Тут только он, пристальнее вглядевшись, заметил на её шее поперечные морщины, которые искусно скрывало зеленоватое ископаемое ожерелье. Лицо её было свежо и молодо, но выдавали руки — сухонькие, жёлтые, в той обильной микроскопической сети морщинок, которую упорное смазывание кремами, кажется, только усугубляет. И когда он это увидел, в нём что-то дрогнуло. Стеклянная стенка вдруг стала мягкой.

— Ты красива, — упорно сказал он. — И не лги, одна ты не потому.

— Я по идейным соображениям, — сказала она, смеясь.

— О! Это уже что-то!

— Да, по идейным… Слушай, ты не женщина, вам это трудно понять. Но знаешь ли, что сотворила эта статистика, когда её объявили, эти самые песенки?… А мужчины моментально приняли это к сведению, женщины тоже. Мы перепугались, а вы, особенно молодёжь, вы стали такими самоуверенными! Куда же: «Мы дефицитные мужчины, мы ценность!» Жена говорит мужу: «Я от тебя уйду». Он отвечает: «Уходи, десять других найду». А как сейчас ведут себя парни? Они хамят, грубят, издеваются, девчонки терпят, хихикают, словно так и надо: ведь это к ним снисходят, одаряют вниманием!

— Допустим, девчонки ныне сами… такие хамоватые.

— Это защита! От страха и борьбы за жизнь, а иначе ведь с вами пропадёшь! Так и вылетишь в десятые.

— Гм…

— Они только не знают, что и в девятке остаться не великое счастье. Современный этот самоуверенный нахал, превратившийся в мужа…

— А, в этом и причина, что ты решила быть одна?

— Что ты, конечно, нет.

— Не понимаю.

— Я нарочно завела этот разговор, чтоб ты перестал проникать мне в душу: стеклянные стенки, видишь ли, и прочее… Извини ещё раз.

— Всё в порядке. Я думаю, это была последняя война, когда так выбили мужчин. В новой войне мы уже будем гибнуть одинаково: мужчины, женщины, дети, так что всё выровняется.

— Ты так безнадежно говоришь, словно война завтра…

— О, я ничего не знаю!… Была у нас читательская встреча в цехе. Я пошла посмотреть плавку — красиво. Стою, думаю: вот, как вы пишете, из этого металла будут тракторы и комбайны. И ракеты. Может, я стою над этим ручьём, а это льётся как раз та самая ракета, и я смотрю на свою смерть, Вот так, тут, возле домны начиналась.

— Наши с тобой смерти плавятся скорее всего где-нибудь в Руре, — заметил Павел. — Но ты не бойся: у нас есть чем защититься от их ракет!

— Слушай! — вдруг, склонившись к его уху, быстро спросила она. — Я точно ещё не старая? Скажи только правду! Очень прошу тебя! Я пригляделась, сама себя уже не вижу. Ты вот… свежим взглядом… Я старею?

— Господь с тобой…

— Только не лги! Пашка!

— Женька! Всё хорошо, — улыбаясь, искренне сказал Павел. — Я, знаешь, как тебя увидел, просто был… ну, повержен. Да.

— Спасибо. Ты сам не знаешь, как меня утешаешь!… О боже мой, столько в этой жизни чудовищного: болезни, заботы, холод, старость, смерть, — а они ещё — эти ракеты, бомбы, ракеты, бомбы!… И чем же это мы, люди, занимаемся, вот ответь ты мне, писатель? Ты оптимист или пессимист?

— Помесь, — сказал Павел. — Сложный оптимист, по Ромену Роллану: сквозь тернии к радости, с окровавленными ногами, но обязательно к радости. Насколько я помню, Ромен Роллан был твой любимый писатель.

— Был… Забавно, на госэкзамене в пединституте он мне достался…

— Почему ты не стала преподавать?

— Я два года преподавала.

— Ну и что?

— Не умею. Вернее, не то. Школа требует долбёжки. Я этого не смогла.

— Долбёжки не надо.

— Ну, это идеально, так все и говорят, но когда доходит до дел… Вероятно, я была неопытная, поддалась панике. В общем, ушла в библиотеку — тут в сто раз спокойнее.

