– Эвон и наши, Иване! – Привстав в стременах, один из воинов показал плетью на тракт.

И в самом деле, там как раз появились возы, конники, люди. На постоялый двор не свернули, ехали мимо, да и зачем? Во-первых, дьяк торопился поскорее прибыть в Тихвин, а во-вторых, в это голодное время купцы не очень-то доверяли постоялым дворам. Вполне свободно их могли там убить и ограбить, и чем ближе к центру России, тем вероятнее. Даже по московским улицам с наступлением темноты шастали многолюдные разбойничьи шайки, да и в светлое время невозможно было выйти без кистеня или охраны. Исстрадался народ, потеряв всякое людское достоинство пред лицом великого голодного мора. Матери поедали своих детей, а их отцы, сбившись в стаи, охотились на одиноких путников, словно на боровую дичь. Господь отвернул свой светлый лик от несчастной страны, и казалось, не было ему никакого дела до страданий и бедствий народа. И это все неспроста. Царь-то – не настоящий, не природный государь, помазанник Божий, а людьми да боярами избранный! Страшный голодомор охватил центральные районы страны, а вот здесь, на северных окраинах, он все же чувствовался не с такой силой – слишком уж малолюден северный лесной край, изобилен дичью и рыбой.

Дьяк спешил, спешили и купцы, да и что им было за дело до какого-то мелкого погоста? Не останавливаясь, возы проехали мимо, конники догнали их уже у реки, что блестела за кустами слева от тракта. Возчики погоняли коней – видать, хотели поспеть до темноты к броду. Тому самому, у слияния Капши-реки с Пашою, где к переодетому девицей Митьке нагло приставал московский торговый гость. Да-а, ничего не скажешь, «веселенькое» было дело, от таких бы всю жизнь подале держаться.

Митрия, Василиску и Прошку Иванко-приказчик быстро уговорил ехать с ними до Новгорода. Дескать, чего тут в здешних лесах промышлять? Разве что мести хозяина постоялого двора, татя лесного.

– Ну, сами поймите, он ведь вас найдет и убьет, – искоса посматривая на Василиску, убеждал Иван. – И – смею заверить – весьма даже быстро. Где вы тут от него спрячетесь? Всю жизнь по лесам таиться не будете, скучновато, да и навыка охотничьего у вас нет. Тетки-дядьки ваши, что на починке, давно сгинули, о чем – если слышали – говорил мне один из плененных татей, красноухий Онуфрий. Он же поведал и о мстительности хозяина.

– Ну, а в Новгороде мы кому нужны? – потупив глаза, спросила Василиска.

– Мне! – тут же отозвался приказчик. – И, честно сказать, не так в Новгороде, как в Тихвине. Вернее, поначалу в Тихвине, а потом, может быть, в Новгороде… А может и не быть, если в Тихвине дело сладим…

Прошка фыркнул:

– Загадками говоришь, паря!

– Но в Тихвине точно понадобитесь. Пошто сникли? – Иван хитровато прищурился и, осмотревшись вокруг, понизил голос: – После поговорим. Ну же, решайтесь! А все ваши возможные трудности я возьму на себя. Ежели беглые, так вот они вы, вернулись, на меня за оброк работать будете – Успенской обители архимандрит моему хозяину-купцу благоволит, так что уладим все в лучшем виде, даже не сомневайтесь.

– Архимандрит-то благоволит, а Введенская игуменья? – не выдержал Митька.

– Инокиня Дарья? – Иван усмехнулся. – Имеется у меня к ней письмецо… Да все уладим, не переживайте.

И ведь уговорил, черт сивый! А и то – как в здешних местах после всего случившегося оставаться? Если только себе на погибель, да ведь отчего-то не очень гибнуть хотелось вот так вот, ни за что, ни про что в самом расцвете лет.

Примкнувшие к торговому каравану беглецы, с разрешения дьяка, когда уставали, ехали на возах – уж устраивались, как могли, хоть и маловато было свободного места, что и понятно: многие товары везли в Тихвин торговые гости – соль из северных соляных варниц, копченую и вяленую рыбу, лосиные кожи, меха, рыбий зуб, купленное у аглицких немцев сукно, серебро, олово.

