6. КУРОПАТКА ПОЛЕВАЯ, ИЛИ СЕРАЯ

Весь склад, все части тела этой птицы совершенно куриные, отчего и получила она свое имя; полевою же, или серою, называется она сколько в отличие от лесной, белой в зимнее время куропатки, о которой будет говорено в своем месте, столько же и потому, что сера пером и живет в поле. Серая куропатка, по моему мнению, если не лучшая, то одна из лучших птиц во всех породах степной и лесной дичи, кроме вальдшнепа. Как красивы ее пестрые, темные, красно-желтые, коричневые и светло-серые перья! Как она стройно, кругло и крепко сложена! Как она жива, проворна, ловка и миловидна во всех своих движениях! Как жирна и вкусна бывает осенью и зимою! Даже летом исхудалая матка от яиц или детей не совсем теряет сочность, мягкость и приятность вкуса. Величиною эта бойкая птичка будет на взгляд несколько больше русского голубя, но гораздо его мясистее: она будет с цыпленка в полкурицы. Она имеет под горлышком и около носика перья красноватые или светло-коричневые, такого же цвета нижние хвостовые перья и, в виде подковы, пятна на груди или на верхней половине хлупи, которые несколько больше, ярче и темнее; красноватые поперечные полоски лежат по серым перьям боков. Зоб и часть головы серо-дымчатые; на верхней, первой половине красновато-пестрых крыльев виднеются белые дольные полоски, узенькие, как ниточки, которые не что иное, как белые стволинки перьев; вторая же, крайняя половина крыльев испещрена беловатыми поперечными крапинками по темно-сизоватому полю, ножки рогового цвета, мохнатые только сверху, до первого сустава, как у птицы, назначенной для многого беганья по грязи и снегу, Куропатка – настоящая наша туземка, не покидающая родимой стороны и зимой. Это первая не перелетная, не улетающая дичь, о которой я начинаю говорить. Она отличается проворством своего бега и необыкновенною силою и быстротою своего прямого, как стрела, полета. Взлет или подъем ее быстр, шумен и может испугать, если человек его не ожидает. Несмотря на силу и скорость полета, куропатки всегда летят невысоко от земли и недалеко улетают. У куропаток есть три рода крика, или голоса: первый, когда они целою станицей найдут корм и начнут его клевать, разгребая снег или землю своими лапками: тут они кудахчут, как куры, только гораздо тише и приятнее для уха; второй, когда, увидя или услыша какую-нибудь опасность, собираются улететь или окликаются между собою, этот крик тоже похож несколько на куриный, когда куры завидят ястреба или коршуна; и, наконец, третий, собственно им принадлежащий, когда вспуганная стая летит со всею силою своего быстрого полета. Пища куропаток состоит из семян растений и хлебных зерен. Изредка попадались мне в их зобах червячки и другие насекомые. Куропатки если не спят или не лежат во время отдыха, то беспрестанно бегают, суетятся, роются и клюют всякую всячину. Куропатки имеют решительную склонность к обществу и никогда не попадаются в одиночку, даже парами, исключая время вывода детей, в чем сходны с ними тетерева.

О жизни и нравах куропаток с весны до осени я ничего не знаю и воспользуюсь наблюдениями другого охотника. Я всегда живал в таких местах, близко которых куропатки детей не выводили, и самому мне никогда не случалось найти куропаточьего гнезда. Во всю мою жизнь попалась мне одна только выводка молодых, но зато очень много бивал и наблюдал я куропаток осенью, когда они собирались уже в стаи, также по первому зимнему мелкому снегу, когда их соследить, бегающих по жнивью, и, наконец, зимою, когда глубокий снег и метели подгонят их к жилью человеческому: в хлебные гумна, а на ночь – даже в крытые тока и сараи. В выводке, мною найденной, находилась одна старка и восемь цыпленков; я перебил всех, потому что дело происходило на гладкой степи; хотя молодые пересаживались очень далеко, но спрятаться было негде, и добрая собака перебрала их поодиночке. Из этого опыта я заключаю, что там, где найти много куропаточьих выводок, эта охота должна быть очень весела: молодые куропатки не тетеревята, они довольно сильны и крепки; деревьев нет, да куропатки не садятся на деревья; улетают иногда очень далеко и летят ужасно быстро; стрелять надобно живо, а не то они как раз вылетят из меры.

