Реммик вышел. Дверь за ним закрылась – прекрасная бронза, сверкающая и как будто горячая. Сияние, исходившее из светильника, врезанного в потолок, заливало мраморный пол – словно лунный свет на поверхности моря.

– Другой Талтос. Мужчина.

Множество мыслей сумбурной толпой теснились в голове. На мгновение ему показалось, что слезы вот-вот хлынут из глаз. Но нет. Это гнев подкатил к горлу – гнев на самого себя за собственную слабость. Подумать только! Достаточно было нескольких слов, чтобы сердце его вновь забилось от волнения, чтобы он бросил все и помчался за океан в надежде получить хоть какие-то крохи информации о еще одном Талтосе, мужчине… Уже мертвом…

И Таламаска… Значит, для ордена наступили тяжелые времена? Но разве в этом есть что-либо удивительное? Такой исход был для него неизбежен. И что в данной ситуации следует предпринять? Должен ли он, Эш, допустить, чтобы его втянули в это еще раз? Столетия тому назад он постучался в дверь ордена. Но кто из его членов знает об этом теперь?

Агентов ордена он знал в лицо и по имени только потому, что ради собственной безопасности вынужден был следить за каждым их шагом. В течение многих и многих лет они то и дело появлялись в долине… Кто-то знал или догадывался о чем-то, но в действительности ничто никогда не менялось.

Почему же теперь он чувствовал, что обязан вмешаться и защитить их? Не потому ли, что однажды они приняли его, внимательно выслушали все, что он решил им поведать, и после не посмеялись, а обещали сохранить историю в тайне и просили остаться. И не потому ли, что, как и он сам, орден Таламаска был стар. Стар, как деревья в тех необъятных лесах.

Как давно это было? Задолго до возникновения лондонской Обители. В те времена, когда залы старого палаццо в Риме еще озаряли свечи. Никаких записей. Таково было непременное условие Эша. Страстное желание услышать его повествование вынудило их согласиться… История должна оставаться безличной, анонимной, источником легенд и фактов, разрозненными фрагментами знаний, пришедших из прошлых столетий. Обессиленный, он заснул под их крышей. Ученые Таламаски дали ему приют и утешение. Но в конечном счете все они оказались обычными людьми – возможно, одержимыми интересом к загадочным, сверхъестественным явлениям и тем не менее самыми обыкновенными смертными: учеными, алхимиками, коллекционерами, чей век на этой земле очень недолог. К тому же они явно испытывали перед ним благоговейный страх.

Как бы то ни было, в том, что для них, как выразился Сэмюэль, настали тяжелые времена, нет ничего хорошего: слишком обширными знаниями они обладают, слишком много важных сведений хранится в их архивах. Да, ничего хорошего. Неожиданно мысли Эша по какой-то странной причине переключились на цыгана, и сердцем он устремился в долину. Ему не терпелось поскорее попасть туда и разобраться в том, что касалось Талтоса. Но еще горячее было его желание выяснить все о ведьмах.

Боже правый! Подумать только – ведьмы!

Наконец вернулся Реммик. Через руку у него было перекинуто отороченное мехом пальто.

– Погода холодная, сэр, и оно придется как нельзя кстати. – Он набросил пальто на плечи хозяину. – Вы, кажется, и так уже замерзли.

– Ничего страшного, – ответил Эш. – Не провожай меня, нет нужды спускаться. Для тебя есть поручение. Пошли деньги в Лондон, в отель «Кларидж». Для человека по имени Сэмюэль. Администратор без труда поймет, о ком идет речь. Сэмюэль – карлик и горбун, к тому же у него ярко-рыжие волосы и морщинистое лицо. Ты должен выяснить, в чем этот маленький человечек нуждается, и проследить, чтобы он был обеспечен всем необходимым. Ах да, вместе с ним в отеле живет еще некий… цыган. Не имею представления, что означает это слово.

