— Не бойся, — засмеялся он. — Церковь своих людей защищать умеет.

В городе самовольная организация мастерской была бы наказана мгновенно и достаточно жестоко. Но за этими стенами мастер подчинялся только одному своду законов — уставу монастыря.

— Заказами я обеспечу, — заверил падре Эухенио, — Милан, Тулуза, Неаполь… Мы строим храмы по всей Европе, и всем нужны куранты.

— Но и наш цех работает для всей Европы, — осторожно возразил подмастерье.

Настоятель улыбнулся:

— Ваш цех не получит и сотой доли заказов Церкви. И потом, неужели ты думаешь, ваши конституции фуэрос продержатся вечно?

Мальчишка кивнул, и падре Эухенио недобро засмеялся.

— Тебя-то в любом случае ничего хорошего не ждет. Инквизиция никогда никого не отпускает, а значит, все имущество Олафа будет конфисковано. Все — понимаешь?! Мастерские! Дом! Все! И кому ты будешь нужен?

— Я не могу… — тихо проговорил Бруно.

Бруно попросил у настоятеля немного времени на размышление и первым делом обошел будущие часовые мастерские — сам. Он понимал, что если примет предложение настоятеля, то всю жизнь будет работать фактически за еду. Хотя, с другой стороны, возможности, которые предлагал монастырь, превосходили все, о чем только было можно мечтать. Но у Бруно оставался Олаф, и, как говорили монахи, было еще одно место, где за мастера могли заступиться, — Сарагоса.

А той же ночью ему было видение. Сделанная из превосходного дуба рама города изгибалась и трещала, разрываемая в разные стороны, а за шестерни вели борьбу одновременно три привода. И в тот самый миг, когда, казалось, все развалится, появилась «Сарагоса».

Более всего она походила на гигантский маятниковый регулятор хода — один из точнейших, как говорил Олаф. И едва «Сарагоса» начала свое движение, как заклинившие шестерни дрогнули, затрещали и, сверкая голубыми искрами, стронулись-таки с места.

И как только это случилось, Бруно встал с выделенного ему ложа в выделенной ему келье, закинул на плечо так и не разобранный мешок и уже через четверть часа перелезал через забор монастыря.

Мади аль-Мехмед не знал, за что и хвататься. Сразу после обнародования противозаконного королевского указа о введении мараведи с измененным содержанием золота городской суд оказался завален жалобами. И первыми жалобщицами стали предусмотрительные городские невесты.

Дело в том, что по традиции на следующее утро после первой брачной ночи, убедившись, что невеста соблюла себя в целости, жених обязан был поднести ей так называемый утренний дар — от одной до нескольких десятков золотых мараведи — в зависимости от общественного положения, богатства и договоренностей обеих семей.

Теперь, с введением новой монеты, большая часть запланированных на осень свадеб оказалась под угрозой. Родители женихов настаивали на своем праве расплатиться по номиналу, без учета реального содержания золота, на что родители невест не без ехидства обещали, что тогда и будущие мужья получат столь же «номинальное» брачное ложе.

Угроза не была пустой. Формально первую брачную ночь можно было заменить актом публичного переступания жениха через лежащую в кровати невесту. После этого «жена» возвращалась бы в родительский дом и ждала бы исполнения «мужем» своей части обязательств — то есть денег.

Следующими отреагировали должники, и самым скандальным обещало стать громоздкое дело о перешедшей бенедиктинскому монастырю семье из полутора сотен душ. Теперь, ссылаясь на дату королевского указа, глава семьи утверждал, что к моменту исполнения судебного решения он погасил долг целиком, поскольку заплатил французскими луидорами, а не мараведи.

В этом и был главный подвох. Мади аль-Мехмед зашел к старому Исааку, и тот подтвердил, что евреи, ссылаясь на соглашения монархов Европы, меняют мараведи на луидоры, дукаты и динары только по реальному соотношению драгоценных металлов.

— Король может убедить кортес Арагона принять облегченное мараведи, — объяснил Исаак, — но это не изменит обменных правил: монета стоит ровно столько, сколько в ней золота.