Вот описание вывода куропаток, стрельбы молодых и особенного способа, посредством которого разводят их в назначенных местах, составленное одним опытным, вполне достоверным охотником Симбирской губернии, коротко знакомым с охотой этого рода.

«Весною, как только начинают показываться в полях и кустарниках проталины, то есть смотря по погоде, в конце марта или в начале апреля, куропатки разделяются попарно. Самец с самкою живут вместе, не изменяя друг другу, понимаются же они с наступлением совершенно теплой погоды в конце апреля или в начале мая. Самка не свивает гнезда, а расчищает для него местечко, делая в густой траве, в озимях или под кустиком небольшую ямку, как бы окруженную или опушенную перышками и пухом, нащипанными из собственной хлупи. Молодая самка несет от двенадцати до пятнадцати, а старая – от пятнадцати до двадцати яиц овальной фигуры, бледно-оливкового цвета.

Высиживание продолжается до трех недель. Молодые куропатки выводятся около половины июня и вылупляются особенным образом: они не пробивают носиком тонкой скорлупы, чтобы выйти из нее. Скорлупу куропаточных яиц всегда находят развалившеюся вдоль на две совершенно ровные части, как бы разрезанною острым ножом. Цыплята тотчас начинают порхать и бегать за старыми. Самец вместе с самкою сзывает, водит и охраняет выводку. Через несколько дней молодые начинают уже летать, потому что выводятся с перьями в крыльях. Цвет пуха на молодой куропатке красновато-серый, и вообще она похожа тогда на взрослую перепелку; к осени же, достигая совершенного возраста, она перелинивает и выцветает. Как только молодые начнут свободно летать, то всякое утро, на рассвете, вся стая поднимается с места ночлега лётом и перемещается на недальнее расстояние; побегав немного, через несколько минут скликается, делает другой перелет и там остается на целый день. Вечером, сейчас по захождении солнца, самец и самка опять сзывают молодых, делают опять два перелета и располагаются на ночлег.

Охота за молодыми куропатками начинается в исходе июля, но лучшее для того время – когда все хлеба сжаты и скошены, то есть в августе и сентябре.

Хорошо дрессированная, послушная и не слишком горячая легавая собака необходима для удачной охоты за куропатками. В июле выводки держатся в поле, в степных лугах с мелким кустарником, в некосях, в бастыльнике. Сначала они очень смирны, и когда собака нападет на след, то старый самец начнет бегать, вертеться и даже перепархивать у ней под носом, чтобы отвести ее от выводки.

Опытный охотник заметит это по поиску собаки, отзывает ее, идет в противоположную сторону и отыскивает стаю. В августе и сентябре куропаточьи выводки держатся преимущественно в местах гористых и овражистых, в яровых полях, около скирдов, на просянищах, гречневых и гороховых загонах. В октябре иногда находишь их в озимях, а когда время сделается холоднее, они спускаются в луга, поймы, к таловым кустам. Тогда они становятся гораздо бойчее, поднимаются всей стаею вдруг, с шумом и треском, почти всегда вне выстрела. Поднявши стаю, надобно следить глазами за ее полетом, всегда прямолинейным, и идти или, всего лучше, ехать верхом по его направлению; стая перемещается недалеко; завалившись в долинку, в овражек или за горку, она садится большею частию в ближайший кустарники редко в чистое поле, разве там, где перелет до кустов слишком далек; переместившись, она бежит шибко, но собака, напавши на след снова, легко ее находит. Во второй раз куропатки вылетают гораздо ближе, часто не все вдруг, а по две, по три разом: тогда если удастся разбить стаю, они лежат смирно и вылетают из-под ног собаки.

Таким образом застрелить много куропаток, а при большом терпении – перебить всю стаю. Если как-нибудь не скоро попадешь на след разрозненных куропаток, то через полчаса после перемещенья подманивать их особого рода свистком, на который они отвечают, или подождать, когда они сами начнут скликаться, и тогда немедленно идти на голос: они скоро опять соединяются в стаи и тогда уже не отзываются. Куропатка с подбитым крылом, упав на землю, спасается быстрым бегом, иногда даже уходит от поиска собаки: бывает, что, после долгих отыскиваний, нападешь снова на собравшуюся стаю и тут же найдешь подбитую куропатку.