– Понятно, сэр. Это его прозвище?

– Не знаю, Реммик. – Эш встал и потуже затянул вокруг шеи отороченный мехом воротник. – Я знаком с Сэ-мюэлем очень давно.

Уже в лифте он вдруг осознал абсурдность и неуместность своей последней реплики. В последнее время он наговорил слишком много глупостей. Вчера, например, когда Реммик выразил восхищение мраморной отделкой комнат, он в ответ сказал: «Да, я влюбился в мрамор с первого взгляда, едва только его увидел», – что, безусловно, прозвучало крайне нелепо.

Кабина лифта стремительно скользила вниз. В шахте завывал ветер – этот звук слышался только зимой и очень пугал Реммика, в то время как самому Эшу он нравился или, скорее, забавлял его.

В подземном гараже его ожидала машина, наполнявшая помещение шумом и белесым дымом выхлопных газов. Чемоданы уже уложили в багажник. Рядом стояли ночной пилот Джейкоб, второй пилот, чьего имени Эш не знал, и шофер – бледный молодой человек с соломенными волосами, который всегда дежурил в это время и отличался редкостной молчаливостью.

– Вы непременно хотите отправиться в путь сегодня ночью, сэр? – осведомился Джейкоб.

– А что, погода нелетная?

Удивленно приподняв брови и держась за ручку дверцы, он на минуту замер возле машины, из салона которой струился теплый воздух.

– Нет-нет, сэр, все в порядке, полеты проходят нормально.

– В таком случае мы поднимемся в воздух, Джейкоб. Если у вас имеются какие-либо опасения, можете остаться на земле.

– Куда вы, туда и я, сэр.

– Благодарю вас, Джейкоб. Помнится, однажды вы заверяли меня, что, летая высоко над облаками, вне действия атмосферных потоков, мы находимся в гораздо большей безопасности, чем пассажиры любого коммерческого рейса.

– Да, сэр, я именно так сказал. И разве у вас был повод усомниться в справедливости моих слов?

Эш откинулся на спинку черного кожаного сиденья и, вытянув вперед длинные ноги, положил ступни на противоположное. В таком длинном лимузине это не смог бы сделать ни один человек нормального роста.

Остальные тоже сели в машину. Шофер занял свое место, отделенное стеклом от пассажирского салона. Машина с телохранителями поехала впереди.

Большой лимузин стремительно рванулся с места и помчался вверх по спирали, не снижая скорости даже на поворотах. Ощущение опасности рождало в душе Эша приятное волнение. Вылетев из разверстой пасти ворот гаража, машина мгновенно попала в холодные объятия усиливающейся белой метели. К счастью, нищие, спасаясь от холода, покинули улицы. Надо же, он совсем забыл спросить о нищих. Впрочем, некоторых из них, конечно, впустили в вестибюль его здания и обеспечили горячим питьем и матрасами, чтобы люди могли провести ночь в тепле.

Они пересекли Пятую авеню и на большой скорости направились к реке. Стремительный поток крошечных белых точек безмолвно вихрился и, пролетев меж высоких зданий, словно меж скалистых стен глубокого ущелья, опускался на землю. Ударяясь о темные окна и мокрые тротуары, снежинки мгновенно таяли.

Талтос…

На мгновение радость покинула его мир – радость его достижений и его грез. Перед мысленным взором Эша возникла прелестная молодая женщина в измятом шелковом платье фиолетового цвета – мастерица кукол из Калифорнии. Он увидел ее мертвой, лежащей на кровати в растекающейся луже крови, которая постепенно пропитывала шелк, отчего тот темнел и делался почти черным.

Разумеется, этого больше не случится, как не случалось ничего подобного вот уже много-много лет – он даже не смог бы сказать, сколько именно. Сейчас ему едва ли удастся вспомнить, каково это – держать в своих объятиях мягкое женское тело или ощущать на губах вкус материнского молока.