Когда Мади во всем этом разобрался, он схватился за голову: его ждала отмена чуть ли не всех имущественных судебных решений, вынесенных после подписания указа. Но, что хуже всего, обе монеты — старая полноценная и новая облегченная — ходили одновременно, и в городе даже установился обменный курс одного мараведи на другое — внешне точно такое же.

А потом председателю суда выдали жалованье, и Мади ощутил в горле горячий ком ярости и боли: все до единого мараведи были новенькие, только из-под станка.

— У вас совесть есть? — горько рассмеялся он в лицо принесшему жалованье городскому казначею.

— Я сам такими же получил, — хмуро отозвался казначей. — Нет в казне магистрата полноценной монеты. Вообще нет!

Судья ссыпал монеты в кошель и тупо уставился в пространство. Теперь ему не удалось бы заплатить даже за обучение Амира. В соседнем Гранадском эмирате, как и во всем цивилизованном мире, деньги считать умели.

— Знаешь, Исаак, ты, пожалуй, прав: это закончится жуткой войной, — признал он при очередном визите к старому еврею.

Исаак и сам был не рад своей правоте. Во-первых, в считанные дни старое полновесное мараведи почти полностью исчезло из оборота, и денег стало просто не хватать. Вот тогда — второй и куда как более мощной волной — пошла новая монета, определенно изготовленная из переплавленной старой. И сразу же поползли вверх цены.

Подняли цены мориски[15] — единственные, кто умел выращивать и объезжать действительно хороших лошадей. Глядя друг на друга, подняли цены ткачи и красильщики, медники и плотники, гончары и шорники и, само собой, самая сильная корпорация города — часовщики. И, что хуже всего, даже достигнув полуторного размера, цены и не думали останавливаться.

Исаак уже понимал почему. Поход, планируемый грандами против Бурбонов, требовал золота, которое у грандов появлялось лишь после сбора урожая, а до него было еще месяца два. Понятно, что гранды обратились за ссудами, и все золото Арагона потекло в кошели наемных солдат, а оттуда — за пределы страны. В такой-то момент сеньор Франсиско Сиснерос и затребовал военный заем.

— Верну той же монетой, которой брал, — гарантировал гранд. — Сам знаешь, мое слово крепче, чем у Юлия Цезаря.

Исаак на секунду ушел в себя. Отказать покровителю города было немыслимо. Но чтобы дать запрошенную сумму, Исаак должен был тронуть те вклады, что регулярно приносили ему на сохранение мастеровые. И даже этих денег не хватало, а значит, он должен был просить помощи у других менял.

В этом и была проблема. Кто-кто, а уж Исаак-то знал: военные займы сейчас берутся в каждом арагонском городе, а потому в ссудном обороте просто нет столько свободной монеты.

«Придется затребовать в Лангедоке и Беарне… Хорошо еще, если в Амстердам обращаться не придется…»

— Ну что, вы можете предоставить мне всю сумму? — напомнил о себе гранд.

Меняла с сомнением цокнул языком. Перевоз такого количества золота из-за границ Арагона требовал оплаты работы охранников, а значит, и процент за ссуду сеньору Франсиско изрядно подрастал.

— У вас уже есть долги, — счел своим долгом напомнить он. — Если урожай будет слабым, вам не расплатиться до следующей осени.

— Знаю, — помрачнел благородный сеньор. — Но я как депутат кортеса обязан и выступить с войском на Мадрид, и помочь деньгами ополчению Арагона, если так решит Верховный судья. Это вопрос чести.

«Может быть, гранадские евреи помогут? — стремительно соображал, как найти столько золотой монеты, Исаак. — Все-таки они поближе, чем Амстердам; не придется через всю Европу везти…»

— Я предоставлю вам заем под самый минимальный процент, благородный сеньор Франсиско, — наконец-то принял решение Исаак. — Но перевозку золота из Гранады в Арагон вам все-таки придется оплатить отдельно.

Бруно опасался заходить домой за ослом, а потому двинулся пешком. Кроме необходимости спасти Олафа было еще одно обстоятельство, из-за которого он так и не принял предложение доброго настоятеля. Бруно уже давно знал, что мировой механизм не исчерпывается его родным городом, а потому он был просто обязан увидеть Сарагосу.