Некоторые охотники заказывают крестьянам приносить к ним крытых куропаток живых и сажают их на зиму в большие, нарочно устроенные клетки, где они живут очень хорошо, чтоб весною высадить их для размножения.

Высаживанье это производится таким образом: весною, как только окажутся проталины, из клетки, где куропатки провели зиму, разбирают самцов и самок в отдельные коробки, наблюдая, чтобы в них входил воздух и чтобы в тесноте куропатки не задохлись; потом едут в избранное для высиживанья место, для чего лучше выбирать мелкий кустарник, где бы впоследствии было удобно стрелять, преимущественно в озимом поле, потому что там не пасут стад и не ездят туда для пашни крестьяне, обыкновенно пускающие своих лошадей, во время полдневного отдыха, в близлежащий кустарник; в ржаное поле вообще никто почти до жатвы не ходит и не мешает высаженным куропаткам выводиться.

Выбрав такое место, берут пару куропаток, самца и самку, сажают их под лукошко, к которому привязана длинная бечевка; кругом, в нескольких местах, насыпают для корма разного ухвостья и, отошед подальше, осторожно, потихоньку поднимают лукошко посредством бечевки, перекинутой чрез него. Высаживаемая пара куропаток не замедлит выбежать из-под лукошка и начнет перекликаться; когда она убежит из виду, тогда опрокинутое лукошко притягивают к себе и удаляются так, чтобы не вспугнуть высаженную пару. Обыкновенно засидевшиеся зимой куропатки не перелетают на дальнее расстояние и, находя поблизости готовый и знакомый корм, остаются и выводят детей в том месте, где были высажены. Так в небольшой отъемник высадить две-три пары и к осени найти их поблизости с выводками».[40]

Теперь обращаюсь к моему описанию образа жизни и стрельбы куропаток осенью. В начале октября начинают попадаться куропатки уже станицами, в две и три выводки. Весьма охотно бегают они по дорогам, особенно по тем, по которым возят в гумна снопы, и подбирают насорившиеся зерна; впрочем, мне случалось очень часто находить их на таких степных дорогах, по, которым никогда снопов не возили. Сжатые хлебные поля и предпочтительно те десятины, на которых производилась молотьба гречи, гороха и других хлебов (в сухую погоду молотят иногда в полях сыромолотом), также охотно посещаются стаями куропаток. Нередко зарываются они в кучи соломы, оставленной на десятине, особенно гречневой и гороховой, даже прячутся в них, если завидят ястреба, беркута и вообще хищную птицу. Мне случалось наезжать на стаи куропаток, которые при мне прятались таким образом, потому что в то же время видели плавающего в облаках своего смертельного врага. Стрельба выходила славная и добычливая: куропатки вылетали из соломы поодиночке, редко в паре и очень близко, из-под самых ног: тут надобно было иногда или послать собаку в солому, или взворачивать ее самому ногами. было бить их рябчиковою дробью, даже 7-м и 8-м нумером, чего уже никак нельзя сделать на обыкновенном неблизком расстоянии, ибо куропатки, особенно старые, крепче к ружью многих птиц, превосходящих их своею величиною, и уступают в этом только тетереву; на сорок пять шагов или пятнадцать сажен, если не переломишь крыла, куропатку не добудешь, то есть не убьешь наповал рябчиковой дробью; она будет сильно ранена, но унесет дробь и улетит из виду вон: может быть, она после и умрет, но это будет хуже промаха – пропадет даром. Чем становится погода холоднее, тем крепче делаются куропатки, и я всегда с успехом употреблял на них, кроме особенных случаев, мелкую утиную дробь или 5-й нумер.

Отыскивать куропаток осенью по-голу – довольно трудно: издали не увидишь их ни в траве, ни в жниве; они, завидя человека, успеют разбежаться и попрятаться, и потому нужно брать с собой на охоту собаку, но отлично вежливую, в противном случае она будет только мешать. Искать их надобно всегда около трех десятин, на которых они повадились доставать себе хлебный корм. Зато по первому мелкому снегу очень удобно находить куропаток.