Но он то и дело вспоминал о кровати, о крови, о женщине, мертвой и холодной, о синеве, появившейся вокруг глаз и постепенно разливавшейся по лицу и под ногтями. Он снова и снова представлял себе эту картину, сознавая, что на память могло прийти великое множество других событий. Боль, которую он при этом испытывал, подавляла желания и порывы, заставляла держаться в установленных рамках.

– Что же все-таки это значит? – прошептал он. – Мужчина… Мертвый…

И все же самое главное, что он наконец-то увидится с Сэмюэлем! Они с Сэмюэлем будут вместе! Одно это могло бы затопить Эша ощущением счастья, если бы он позволил себе поддаться эмоциям. Но он давно научился быть хозяином положения и управлять чувствами.

Он не видел Сэмюэля уже пять лет… Или даже больше? Надо подумать. Конечно, они разговаривали по телефону – по мере усовершенствования связи и телефонных аппаратов беседы происходили все чаще, – но ни разу за это время не встречались.

В те дни белых прядей в волосах Эша было совсем мало. Боже, неужели седина так быстро распространяется? Сэмюэль, конечно же, заметил светлые проблески и не преминул обратить на них внимание друга. «Они исчезнут», – сказал тогда Эш.

На один миг поднялась завеса – могучий оградительный щит, так часто спасавший его от невыносимой боли.

Он увидел долину, над которой расстилался дым, услышал ужасающий звон и лязг мечей, заметил фигуры, ринувшиеся в направлении леса. Невероятно, что такое могло случиться!

Появилось новое оружие, изменились обстоятельства и правила. Но во всех других отношениях резня осталась резней. Он прожил на этом континенте уже семьдесят пять лет, периодически уезжая куда-то и каждый раз в силу разных причин возвращаясь не больше чем через месяц-два. Одной из таких причин, причем немаловажной, было нежелание видеть страдания и гибель людей, пожарища, разрушения и другие ужасы, порождаемые войнами.

Память о долине не оставляла Эша. Его преследовали воспоминания о зеленеющих лугах, о полевых цветах – о сотнях сотен крошечных синих полевых цветочков. Он плыл в маленьком деревянном суденышке вдоль реки, по берегам которой на высоких укреплениях стояли солдаты. Ах, что эти твари проделывали: громоздили один на другой огромные камни, чтобы возвести грандиозные неприступные сооружения! А каковы были его собственные творения? Сотни людей перетаскивали через всю долину гигантские валуны – сарсены – и укладывали их в кольцо.

Он вновь увидел пещеру – так, словно перед ним внезапно растасовали дюжину четких фотографий: вот он, то и дело оскальзываясь и чуть не падая, бежит по скале, а вот там стоит Сэмюэль. «Давай уйдем поскорее, Эш, – просит он. – Зачем ты сюда забрался? Разве есть здесь хоть что-нибудь, на что стоит поглядеть и чему поучиться?»

Он видел Талтоса с белыми волосами.

«Мудрые люди, достойные люди, знающие люди» – так их называли. О них не говорили «старые». В прежние времена, когда источники на островах были теплыми, а плоды в изобилии падали с фруктовых деревьев, это слово вообще не употребляли. Даже в долине они никогда не произносили слово «старый», хотя всякий знал, что там обитали долгожители. Эти люди с белыми волосами знали древнейшие сказания…

«Отправляйся туда и послушай очередную историю».

На острове можно было подойти к любому седовласому человеку – но выбор необходимо было сделать самому, ибо долгожители не могли решить, кому отдать предпочтение, – а потом усесться поудобнее рядом с избранным и послушать песню, рассказ или стихи, повествующие о далеких временах, оставшихся в памяти только таких же, как он. Была там одна беловолосая женщина, обладавшая высоким и нежным голосом. Она всегда пела, устремив взгляд на море. Эш любил слушать ее.