Вообще, сильно на то походило, что главным в караване был, как ни странно, дьяк – вовсе человек не торговый. Митька сразу заметил, что к нему обращались по всякому поводу, ну, и что касается кратких остановок на отдых – все решал он. Казалось, с чего бы? Митрий присматривался, мотал на ус и вскорости понял с чего. Вообще-то догадаться было не трудно: вся охрана – солидный, вооруженный пищалями и саблями отрядец – как раз и принадлежал дьяку, а вовсе не торговым гостям. Видать, при посещении приказным Архангельска и Холмогор местные купцы смекнули, что можно послать караван до Тихвина, и еще дальше – в Новгород, да быстренько насобирали возы и людишек. Вот только как те собирались возвращаться обратно? На свой страх и риск? Ну-ну… И все же интересно.

Вопрос этот Митька, словно бы невзначай, задал Ивану, ехавшему рядом на коне. Тот сразу же ухмыльнулся:

– Ага, на свой страх и риск, как же! В июне месяце к Архангельскому городку из самой Москвы ба-альшой караванец пойдет! За рыбой, да за дичиной, да за всем прочим. Давно уж собирались в дальние северные края московские торговые гости.

– Московские гости? – изумился Митрий. – А они уже туда не прошли часом?

Тут пришел черед удивляться приказчику:

– Как так?

– А так. – Отрок улыбнулся, немножко радуясь, что озадачил своего спасителя. А не корчи из себя всезнайку, поскромней будь! – Мы-то ведь все, – пояснил, – я, сестрица моя, Прошка, как раз с московскими гостями на Шугозерье и ехали.

– Так… – задумчиво скривился Иванко. – Вот что, Дмитрий, ты мне, как на ночлег станем, все хорошенько расскажешь, лады?

– Лады, расскажу, – Митрий пожал плечами. – Не особо много там и рассказывать-то.

Когда возы подъехали к броду, уже смеркалось. Небо по-прежнему оставалось светлым, но на лесную дорогу опустилась глухая полутьма. Бледно-белый месяц зацепился рогами за вершины сосен, рядом с ним высыпали такие же белые звезды. На небольшой полянке возы составили в круг; стреножив, лошадей пустили пастись, развели костры, выставили караулы. От кого, спрашивается? Нешто нападут на такой обоз мелкие разбойничьи шайки? Самим же дороже и выйдет! Митрий вспомнил, как лихо оборонялись от татей московиты. Вот и здесь будет все точно так же, ежели вдруг нападут. Но пока, похоже, никто нападать не собирался.

Митькин рассказ о московских обозниках Иванко выслушал в мрачной задумчивости. Потом кое-что уточнил: что за товары были в возах и как выглядел купец. Про купца Митрий обсказал: толстый такой, немолодой уже, бородища лопатой и как боярин одет; а вот насчет товаров замялся – не видал он товаров, все возы рогожками затянуты и под охраной были.

– И большая охрана? – тут же переспросил приказчик.

– Большая, добрая, такая, как и здесь. Даже пищали и те были. Правда, не очень дорогие, с фитильными замками.

– А ты, я вижу, в огненном бое разбираешься?

– Не то чтобы разбираюсь, а уж это-то вижу.

– А что еще видишь? Смотрю, у тебя книжица… Разрешишь взглянуть?

Митька усмехнулся, протягивая приказчику обгорелого Рабле, коего с вечера таскал с собою, пока Прошка зашивал свой прохудившийся заплечный мешок.

Иван взял в руки книгу, пролистнул…

– Ого! – воскликнул он с нешуточным удивлением. – Латиница. Чья речь?

– Французских немцев.

– И ты… ты ее понимаешь?

Митрий скривился, словно от зубной боли:

– Не, просто так таскаю! Конечно, понимаю. Правда, не все.

– Откуда у тебя эта книга?

– Так… Купец один подарил.

Отрок не стал вдаваться в подробности, слишком уж навязчивым показалось ему поведение приказчика, прилип, можно сказать, как репей.

– Ты волком-то не смотри, вьюнош. – Ушлый Иван сразу заметил сменившееся настроение собеседника. – Я ж не просто так спрашиваю, а для твоего же блага. На службу-то ко мне пойдешь?

Митька хмыкнул:

– А куда теперь деться?

– Верно мыслишь! – хохотнул приказчик.

– Только ты еще так и не объяснил, что делать надобно. В чем служба-то состоять будет?