Во-первых, потому, что на снежной белизне они гораздо виднее, а во-вторых, потому, что их соследить. Куропаточья стая бежит широко, врассыпную и оставляет за собою бесчисленные нити следов, которые, расходясь, сходясь и перекрещиваясь, издали кажутся кружевными сплошными узорами. Стрельбу эту не всегда назвать добычливою: если охотник и застигнет куропаток в сборе, в куче, то они редко подпустят его в меру: они побегут сначала в разные стороны и вдруг поднимутся, и потому из порядочной станицы по большей части убьешь одну, много двух куропаток. Если же удастся разбить стаю в разноту или найти куропаток, зарывшихся в снегу по разнице, то убить их много; в последнем случае они так крепко лежат, что надобно их выталкивать ногой.

Когда же наступит настоящая зима и сугробами снегов завалит хлебные поля и озими, то куропаткам нельзя будет бегать по глубокому снегу, да и бесполезно, потому что никакого корму в полях нет. Стаи куропаток приближаются тогда к деревням и появляются на гумнах, где подбирают зерна, наточившиеся около копен и кладей; бегают по дорожкам, по которым возят хлеб сушить на ригу или овин, и также около токов, на которых молотят и веют хлеб. Стаи куропаток ночуют где-нибудь поблизости селенья, в лесных оврагах, в таловых кустах по речке, и непременно в уреме, если урема есть. Едва только черкнет заря, несмотря на довольно еще сильную темноту, куропатки поднимаются с ночлега, на котором иногда совсем заносит их снегом, и прямо летят на знакомые гумна; если на одном из них уже молотят, – что обыкновенно начинают делать задолго до зари, при свете пылающей соломы, – куропатки пролетят мимо на другое гумно. Если помешают на другом – они перелетят на третье, одним словом работающие крестьяне куропаткам небольшая помеха, они уживаются с ними дружно: летят мимо, если гумно занято, и уступают место, когда крестьяне их там застанут. Часов в десять утра куропатки улетают в те места, где ночевали, и проводят там на отдыхе несколько часов: лежат до половины зарывшись в снег и даже спят. За час до захождения солнца они опять являются на гумнах и остаются до поздней ночи. Во время зимних метелей, или, по-оренбургски, буранов, куропатки нередко и ночуют на гумнах, забиваясь в огромные вороха соломы, между высокими кладями, где не берет их ветер, или под крытые тока и сараи. Куропатки иногда так привыкают к житью своему на гумнах, особенно в деревнях степных, около которых нет удобных мест для ночевки и полдневного отдыха, что вовсе не улетают с гумен и, завидя людей, прячутся в отдаленные вороха соломы, в господские большие гуменники, всегда отдельно и даже не близко стоящие к ригам, и вообще в какие-нибудь укромные места; прячутся даже в большие сугробы снега, которые наметет буран к заборам и околице, поделают в снегу небольшие норы и преспокойно спят в них по ночам или отдыхают в свободное время от приискиванья корма. Вызнав все это предварительно, охотнику уже не трудно будет отыскивать куропаток; конечно, он прежде перебьет большую половину стаи, чем она бросит места, к которым привыкла. Стрельба бывает и влет и по сидячим или бегущим куропаткам, всегда довольно близко, и потому рябчиковая дробь для нее весьма пригодна. Таким образом, мне случалось стрелять куропаток до самой весны, то есть до апреля, когда уже на токах в полдень стояли лужи воды.

Куропатки столько оказывают в себе наклонности к привычке и готовности сделаться ручными, что я почти уверен в возможности переродить их в дворовых кур. На всякую хлебную приваду они идут весьма охотно. Для того чтоб они могли скорее увидеть, где насыпан для них корм, проводятся, в разные стороны от привады, дорожки из хлебной мякины в виде расходящихся лучей; как только нападет на одну из них куропатка, то сейчас побежит по ней и закудахчет; на ее голос свалится вся стая и прямо по мякине, из которой мимоходом на бегу выклюет все зерна, отправится к приваде. Там обыкновенно кроют их шатром, так же как тетеревов, но куропатки гораздо повадливее и смирнее, то есть глупее; тетеревиная стая иногда сидит около привады, пристально глядит на нее, но нейдет и не пойдет совсем; иногда несколько тетеревов клюют овсяные снопы на приваде ежедневно, а другие только прилетают смотреть; но куропатки с первого раза все бросаются на рассыпанный корм, как дворовые куры; тетеревов надобно долго приучать, а куропаток кроют на другой же день; никогда нельзя покрыть всю тетеревиную стаю, а куропаток, напротив, непременно перекроют всех до одной. Мне случилось однажды целый месяц каждый день стрелять их на одном и том же току; кроме убиваемых на месте, некоторые пропадали оттого, что были поранены; стая убавлялась с каждым днем, и, наконец, остались две куропатки и продолжали прилетать на тот же ток в урочное время… Из уважения к такому постоянству я пощадил их.