— Опять спокойнее?

— Ладно. Давай о другом.

— Где ты живёшь?

— Литейная, семь, квартира семь. Счастливые цифры.

— Я не о том. Это отдельная квартира?

— Нет, коммунальная. У меня комната. Любопытные соседки.

— Не очень приятно.

— Я привыкла, не обращаю внимания.

Он представил себе на миг её жизнь: приходит с работы, готовит что-нибудь на общей кухне, потом закрывается в комнате, лежит, читает книги. Иногда приходят знакомые, мужчины; соседки подслеживают и злословят.

— А твои актёрские способности? Забросила?

— Ага.

— В самодеятельности не пытаешься?

— Да ну!… Расстраиваться?

— Тогда я не понимаю, чем ты живёшь…

— Чем живут многие. Надеждами. Инерцией.

— Ну, братцы, едва вырвался! — раздалось над столом.

Рябинин пришёл прямо в колпаке, в замызганном фартуке, с закатанными рукавами на мощных, поросших рыжими волосами ручищах.

— Что ж, давай обнимемся?… Рад тебя видеть, босяк, без верёвки на шее! Значит, первое: ты обязательно должен прийти ко мне. И уж там-то я тебя накормлю!

— Не этим, ты хочешь сказать? — иронически спросил Павел, отодвигая свою тарелку.

Рябинин засмеялся охотно.

— Вот там, дома, поймёшь, что значит настоящий повар.

— А ты по крайней мере откровенный, чёрт! — сказал Павел.

Рябинин радостно улыбался.

— Эх, братцы, братцы, а помните наши встречи? Велосипеды! Музыку как слушали, спорили до ночи? Пашка, ты приходи, угощу тебя джазом. Теперь у меня стереофоническая радиола, два магнитофона, семьдесят кассет, я тебе такие джазы выдам, Каких ты и у себя в Москве не слышал. Женя, скажи?

— Правда, это так, — сказала Женя, не глядя ни на кого.

— Приходи завтра!

— Не знаю, как у меня сложится. Но буду ещё несколько дней.

— Прекрасно! Договорились в принципе. Дураки, не могли подождать, задняя комната уже свободна.

— Вот наконец спрошу специалиста, — сказал Павел. — Меня мучает давно один пустячный кулинарный вопрос. Чепуха, но никак не могу понять.

— Давай хоть сто вопросов!

— Почему в столовых такие котлеты?

— То есть… а как ты хотел?

— Подожди, я объясню! Приезжаешь в Улан-Удэ или в какой-нибудь посёлок, которого на карте нет, заходишь в столовую. Привет! Котлеты точно такие, цвет, вкус, подливка, как где-нибудь на Таганке в Москве. Ну, прямо, как домой попал!

— Технология общая.

— Это что, у вас в учебниках такая технология, что ли: чтоб брать продукт — и переводить? Нет, чёрт возьми, это же надо учиться, это же надо специально стараться, чтоб из хороших продуктов сделать такую дрянь! В чём ваш профессиональный секрет, скажи?

— У нас калькуляция, раскладка, — сказал Рябинин, добродушно улыбаясь. — Общий стандарт, точно всё отмерено, не беспокойся, без воровства.

— Ладно, калькуляции, раскладки, стандарты… Тогда скажи мне: как вы изловчаетесь гробить просто картошку?

— А ты что, фельетон будешь писать? Напиши!

— Нет, — сказал Павел, смеясь, — это я для себя хочу уяснить.

— Ах, чудак, чудак! — сказал Рябинин. — Приходи ко мне домой, я покажу тебе своё умение.

— Да я прочёл вашу стенгазету, видишь ли…

— Это я писал, — гордо сказал Рябинин.

— Ты?!

— Я! — Рябинин весело смеялся, этакий довольный, жирный, благодушный, почёсывая волосатые руки. — Конечно, не всё сам, с «Блокнота агитатора» содрал… А что ж ты думал: только вы одни строчите? Ну, ладно, так договорились, я тебя жду.

