

— А, это просто. Дэвид спросил у нашего водопроводчика. Он местный и сразу назвал нам номер. Мы вызывали его, потому что у нас что-то случилось с...

Ну конечно, Виктор Жаро, неутомимо опорожняющий баки, пробивающий засоренные трубы. Разве могут быть у такого человека какие-то понятия о частной жизни?

— Понимаю, — сказал Том, разозлившись от того, что с Жаро ничего нельзя поделать, разве что попросить его не давать их телефон никому и ни под каким предлогом. То же самое могло случиться и с людьми, которые занимаются отоплением. Они думают, что весь мир вращается только вокруг их ремесла. — А чем на самом деле занимается ваш муж? — спросил Том, используя подвернувшуюся возможность. — Просто... я не могу поверить, что он действительно изучает маркетинг. Похоже, он знает про маркетинг все! Поэтому я и решил, что он шутит. — Том не собирался рассказывать Джанис, что звонил в ЕИБА.

— О... одну минуточку... да, кажется, я слышу машину. Дэвид вернулся. Мне надо идти, мистер Рипли. До свидания! — Она повесила трубку.

Надо же! Тайком позвонила ему. Том улыбнулся. И под каким предлогом? Извиниться! Было ли это извинение очередным унижением Джанис Притчард? Действительно ли Дэвид подходил к двери?

Том громко рассмеялся. Игры, игры. Тайные игры, открытые игры. Игры, которые казались открытыми, на самом деле были тайными. И, конечно, все тайные игры проходили, как правило, за закрытыми дверьми. А люди, которые считают себя игроками, на самом деле лишь игрушки в чьих-то руках. Естественно.

Он повернулся и взглянул на инструмент, к которому решил уже не возвращаться, затем вышел в сад и направился к ближней клумбе с георгинами. Он срезал перочинным ножом один из своих любимых. Лепестки георгинов напоминали ему наброски Ван Гога, поля под Арлем, мастерски изображенные талантливым художником.

Том вернулся в дом. Он думал о тридцать восьмом опусе Скарлатти, или сонате ре минор, как называл ее мсье Лепти, над которой Том сейчас работал и надеялся разучить. Ему нравилась главная (для него) тема, которая звучала как некое стремление к победе, преодолению трудностей, — и к тому же она была очень красива. Но он не хотел разучивать ее до такой степени, чтобы она стала избитой.

А еще он думал о телефонном звонке, которого ждал от Джеффа и Эда, по поводу Цинтии Граднор. Его угнетала мысль о том, что звонка от них не будет, возможно, в течение суток, даже если Джеффу удастся поговорить с Цинтией.

Когда телефон зазвонил около пяти часов дня, у Тома появилась слабая, очень слабая надежда, что это Джефф, но он ошибся. Аньес Грэ назвала себя и любезно пригласила Тома и Элоизу на аперитив сегодня вечером в семь. «Антуан продлил себе выходной и хочет уехать завтра очень рано, да и вы скоро уезжаете».

— Спасибо, Аньес. Вы не подождете минутку, я переговорю с Элоизой?

Элоиза согласилась, Том вернулся и сообщил об этом Аньес.

Том с Элоизой покинули Бель-Омбр около семи. Дом, недавно снятый Притчардами, находится по той же дороге, но дальше, думал Том, пока вел машину. Что знают Грэ об этих «арендаторах»? Возможно, ничего. Неизбежно разросшиеся деревья — Тому они очень нравились — росли в этом районе между домами, иногда заслоняя огоньки дальних домов и даже заглушая своей листвой любой шум.

Как обычно, Том разговорился с Антуаном, хотя поклялся, что в этот раз не даст втянуть себя в разговор. У него с Антуаном, трудолюбивым архитектором с убеждениями правого толка, было мало общего, тогда как Элоиза и Аньес обладали женским даром бурно начинать разговор, как только встречались, и вести его — с любезным выражением на лице — целый вечер, если нужно.

Однако на этот раз Антуан заговорил о Марокко, вместо того чтобы разглагольствовать о наплыве в Париж нефранцузов, требующих жилья.

— Ах да, отец возил меня туда, когда мне было шесть. Я никогда этого не забуду. Конечно, с тех пор я там бывал еще несколько раз. Это было очаровательно, волшебно. Только подумать, когда-то французы имели протекторат над Марокко, были дни, когда работала почта, телефон, когда улицы...

Том слушал. Антуан почти поэтически возмущался, когда описывал любовь своего отца к Танжеру и Касабланке.

— Конечно, страна — это народ, именно народ, — говорил Антуан. — Марокканцы теперь в буквальном смысле владеют своей страной — и все же, с точки зрения французов, они только испортили дело.

Ах да. Что на это ответить? Только вздохнуть. Том отважился переменить тему.

— Поговорим о другом. — Он взболтнул стакан с джином и тоником, и кусочки льда стукнули о стенки стакана. — Соседи у вас тихие? — Он кивнул в сторону дома Притчардов.

— Тихие? — Антуан оттопырил нижнюю губу. — Раз уж вы спрашиваете, — сказал он со смешком, — так вот, они дважды включали музыку на полную громкость. Поздно, около полуночи. И даже позже! Поп-музыку. — Он был удивлен и раздосадован тем, что кто-то в двенадцать ночи может включать поп-музыку. — Но, к счастью, не надолго. Примерно на полчаса.