7. СИВКИ, РЖАНКИ, ОЗИМЫЕ КУРЫ

Все три названия охотничьи и книжные. Народ называет стаи этих пролетных, кратковременных гостей полевыми курахтанчиками. Не знаю, откуда взялось имя сивка, но ржанка и озимая курочка, очевидно, происходят от того, что эти птички всегда бывают видимы на ржаных или озимых полях. Сивка гораздо больше скворца, гораздо его шире в груди и мясистее, хотя она так же имеет куриный склад, как и куропатка, но не так кругла и стан ее длинен относительно к величине, а голова велика; нос куриный, обыкновенного темного, рогового цвета, ножки бледно-зеленоватые. Сивка вся покрыта темно-оливкового цвета перьями, испещренными белыми, желтоватыми и ярко-зелеными крапинками; брюшко светлее, а шея под горлом, щеки и зоб черные. Вообще сивки очень плотного, крепкого сложения и довольно красивы; летают быстро и бегают чрезвычайно проворно; появляются всегда огромными станицами. Я уже имел случай говорить о сивках, особенно об их голосе, или писке, описывая весенний пролет птицы. Они появляются позднее всех пород дичи, и каждый год весьма не одинаково. В моих записках отмечено, что иногда сивок бывало очень мало, а иногда очень много; были года, в которые я слышал только их писк и видел их стаи, кружившиеся под небесами, как темное облако, но не видал их опускающихся на землю; в 1811 году сивки не прилетали совсем.

Появление этой пролетной птички весьма загадочно, по крайней мере в Оренбургской губернии: обыкновенно она гостит там в мае, от двух до четырех недель, и неизвестно куда пропадает, Если б это был весенний пролет, как у некоторых мною описанных куликов, то был бы и обратный, осенний пролет, уже с молодыми, но осенью никогда озимых кур я не видывал. Притом пропадая в исходе мая, они, кажется, уже пропускают время для вывода детей, которых где-нибудь да выводят же. Должно предположить, что сивки возвращаются на зимнее местопребывание уже другою дорогою или летят осенью так высоко и тихо, что их никто не видит и не слышит. Любопытно было бы сделать наблюдение над появлением сивок в других полосах России.[41] Я очень любил их стрелять, и каждый год с большим нетерпением ожидал мелодических, серебряных звуков, льющихся с неба из невидимых стай озимых кур, вертящихся в вышине с удивительною быстротою и неутомимостью. Услыша эти желанные звуки, я уже всякий день начинал искать сивок по озимям, объезжая иногда понапрасну огромные пространства ржаных полей. Изредка случалось мне видеть, что сивки спускались даже на скошенные прошлого года луговины и на яровые поля, покрытые молодыми хлебными всходами. Станица сивок никогда не садится прямо на землю: кружась беспрестанно, то свиваясь в густое облако, то развиваясь широкою пеленою, начинает она делать свои круги все ниже и ниже и, опустясь уже близко к земле, вдруг с шумом покрывает целую десятину; ни одной секунды не оставаясь в покое, озимые куры проворно разбегаются во все стороны. Мгновенно поверхность занимаемого ими места представится вам движущеюся, живою! В глазах зарябит, если долго посмотришь на эту волнующуюся пестроту!

С появлением озимых кур начинается горячая, хлопотливая, бывало очень любимая мною, стрельба этой дичи. Жадность и горячность увеличивались от мысли, что пребывание озимых кур ненадежно и что, может быть, завтра или послезавтра они и совсем пропадут. С подхода стрелять нельзя: сивки, не подпуская в меру, начнут поодиночке перелетывать с места на место, да и бегут так проворно, что не поспеешь за ними. С подъезда они смирнее и подпускают ближе, хотя и тут те же отчасти неудобства, то есть беспрестанное беганье и взлетыванье. Редко случалось мне убивать более трех штук одним зарядом: но не должно жадничать и выжидать, покуда сбежится стая плотнее.