– Уже состоит, Дмитрий! – Иван рассмеялся. – Вот из вопросов и ответов на них и состоит.

Отрок покачал головой:

– Чудно! Только знай: я один, без Прошки…

– Прохор, кажется, молотобоец? – быстро перебил Иванко. – По крайней мере, он именно так говорил.

– Да, молотобоец, – подтвердил Митька. – И еще – добрый кулачный боец. За Большой посад постоянно стоит, супротив наших, введенских.

– Боец, значит? – Приказчик явно обрадовался, даже потер руки. – Славно! А ну-ка, зови его сюда.

– А чего его звать? – Митрий засунул в рот два пальца и, свистнув, махнул рукой. – Эй, Прошка! Давай сюда, дело есть.

Сидевший у костра Прохор как раз жарил на прутиках только что выловленную рыбку – окуней или хариусов. Услыхав зов, закрутил рыжеватой башкой, словно ошпаренный.

– Да не вертись, Проша, – засмеялась сидевшая рядом на еловом лапнике Василиска. – Эвон, с реки Митька зовет.

Прохор поднялся на ноги:

– Ну, пойдем, коли зовет.

– Ну нет! – Во многих вещах Василиска разбиралась куда лучше молотобойца, вот как сейчас. – Не пойду, тебя же зовут – не меня. Да и не один там Митька, с приказчиком этим… – Девушка еле заметно вздохнула. – А ты иди, Проша, иди. Я за рыбкой-то пригляжу – ужо к вашему приходу изжарится. Вон, и Анемподист-инок из лесу выходит, все веселее.

– Ну, смотри сама…

Иванко-приказчик и Митька сидели на камнях на берегу реки, невдалеке от брода. Чуть выше по течению, в небольшом омутке, обозные затеяли купаться, а пониже, у плеса, мыли и поили коней. И вроде, казалось бы, у реки было светло, уж, по крайней мере, светлее, чем в лесу, однако, отойдя от костра, Прошка долго привыкал к нахлынувшей вечерней мгле, синей и неожиданно теплой.

– Пойдешь ко мне на службу, Прохор? – едва юноша подошел, негромко поинтересовался Иван.

– На службу? – Прошка хмыкнул. – А ты кто хоть такой?

– Да говорил же, холмогорского гостя Еремея Хвастова приказчик и компаньон.

– Кто?

– Компаньон – это, Проша, слово такое, – пояснил Митрий. – Означает, что они с купцом дела ведут вместе.

– О, хорошо объяснил, – обрадованно поддакнул приказчик. – Так я вам вот что предлагаю – вы на меня работаете, то есть исполняете разные поручения и прочее, а я за это обеспечиваю вам и Василисе спокойную жизнь в Тихвине. Ну, и плачу.

– Что-что? – не поверил Прохор. – Еще и жалованье платить будешь?

– Конечно, – Иван важно ухмыльнулся. – Да не бойтесь, все на оброк не уйдет, вам и самим достанется. Ну, так как?

Ребята переглянулись.

– Только чтобы Ва…

– Да я ж сказал! Все по добру будет.

– Ну, тогда… – Прошка грянул шапкой о землю. – А, по рукам! Э… Только ежели с кузнецом Платон Акимычем Узкоглазовым сладишь!

– Уж с кузнецом точно сладим, – с улыбкой заверил Иван. – Так как, согласны?

Ударили по рукам, расцеловались, как принято. Никто никого в кабалу не верстал, просто холмогорскому торговому человеку Иванке Леонтьеву нужны были на некоторое время порученцы, хорошо знающие Тихвинский посад и округу. Вот за выполнение разовых поручений он и собирался платить.

– А потом что? – допытывался дотошный Митька. – Снова в введенскую кабалу?

– Потом? – Приказчик хитро прищурился. – А потом видно будет!

Путешествие закончилось благополучно. На следующий день, к вечеру, впереди показались луковичные купола Успенского собора Большого монастыря. Тихвин!

– Ну, добрались, слава Богу, – облегченно перекрестился Прохор.

Митька усмехнулся:

– Не радуйся раньше времени, паря! Еще как здесь все сложится-то.

Торговый тракт незаметно перешел в широкую улицу Большого посада, тянувшуюся до Соборной площади. Оранжевое солнце клонилось к закату. Колокола многочисленных церквей благовестили к вечерне.