«Сколько еще пройдет времени? – думал он. – Сколько десятилетий минует, прежде чем и мои волосы станут совершенно белыми?»

Впрочем, насколько ему известно, это может произойти, и очень скоро. Время в данном случае ничего не значит. А беловолосых женщин было так мало потому, что из-за родов они увядали и умирали совсем молодыми. Никто не упоминал об этом, но все знали.

Седовласые мужчины были энергичными, решительными, влюбчивыми, ненасытными и всегда с удовольствием предсказывали будущее. А беловолосая женщина отличалась хрупким сложением и причиной тому послужило рождение детей.

Ужасно вспоминать об этом столь ясно и отчетливо, словно все происходило только вчера. А что, если существовал еще какой-то магический секрет, связанный с белыми волосами? Возможно, именно он заставлял Эша помнить все с самого начала? Нет, дело не в тайне, а в том, что на протяжении многих лет, даже приблизительно не предполагая, какой срок на земле ему отпущен, Эш воображал, что встретит смерть с распростертыми объятиями, но с некоторых пор подобные мысли покинули его навсегда.

Лимузин пересек реку и устремился к аэропорту. Большая, мощная машина уверенно мчалась по скользкому асфальту и стойко противостояла порывам пронзительного ветра.

Воспоминания продолжали беспорядочно тесниться в голове. Он был стар, когда всадники заполонили долину. Он был стар, когда римляне стояли на укреплениях стены Антонина.[3] Он был стар, когда из двери кельи святого Колумбы[4] смотрел на высокие скалы Айоны.[5]

Войны… Почему они никогда не стираются из его памяти? Почему воспоминания о них, по-прежнему яркие и четкие, вечно соседствуют с милыми сердцу воспоминаниями о тех, кого он любил, о праздниках и танцах в долине, о чудесной музыке? Всадники скачут по пастбищам, темная масса распространяется на глазах, словно чернила растекаются по мирному пейзажу, запечатленному на полотне, а чуть позже слышится грозный рев и становится отчетливо виден пар, нескончаемыми облаками поднимающийся над крупами лошадей.

Эш вздрогнул и очнулся от грез.

Звонил маленький телефон.

Быстро схватив трубку, он резким движением снял ее с черного крючка.

– Мистер Эш?

– Да, Реммик.

– Я решил, что вам будет приятно услышать новости. Служащие «Клариджа» хорошо знают вашего друга Сэмюэля. Для него подготовили номер на втором этаже, угловой, с камином, который он всегда занимает. Они ожидают вас. Кстати, мистер Эш, они не знают его фамилии. Кажется, он ею не пользуется.

– Благодарю, Реммик. Помолись за меня. Погода неустойчивая и, как мне кажется, сулит намбольшие неприятности.

Прежде чем Реммик успел открыть рот, чтобы в который раз повторить свои обычные предостережения, Эш повесил трубку. «Не следовало говорить такие вещи», – подумал он.

Поистине удивительно, что Сэмюэля знают в «Кларидже»! Неужели там уже свыклись с его внешним видом? В последний раз, когда они встречались, рыжие волосы Сэмюэля беспорядочно висели спутанными прядями, а усеянное пигментными пятнами лицо было настолько изрезано глубокими морщинами, что глаза практически скрывались в их складках и лишь изредка вспыхивали подобно осколкам янтаря, отражая внешний свет. В те дни Сэмюэль, одетый в какие-то лохмотья, с заткнутым за пояс пистолетом, походил на самого настоящего разбойника, и окружающие в панике шарахались от него.

– Я не могу здесь оставаться, – жаловался Сэмюэль. – Все боятся меня. Ты только погляди на них! Нынешние люди еще более трусливы, чем те, что жили в прежние времена.

И что же? В «Кларидже» перестали его бояться? Или теперь костюмы для него шьют на Сэвил-роу,[6] а грязные ботинки не изношены до дыр? А быть может, он отказался от привычки повсюду таскать с собой пистолет?