Надобно принять за правило: как скоро подъедешь в меру – стрелять в ближайших; целя всегда в одну, по большей части убьешь пару и даже изредка трех. Желая убить больше одним зарядом – измучишь себя и лошадей и убьешь несравненно меньше, потому что угонишь далеко и беспрестанным преследованьем напугаешь озимых кур гораздо скорее, чем редкими выстрелами. Обыкновенно после каждого выстрела поднимется вся стая и, сделав невысоко круг или два.

опять сядет. Таким образом, на одном поле иногда удастся подъехать и выстрелить несколько раз, потому что сивки, наигравшись прежде в вышине и опустясь на землю, уже неохотно поднимаются вверх, а только перелетывают с места на место. Один раз нечаянно сделал я открытие, что сивки вьются довольно низко над подстреленными своими товарищами, что. впрочем, замечается и в других птицах. Вот как это было: выстрелив в стаю озимых кур и взяв двух убитых, я следил полет остальной стаи, которая начала подниматься довольно высоко; вдруг одна сивка пошла книзу на отлет (вероятно, она ослабела от полученной раны) и упала или села неблизко; в одно мгновение вся стая быстро опустилась и начала кружиться над этим местом очень низко; я немедленно поскакал туда и нашел подстреленную сивку, которая не имела сил подняться, а только ползла, потому что одна нога была переломлена; стая поднялась выше. Я сейчас отослал дрожки и лошадей прочь, а сам лег недалеко от подстреленной птицы; стая сивок стала опускаться и налетела на меня довольно близко; одним выстрелом я убил пять штук, после чего остальные перелетели на другое поле. Потом я уже много раз пользовался этим средством с успехом. – Самое выгодное время стрелять озимых кур – дождливые, ненастные дни, тогда они гораздо смирнее: мало вьются вверху, менее бегают по мокрой пашне и даже иногда сидят на одном месте, собравшись в кучу. Покуда не были изобретены пистоны, дождь не только мешал стрелять, но даже иногда прогонял с поля охотника, потому что у ружей с кремнями очень трудно укрывать полку с порохом: он как раз отсыреет и даже замокнет, а при сильном дожде и никакое сбережение не возможно; но с пистонами дождь не помеха, и сивок, без сомнения, убить очень много в одно поле. Говорю это предположительно: с тех пор, как ввелись в употребление замки нового устройства, мне не удалось и видеть озимых кур.

Вообще, как я уже сказал, сивка довольно сильная и крепкая к ружью дичь, и потому дробь надобно употреблять не мельче 6-го или 7-го нумера.

Впрочем, все зависит от расстояния. Мне случалось стрелять их бекасинником в ненастную погоду и крупною утиною дробью в вёдро, когда они вьются кверху.

Сивки никогда не бывают жирны, но зато и не бывают худы, а всегда сыты. Мясо их очень сочно и вкусно.

В 1822 году, в Белебеевском уезде Оренбургской губернии, поехал я осматривать яровые всходы, разумеется с ружьем, потому что я с ним никогда не расставался. Вдруг ехавший со мной крестьянин указал мне пересевшую небольшую станичку полевых курахтанчиков. Я приказал сейчас поворотить к ним и, подъехав в меру, выстрелил. Станичка, десятка в три или четыре, быстро взвилась и улетела вон из виду; я убил три штуки. Когда их принесли, я пришел в крайнее изумление: вместо обыкновенных темно-зеленых, пестрых озимых кур я увидел птиц, совершенно похожих на сивок складом, только несколько поменьше, но совершенно неизвестных по их перьям. Как досадно, что я тогда же не описал их с натуры! Крестьянин уверял меня, что таких много шатается по полям; он ошибся: я не только в эту весну, но и никогда уже таких сивок не встречал; я все называю их сивками, потому что неизвестные птички были совершенно на них похожи всем своим образованьем, кроме того, что головки их показались мне не так велики и более соразмерны с общею величиной тела. Они были очень красивы: цвет перьев светло-коричневый, и от глаз, вдоль шеи, лежали беловатые полоски… больше не помню ничего.