– А сегодня ведь твоей заступницы день, сестрица, – посмотрев на Василиску, улыбнулся Митрий. – День святой мученицы Василиски. Соловьев пойдем слушать? – Это отрок спросил просто так, разговора ради – уж конечно, не до соловьев сейчас было, хотя как раз в этот вечер, на Василиску-мученицу, молодежь ходила слушать соловьев – примета такая была: «От Василиски до соловьев близко».

Проехав до Соборной площади, обоз остановился у амбаров, но разгружаться пока не спешили, ждали в очереди к весовой-важне да заплатить мыто. Государев дьяк Мелентий сразу поехал к архимандриту и теперь задерживался: то ли осматривал деревянные монастырские стены, то ли имел с архимандритом долгую беседу. Иванко, кстати, вызвался сопровождать дьяка. Ушлым парнем оказался этот приказчик – вовсюда лез, все высматривал, ну оно и понятно, торговый человек живет с выгоды.

А закат был чудесный, ярко-оранжевый, пламенеющий, отражающийся в слюдяных и стеклянных окнах блистающими сполохами пожара. Густо-голубое небо оставалось светлым, а наступающий вечер – спокойным, тихим и теплым. Пахло сладким клевером и сосновой смолой. В соборной Преображенской церкви и в соседней церкви Флора и Лавра как раз окончилась служба. Народ повалил с вечерни, густо, не торопясь, наслаждаясь закатом и тихим вечерним теплом. Разодетые в расшитые опашни и ферязи, словно бояре, осанисто шествовали по домам именитые тихвинские гости-купцы: Самсоновы, Некрасовы, Остратовы, Корольковы. В окружении жен, чад, домочадцев и слуг, они, словно нож в масле, скользили в толпе постоянно кланявшихся прихлебателей и знакомых.

– Доброго здоровьица, Яков Прокофьевич!

– Бог в помощь, Иван Еремеич!

– Счастия и удачи, Епифан Кузьмич!

Купцы знали себе цену – шли гордо, лишь изредка кивали знакомцам, правда, когда шли мимо таможни, все, как один, приветствовали нового таможенного монаха, поставленного заместо прежнего, умертвленного неведомыми лиходеями Ефимия.

Увидев нового таможенника, Пронька опустил глаза и вздохнул, видать, неспокойно было на его душе – помнилось, что Ефимий-то был убит при его, глупня, посредстве. Интересно стало парню: а как вообще, хоть что-нибудь прознали по сему разбойному делу? Может, новый таможенник что слыхал?

Митька-то с Василиской сидели себе неприметненько на возу, опасаясь попасться на глаза введенским людям, а вот Прохор решил-таки дойти до таможни. Силен был молотобоец, враз дорожку проложил сквозь многолюдство, уже до самой важни дошел, вот и таможня, рядом – да не тут-то было!

Чья-то сильная рука схватила парня за плечо. Тот обернулся, готовый в один момент нанести хороший удар, от которого неведомый наглец покатился бы вверх тормашками, занес кулак… И тут же застыл в страхе, узнав в наглеце старого своего хозяина Платона Акимыча Узкоглазова.

– Ты что же это от меня сбег, Проня? – нарочито ласково произнес Узкоглазов. – Али я тебя не кормил, не лелеял?

– Да не сбег я, – Прошка передернул плечами. – Просто у Сарожи налетели тати.

– Тати? – Платон Акимыч недобро усмехнулся. – Ну-ну, говори, говори…

– А я ведь и еще кое-что могу рассказать, – с угрозой напомнил Прохор. Ведь это Платон Акимыч поручил ему ударить таможенного инока, и никто другой. Так что и нечего тут теперь выпендриваться. Ишь – беглым обзывает.

– Ла-адно, Проня. – Узкоглазов осклабился, силясь изобразить на бородатом лице самую радушную улыбку. – Пошутил я. Разве ж мы с тобой чужие? Рад, рад, что вернулся! Дай обниму.

Обнялись, чего уж. Прохор и напрочь позабыл про заключенный с холмогорским приказчиком договор, рад был, что все по-прежнему будет… Нет, все же вспомнил!

– Платон Акимыч, дозволь с дружками парой слов перемолвиться, а уж к ночи на твой двор приду!