Машина остановилась, и Эшу пришлось сделать немалое усилие, чтобы открыть дверь. Шофер бросился на помощь, но ветер буквально сбивал его с ног.

Стремительно летящие к земле белые хлопья были потрясающе чистыми и красивыми. Эш вышел из машины, разминая затекшие ноги, и поднял ладонь к лицу, чтобы защитить глаза от влажных снежинок.

– На самом деле все не так уж плохо, сэр, – сказал Джейкоб. – Мы сможем выбраться отсюда примерно через час. А вам, сэр, позвольте заметить, лучше без промедления подняться на борт.

– Да. Благодарю вас, Джейкоб. – Эш остановился. Темное пальто мгновенно превратилось в белое. Чувствуя, как снег тает на волосах, Эш полез в карман и нащупал там игрушку маленькую лошадку-качалку.

– Это для вашего сына, Джейкоб, – сказал он. – Я ему обещал.

– Мистер Эш, как вы можете помнить о подобных вещах в такую ночь?

– Вздор, Джейкоб. Уверен, ваш сынишка не забыл о моем обещании.

Сама по себе игрушка ровным счетом ничего не стоила – так, мелкая поделка из дерева. Ему хотелось сейчас подарить что-нибудь бесконечно более интересное и ценное. Надо записать для памяти: «Хороший подарок для сына Джейкоба».

Эш быстро шел широким шагом, и водитель никак не мог приноровиться, чтобы идти с ним в ногу. Впрочем, какая разница – хозяин так высок, что зонт над ним держать невозможно. Это был не более чем жест уважения: сопровождать его, держа наготове зонт. Надо сказать, что желания им воспользоваться у Эша до сих пор не возникало.

Он поднялся на борт и вошел в небольшой теплый и уютный салон реактивного самолета, летать на котором всегда боялся.

– У меня есть записи вашей любимой музыки, мистер Эш.

Он знал эту молодую женщину. Как же ее зовут? Одна из лучших ночных секретарей, она сопровождала его в последнем путешествии в Бразилию и действительно стоила того, чтобы запомнить ее имя. Как неловко! Оно должно бы вертеться у него на языке…

– Иви, если не ошибаюсь? – слегка наморщив лоб, спросил он с улыбкой, словно заранее извиняясь за ошибку.

– Нет, сэр, Лесли, – мгновенно прощая его, отозвалась женщина.

Будь она куклой, то непременно сделанной из бисквита, с чуть подкрашенными нежно-розовыми щечками и губками и с маленькими, но темными, глубоко посаженными глазами.

Застенчиво глядя на Эша, Лесли застыла в ожидании.

Как только он занял специально для него изготовленное громадное кожаное кресло, она вложила ему в руку отпечатанную программу. Бетховен, Брамс, Шостакович… Любимые композиторы. Был там и недавно заказанный им Реквием Верди. Нет, он не станет слушать эту музыку сейчас. Стоит погрузиться в мрачные аккорды и печальные голоса – воспоминания пропадут.

Стараясь не обращать внимания на зимний пейзаж за стеклом иллюминатора, Эш оперся зонтиком о подголовник кресла и мысленно приказал себе спать, хотя отлично понимал, что заснуть не сможет, а будет снова и снова вспоминать Сэмюэля и размышлять над тем, что от него услышал, до тех пор пока они не встретятся вновь. Он явственно ощутит запах, витавший в Обители Таламаски; перед его внутренним взором возникнут лица ученых, всем своим обликом больше похожих на монахов, и рука человека, сжимающая в пальцах птичье перо и старательно выводящая им крупные буквы с затейливыми завитками: «Аноним. Легенды затерянной земли. О Стонхендже».

– Предпочитаете полную тишину, сэр? – спросила Лесли.