Есть еще порода «болотных сивок», близко подходящих перьями к кроншнепу. Они стаями не летают, а попадаются в одиночку по отмелям рек и берегам прудов, но я их почти не знаю.

8. МОРСКАЯ ЛАСТОЧКА, КРАСНОУСТИК

Первое названье заимствовано мною из «Совершенного егеря». Дано ли это имя по сходству птички с ласточкой, а слово морская пошло в придачу так, без всякого основания, или точно живет она около морей и там называется морскою ласточкою – ничего сказать не могу. Некоторые оренбургские охотники, в том числе и я, называют ее красноустик, а крестьяне, так же как и сивку, – полевой курахтанчик, но последнее имя ей совершенно нейдет; склад ее не похож на куриный, а очень сходна она своим образованьем именно с ласточкой.

Красноустиком мы называли эту птицу потому, что зев ее рта оторочен или окаймлен рубчиком яркого красного цвета. Я удержу это последнее имя.

Красноустик вдвое или почти втрое больше обыкновенной ласточки; цвет его перьев темно-кофейный, издали кажется даже черным, брюшко несколько светлее, носик желтоватый, шея коротенькая, головка довольно велика и кругла, ножки тонкие, небольшие, какого-то неопределенного дикого цвета, очевидно не назначенные для многого беганья, хвостик белый, а концы хвостовых перьев черноватые; крылья длинные, очень острые к концам, которые, когда птичка сидит, накладываются один на другой, как у всех птиц, имеющих длинные крылья, например: у сокола, копчика и даже у обыкновенной ласточки.

Появление и пребывание красноустиков в Оренбургской губернии еще загадочнее появления и пребывания сивок. Редко я встречал их два года сряду, а чаще через два года в третий; но однажды заметил я появление красноустиков два раза в один год: в июне, когда парят пар (время обыкновенного их прилета), и в начале августа, во время ржаного сева. Это последнее обстоятельство совершенно сбивает меня с толку. Как назвать первое появление красноустиков?

Если весенним пролетом, то осенний возврат слишком скор и нет времени им вывесть детей и возвратиться с молодыми. Я убил тогда несколько красноустиков, и один из них был с яйцом; если не счесть его жировым,[42] то предположить, что красноустики выводят детей осенью, разумеется где-нибудь в теплом климате, и что они летят туда в августе.

Яичко было очень красиво, по бледно-палевому основанию испещрено коричневыми крапинками Красноустики летают очень резво и беспрестанно вьются над вновь вспаханною землею, хватая толкущихся над ней мошек, разных крылатых насекомых и также насекомых, ползающих по земле, для чего часто садятся, но ходят мало и медленно. В этот же единственный раз в моей жизни я нашел красноустиков в августе месяце не на пашне и не в поле, а приметил их в поздние сумерки, летающих взад и вперед и вьющихся по берегам заливов, в верху пруда. Я убил четверых; на другой день рано поутру остальных уже не было. Для меня, как для охотника, который с ранней молодости имел безотчетную страсть к наблюдению и возможному исследованию образа жизни и нравов птиц, появление красноустиков было особенно любопытно. Всегда удивляло меня то, что как скоро начнут парить пар, так они и появятся. Время пара и ржаного сева не везде и не всегда совершенно одинаково; да и нельзя предположить, чтоб они знали его по инстинкту и прилетали именно к сроку издалека. Следовательно, должно заключить, что они жили до того времени где-нибудь поблизости, хотя и это предположение довольно невероятно.