Подозрительная продолжительность, подумал Том, и Антуан Грэ как раз такой человек, который может замерить такой феномен по часам.

— И здесь было слышно?

— О да. А ведь от них до нас почти полкилометра! Они действительно громко включили.

Том улыбнулся.

— А еще на что жалуетесь? Они еще не просили у вас попользоваться газонокосилкой?

— Non-n, — проворчал Антуан и сделал глоток кампари.

Том вовсе не собирался рассказывать о том, как Притчард фотографировал Бель-Омбр. Смутная подозрительность Антуана по отношению к Тому усилится, а Том этого ни в коем случае не хотел допустить. Весь городок в конце концов узнал, что полицейские, как французы, так и англичане, приезжали в Бель-Омбр, чтобы поговорить с Томом после исчезновения Мёрчисона. Полиция не наделала шума, не было никаких машин с сиренами, но в маленьком городке все обо всех знают, и Том не мог позволить себе еще что-нибудь подобное. Он предупредил Элоизу по дороге к Грэ, чтобы она не упоминала о том, что видела, как Притчард фотографировал их дом.

В дом вошли мальчик и девочка, вернувшись откуда-то с купанья, улыбающиеся, с мокрыми волосами и босыми ногами, но не шумные: Грэ этого не допустили бы. Эдуард с сестрой поздоровались и отправились на кухню, Аньес последовала за ними.

— У моего друга в Море есть бассейн, — пояснил Антуан. — Очень для нас удобно. У него тоже есть дети. Он подвозит наших до дома Я не возражаю. — Антуан одарил Тома редкой улыбкой, от этого его полное лицо покрылось складками.

— Когда вы вернетесь? — спросила Аньес. Вопрос предназначался Тому и Элоизе. Антуан куда-то вышел.

— Может быть, недели через три. Еще не знаем точно, — ответила Элоиза.

— А вот и я, — возвестил Антуан, спускаясь по винтовой лестнице и неся что-то в обеих руках. — Аньес, cherie, где маленькие стаканы? Вот хорошая карта, Том. Старая, но... ну, вы знаете. — По его тону можно было догадаться, что старая — значит, лучшая.

Это была очень старая автомобильная карта Марокко, сложенная в несколько раз и скрепленная прозрачным скотчем.

— Я буду обращаться с ней как можно осторожнее, — пообещал Том.

— Вам надо взять машину напрокат. Обязательно. И поездить по разным местам.

Затем Антуан обратился к своей гордости, голландскому джину в холодной керамической бутылке.

Том вспомнил, что у Антуана наверху, в студии, есть маленький холодильник.

Антуан налил и раздал всем маленькие стаканы, женщинам в первую очередь.

— О-о-о! — воскликнула Элоиза из вежливости, хотя и не любила джин.

— Ваше здоровье! — сказал он, когда они все подняли бокалы. — Приятного путешествия и удачного возвращения!

Они выпили.

Том должен был признать, голландский джин оказался на удивление мягким, но Антуан вел себя так, будто сам сделал этот напиток, и Том никогда не знал заранее, предложит ли он еще по глотку. Том понял, что Притчарды еще не пытались познакомиться с Грэ, возможно, потому, что не знали, что Рипли дружили с Грэ. А что с этим домом между Грэ и Притчардами? Он пустовал уже много лет, насколько помнилось Тому, может, выставлен на продажу; ну да это не важно, подумал Том.

Том и Элоиза собрались уходить. Они пообещали прислать открытку, и Антуан тут же заявил, что почта в Марокко отвратительная. Том вспомнил о посылке Ривза.

Как только они пришли домой, зазвонил телефон.

— Я жду звонка, дорогая, так что... — Том снял трубку в холле, приготовившись подняться в свою комнату, если это Джефф и разговор станет трудным.

— Дорогой, я хочу йогурта, мне не понравился этот джин, — сказала Элоиза и отправилась на кухню.

— Том, это Эд, — раздался голос Эда Банбери. — Я дозвонился до Цинтии. Мы с Джеффом вдвоем взялись за дело. Я не смог назначить встречу, но узнал кое-что.

— Да?

— Кажется, Цинтия была не так давно на вечеринке для журналистов, это большое сборище, куда может прийти кто угодно — и похоже, что Притчарды тоже там были.

— Одну минуту, Эд. Думаю, мне надо пройти к другому телефону. Не вешай трубку. — Том взбежал наверх, снял в своей комнате трубку и снова побежал вниз, чтобы положить трубку на аппарате в холле. Элоиза, не обращая на него внимания, включила телевизор в гостиной. Но Том не хотел называть имя Цинтии в ее присутствии, иначе она вспомнит, что Цинтия была невестой Бернарда Тафтса, сумасшедшего, как называла его Элоиза. Бернард напугал Элоизу, когда она встретила его здесь, в Бель-Омбр. — Это я, — сказал Том. — Ты говорил с Цинтией?

— По телефону. Сегодня днем. На вечеринке к ней подошел один человек, ее знакомый, и сказал, что какой-то американец спрашивает у него, не знает ли он Тома Рипли. Совершенно неожиданно. Так вот, этот человек...

— Тоже американец?

— Я не знаю. В общем, Цинтия сказала своему другу — этому человеку — посоветовать американцу проследить связь Рипли с Мёрчисоном. Вот так все и всплыло.