Ночь была темной, дорога — пустынной, и подмастерье снова начал думать о себе и сидящем на Небесах своем как бы Отце. Господь, создавший весь этот механизм, год от года вызывал у него все меньше уважения. Уже то, что он спалил Содом и Гоморру, говорило о полном отсутствии у Бога такого важного для любого часовщика качества души, как терпение.

Нет, часовщик имел право переплавить любую из своих шестеренок. Однако, если верить истории о потопе, то во всем мире у Господа оказался лишь один удачный узел — Ной да его семья. Все остальное на поверку оказалось никуда не годным.

Господа оправдывало только то, что, судя по Библии, этот мир был первым его механизмом, — отсюда столько понятных ошибок. Но вместо того чтобы шаг за шагом довести мир до идеала, Господь, похоже, просто опустил руки. Ибо несовершенство мира, его откровенная недоделанность сквозили во всем.

Амир не собирался сидеть на отцовской шее, и когда стало ясно, что доучиться не придется, он первым делом заглянул к единственному городскому врачу.

— Возьми к себе, Феофил.

— Нет, Амир, — покачал головой грек, — не возьму.

— Почему? — озадаченно поднял брови Амир.

— Тебе же платить надо, — прямо ответил врач, — а значит, мне придется гонорар поднимать.

Амир поднял брови еще выше.

— Ну так подними.

— Не могу, — отрезал Феофил. — Мне и так монастырь на пятки наступает. Если я гонорары подниму, вся клиентура к монахам перейдет.

Амир досадливо цокнул языком. Раздувшийся в последнее время, как на дрожжах, монастырь и впрямь сбивал цены, причем всем подряд. Вчерашние мастеровые и подмастерья, крестьяне и выкупленные рабы, волею судеб оказавшиеся в монастыре, работали за похлебку. А потому святые отцы брались за все: лудить и штопать, лечить и отмаливать, пахать и ковать. В результате все больше крестьян и мастеров разорялись, брали ссуды и в конце концов оказывались либо в безнадежной долговой кабале у сеньора Сиснероса, либо в монастыре.

— И что же мне делать? — задумчиво хмыкнул Амир.

— К своим иди, — деловито посоветовал грек. — Никто, кроме своих, тебя сейчас не примет.

Амир вздохнул. Деревенская родня отца наверняка взяла бы его в дело, но сутками — в холод и жару — находиться возле табуна… Вроде как не для того он три курса Гранадского университета закончил.

— Я тебе как есть говорю, — жестко подвел итог разговору грек. — В наше время к своим жаться надо. Иначе пропадешь.

Когда первые несколько передовых отрядов потянулись на Мадрид, в гостиницу к Томазо приехал брат Гаспар.

— Я уже думал, ты так и застрял в провинции! — первым делом сграбастал его в объятия друг.

— Что ты, брат, — улыбнулся Томазо, — когда это я застревал?

Они заглянули друг другу в глаза, и Томазо до боли отчетливо вспомнил, как они вдвоем — спина к спине, последние из всего набора и совсем еще сопляки — противостояли двум десяткам плотных, опытных, обозленных сопротивлением монахов.

— Тогда слушай главную новость, — выпустил его из объятий Гаспар и пригласил присаживаться за уставленный кушаньями стол. — Королева-мать снова не хочет обсуждать свадьбу сына.

— Что?!! — вскочил Томазо. — Папа же с ней обо всем договорился!

Гаспар лишь развел руками, и Томазо сорвался с места и кругами заходил по комнате. Женитьба правящего в Арагоне юного Бурбона на Изабелле Кастильской была единственной возможностью создать на Пиренейском полуострове хоть сколько-нибудь сильную католическую страну. Однако — сама еще не старуха — королева-мать вовсе не мечтала о зрелой энергичной конкурентке из Кастилии. Исполнять роль регентши при малолетнем сыне было куда как приятнее, чем наблюдать за властью со стороны.

— Как это случилось?

— Королева-мать рассорилась с Изабеллой, как только приехала в Мадрид, — снова развел руками Гаспар.