Он вскочил и убежал, потому что его давно уже звали из-за стойки; помахал рукой, улыбающийся, довольный, трясущий пузом.

— Ты что, в самом деле к нему пойдёшь? — спросила Женя.

— Всё очень странно… Вы все.

— Рябинин — явление, пойди, посмотри, как он живёт! Это, может, и серьёзнее домны… Строить домны до неба мы, в общем-то, умеем… Я тебе книгу правильно выбрала? Доволен?

— Да, да, хорошая, — рассеянно сказал Павел. — Я даже срисовал…

— Покажи.

Он достал записную книжку. Косо-криво — схема, упрощённая.

— А это что рядом? Домик для сравнения?

— Да, — сказал Павел, чувствуя себя как чертёжник несколько смущённо, — а этот прямоугольник слева — тридцатиэтажный дом.

Глава 5

Так валит толпа с футбольного матча в Лужниках. Все шли только к заводу, ни одна душа навстречу. Ледяной воздух, казалось, вибрировал от сплошного шороха и скрипа ног по снегу. Площадь перед входом была беспорядочно забита маленькими пузатыми автобусами, которые, сигналя, рассекали толпу, высаживали кучки приехавших из города и окрестных посёлков, вливающиеся в общий поток.

Автобусы только высаживали, трамвай только высаживал, ворота только ненасытно проглатывали.

Вокруг была мгла, туман опустился с ночи, скрывая горизонты, начисто скрыв завод, и даже крыша управления терялась в тумане.

Только из-за ворот, из мглы долетал приглушённый грохот, гул и свист — картина фантастическая, поскольку глаз видел только море людей, куда-то идущих из мглы во мглу.

В дороге Павел промёрз, у него забило дыхание тяжёлым холодным воздухом, а может, и от этой, такой невероятной картины, — ничего подобного он не видел прежде, он подумал, что, окажись на его месте гениальный режиссёр, как Эйзенштейн, Антониони, он бы это снял…

Был предпусковой день, 25 января. Накануне Павел уехал с таким пузатым автобусом: ему сказали, что это удобно, он вскочил, а потом в городе не знал, куда себя девать, досадуя и не понимая, зачем уехал, слонялся в одиночестве, осмотрел здешние новые «Черёмушки», театр, цирк.

Зато утром Павел уже знал, где ловить рабочий автобус, втиснулся, быстро доехал, хотя всю дорогу пришлось стоять, согнувшись, зато было весело, все шутили, парни прижимали девчонок, а старики толковали о расценках.

Павел сразу не пошёл в ворота, а, выбравшись из толпы, вбежал по лестнице управления, подёргал запертую дверь поста содействия стройке, подумал, что это даже к лучшему, что там никого нет, и направился наверх.

Он вошёл в партком в тот момент, когда там кипел великий спор.

За столом стоял пожилой, худой и длинный, как жердь, человек с узким длинноносым лицом, пронзительно взглядывающими зелёными глазами, но, пожалуй, главной и забавной его особенностью была растительность на голове. Он сильно облысел, макушка так и блестела гладким полушарием, но вокруг неё волосы продолжали расти и держаться крепко, густыми кустами, и над центром лба упрямо сохранился спутанный, сильно прореженный клок, этакий наглый, бессовестный остаток прежней роскоши, неизвестно, что с ним делать: сбривать смешно, стричь нечего, а ходить с такой пародией на кок — тоже не фонтан.

Автоматически приглаживая рукою кок, парторг увлечённо и страстно спорил по телефону. Вокруг стояли люди и тоже спорили между собой, разделившись на двойки и тройки.

Двое махнули рукой и ушли, яростно хлопнув дверью, но тут же поспешно вернулись, крича новые аргументы, которые, видимо, пришли им в голову там, за дверью.

Тема дискуссии была: свалились сметы, которые неизвестно какой головотяп составлял, неведомо где и кто утверждал, в которых перепутаны божий дар с яичницей, которые надо немедленно пересоставлять, так как они режут без ножа под корень, и это не укладывается в голове, не лезет ни в какие ворота и что в механическом цехе четвёртый раз срываются политзанятия.