– Нет. Пожалуй, Шостакович… Пятая симфония. Она заставляет меня плакать, но пусть это вас не беспокоит. Знаете ли, я голоден и, пожалуй, не отказался бы от сыра и молока.

– Да, сэр, мы все подготовили…

Лесли принялась перечислять разнообразные сорта сыра, которые специально для него заказывали во Франции, Италии и бог знает где еще.

Он молча кивал, соглашаясь, ожидая, когда из динамиков электронной акустической системы хлынет музыка – божественно пронзительная, всепоглощающая, она вытеснит из головы все мысли о снеге снаружи, о том, что вскоре самолет окажется над громадным океаном, о том, что впереди ждут берега Англии, зеленая долина, Доннелейт…

И глубокая печаль…

Глава 2

В первые дни Роуан ни с кем не разговаривала и большую часть времени проводила на воздухе, под дубом, сидя на белом плетеном стуле и положив ноги на подушку, а иногда просто поудобнее расположившись на траве. Она смотрела куда-то вверх, словно провожая взглядом вереницу облаков, хотя на самом деле небо было ясным и лишь изредка в необъятной голубизне то тут, то там возникали маленькие белые барашки.

Время от времени она переводила взгляд на стену, или на цветы, или на тисы, но ни разу не опустила его вниз, на землю.

Возможно, она забыла о двойной могиле, находившейся прямо под ногами и практически скрытой густой травой, которая по весне буйно разрасталась в Луизиане благодаря обилию дождей и солнца.

По словам Майкла, аппетит у Роуан восстановился не полностью. Пока ей удавалось осилить приблизительно от четверти до половины порции, однако голодной она не выглядела, хотя бледность все еще заливала щеки, а руки по-прежнему дрожали.

Ее навещали все члены семьи. Родственники приходили группами, по нескольку человек, и останавливались в отдалении, у края лужайки, словно опасаясь приблизиться и каким-то образом причинить Роуан боль. Они произносили слова приветствия, справлялись о ее здоровье, уверяли, что выглядит она прекрасно (и в этом не грешили против истины)… По прошествии некоторого времени, так и не дождавшись ответа, посетители удалялись.

Мона внимательно наблюдала за происходящим.

Майкл говорил, что ночами Роуан спала так, будто весь день тяжко трудилась и совершенно лишилась сил. Его пугало, что ванну она принимала только в одиночестве, предварительно заперев дверь, а если он пытался остаться с рядом с женой внутри, просто садилась на стул и безучастно смотрела в сторону. Ему ничего не оставалось делать, кроме как уйти. Только после этого Роуан вставала, и Майкл слышал за спиной щелчок замка.

Если кто-либо заговаривал с Роуан, она прислушивалась – по крайней мере, в первые минуты. А когда Майкл просил ее сказать хоть что-нибудь, нежно пожимала ему руку, словно утешая или призывая проявить терпение. В общем, зрелище было довольно-таки печальным…

Майкл оставался единственным, кого она признавала и кого позволяла себе касаться, хотя этот скромный жест неизменно совершался все с тем же отстраненным выражением лица. В глубине ее серых глаз не мелькало даже слабого отблеска эмоций.

Волосы Роуан вновь стали густыми и даже слегка выгорели от долгого пребывания на солнце. Пока она находилась в коме, они приобрели цвет мокрого дерева – такой, какой обычно приобретают сплавляемые по реке бревна. Их можно во множестве увидеть на илистых берегах. Теперь волосы казались живыми, хотя, если Моне не изменяет память, их в принципе не принято считать таковыми: когда вы их расчесываете, завиваете или покрываете каким-либо средством, волосы уже мертвы.

Каждое утро, проснувшись, Роуан медленно спускалась по лестнице. Левой рукой она держалась за перила, а правой опиралась на палку. Казалось, ее вовсе не заботит, помогает ей при этом Майкл или нет. А если ее брала за руку Мона, Роуан словно вообще этого не замечала.