Томазо задумался. Он видел, что королеве-матери не устоять перед объединенными в один кулак силами Австрийца. Да, юному Бурбону мог помочь его дедушка Людовик, но станет ли французский монарх ссориться с Габсбургами из-за маленького Арагонского престола?

Томазо резко остановился.

— Если все останется как есть, Австриец займет престол и Габсбурги станут сильнее всех.

Гаспар лишь развел руками. Это и было главной проблемой. Кто бы ни включил Пиренейский полуостров в сферу своей власти — французы или австрийцы, политическое равновесие покачнется, и правящий дом станет первой силой в Европе. А первым в Европе может быть только Папа.

— Наверное, поэтому нас всех и собирает Генерал Ордена, — серьезно произнес Гаспар.

Председатель суда разбирал очередную, связанную с разной оценкой мараведи тяжбу, когда в помещение суда ворвались несколько доминиканцев во главе с Комиссаром Трибунала.

— Пошли вон! — распорядился брат Агостино, и тяжущиеся, глянув на зверские лица монахов, стремительно ретировались.

Мади нахмурился.

— А ну-ка, объяснитесь, святой отец, — потребовал он. — Что вы здесь распоряжаетесь?

— У меня к вам два дела, — пристально посмотрел в глаза судье инквизитор. — Первое: я, как Комиссар Трибунала, налагаю арест на имущество Олафа Гугенота, а значит, вы обязаны выдать мне кошель с конфискованными мараведи.

Мади оторопел — наглость монаха была беспримерной.

— И второе, — усилил напор Агостино Куадра, — я требую от вас доставить в Трибунал важного свидетеля обвинения — подмастерье Бруно. По нашим сведениям, он скрывается в бенедиктинском монастыре.

Судья не без труда взял себя в руки.

— Позвольте вам напомнить, святой отец, что власти Арагона не подчинены вашему Трибуналу.

Инквизитор усмехнулся, полез в наплечную сумку и достал помятый свиток.

— Нет, это вы позвольте напомнить, — бросил он свиток судье, — что теперь вы обязаны содействовать Святой Инквизиции! Обратите внимание на пункты шестой, восьмой и четырнадцатый…

Судья подрагивающими от напряжения руками взял свиток, развернул и замер. Это было приложение к указу короля, и согласно ему власти обязаны были оказывать Трибуналу содействие по первому требованию.

— Кстати, ваше бездействие, — напомнил о себе инквизитор, — можно расценить как попытку помешать Церкви изобличить и судить Олафа Гугенота.

— Олаф Гугенот находится под защитой конституций фуэрос Арагона, — тихо напомнил Мади аль-Мехмед, — он не может быть не только судим, но даже допрошен никем, кроме судебного собрания, — даже Церковью.

— Олаф Гугенот прежде всего христианин, — столь же тихо, но жестко парировал монах, — и не твое собачье дело, сарацин, как Церковь Христова собирается разобраться со своим сыном. Это дело веры, а не ваших конституций.

Судья вспыхнул и тут же старательно подавил гнев.

— Насколько я помню, то же говорили и первосвященники Понтию Пилату, — как можно язвительнее усмехнулся он. — Ты не боишься повторить ошибку Каиафы, монах?

Комиссар Трибунала побагровел и тяжело поднялся со скамьи.

— Если ты до вечера не выполнишь распоряжение Трибунала сам, я заставлю тебя его исполнить. Силой.

Мади молчал. Он уже видел, что конфликт все равно грянет, как бы он его ни оттягивал.

Инквизитор подал знак «псам господним», и они все вместе вывалились в дверь — в пекло дня.

Жара становилась все сильнее, однако Бруно хода не сбавлял. Мимо, обгоняя его, все время ехали ополченцы, и многие поминали кортес, Бурбонов и какого-то Австрийца, который вроде как должен поставить короля на место.

— Иди с нами, — предлагали на привалах ополченцы, — может быть, тебе даже мушкет дадут. Да и кормят у нас отлично…

Бруно только мотал головой. Он видел главное: все эти люди — всего лишь приводной механизм, призванный вращать шестерни, которых они даже не видят, чтобы те, в свою очередь, двигали стрелку, о которой даже не подозревают. Но он не был одним из них.