Красноустики появляются всегда небольшими станичками, их скоро увидишь издали, потому что они беспрестанно кружатся или снуют взад и вперед около одного и того же места и садятся только на короткое время. Они не так дики, особенно сначала, стрелять почти всегда приходится влет. Я становился обыкновенно на средине той десятины или того места, около которого вьются красноустики, брал с собой даже собаку, разумеется вежливую, и они налетали на меня иногда довольно в меру; после нескольких выстрелов красноустики перемещались понемногу на другую десятину или загон, и я подвигался за ними, преследуя их таким образом до тех пор, пока они не оставляли поля совсем и не улетали из виду вон. Стрелять их довольно трудно, потому что они летают не близко, вьются не над человеком, а около него и стелются по земле именно как ласточки, отчего, особенно в серый день, цель не видна и для охотника сколько-нибудь близорукого (каким я был всегда) стрельба становится трудною; притом и летают они очень быстро. Много убить их мне никогда не удавалось, хотя я занимался ими прилежно: они летают врознь, а не кучей, и потому больше одного одним зарядом убить нельзя. К ружью они не так крепки, и для них очень достаточно мелкой рябчиковой дроби, то есть 7-го нумера и даже 8-го. Так же как и озимые куры, красноустики никогда не бывают жирны во время краткого своего пролета, но всегда довольно сыты, и мясо их мягко, сочно и очень вкусно.

9. КОРОСТЕЛЬ

Может быть, покажется странным причисление коростеля к разряду степной, или полевой, дичи, потому что главнейшее его местопребывание – луга, поросшие изредка кустами, не только лежащие в соседстве болот, но и сами иногда довольно мокрые, все это справедливо: точно, там дергуны живут с весны и там выводят детей, но зато сейчас с молодыми перебираются они в хлеба, потом в травянистые межи и залежи и, наконец, в лесные опушки. Итак, куда причислить коростеля? Не составлять же для него особого отдела болотисто-луговой дичи? Да и это будет неверно. В болотах же, где он также иногда держится, есть свой коростель, постоянно в них живущий, – погоныш, о котором я уже говорил.

Коростель – названье охотничье и книжное; дергун, дергач – вот русские народные имена. Городская и особенно столичная публика мало знает коростеля; но зато все деревенские жители, от мала до велика, вдоволь наслушались его неугомонных криков. Но как приятны весной и летом эти неблагозвучные хриплые звуки, особенно когда они впервые начнут раздаваться, что, впрочем, никогда не бывает рано; довольно поднявшаяся трава и зазеленевшие кусты – вот необходимое условие для дергуновой песни, поистине похожей на какое-то однообразное дерганье.

Коростель немного больше перепелки объемом своего тела, только несколько длиннее станом, но при первом взгляде кажется гораздо ее больше; причиною тому длинная шея, длинные ноги и перья. Несмотря на то, все устройство его членов также чисто куриное. Коростель покрыт перьями красно-бурого цвета, с небольшими, продолговатыми, темными полосками или пестринками; крылья у него гораздо краснее; по всей спине лежат длинные перья, темноватые посредине и с светло-коричневыми обводками по краям; брюшко гораздо светлее, зоб отливает каким-то слегка сизым глянцем, нос обыкновенного рогового, а ноги светло-костяного цвета, подбой крыльев красный, на боках, под ними, перышки пестрые. Эта пестрота простирается к хвосту и даже на верхние части ног, покрытые мелкими перышками; хвост коротенький, также пестрый. Полетом своим он отличается от всех птиц: зад у него всегда висит, как будто он подстрелен, отчего дергун держится на лету не горизонтально, а точно едет по воздуху, почти стоймя; притом он имеет ту особенность, что, взлетев, не старается держаться против ветра, как все другие птицы, но охотно летит по ветру, отчего перья его заворачиваются и он кажется каким-то косматым. Впрочем, может быть, это охота невольная и он летит по ветру вследствие устройства своих небольших крыльев, слабости сил и полета, который всегда наводил на меня сомнение: как может эта птичка, так тяжело, неловко и плохо летающая, переноситься через огромное пространство и даже через море, чтобы провесть зиму в теплом климате? Притом никто не видывал коростелей не только прилетными или отлетными станицами, но двух или трех вместе: весной они появляются поодиночке и осенью пропадают так же. Как не подумать, что коростели забиваются осенью в какие-нибудь лесные трущобы и проводят зиму в состоянии оцепенения, как, например, коршуны, которых находят в дуплах замерзшими, жесткими, как дерево, и которые, оттаяв в тепле, оживают, что я видал сам. Между тем отлет коростелей не подвержен сомнению.

Возвращаюсь к описанию коростеля. Летает он плохо, зато бегает удивительно проворно и неутомимо. Если собака причует его в большой траве, то дергун, надеясь больше на свои ноги, чем на крылья, не скоро поднимется, он измучит охотника, особенно в жаркое время. Чем собака лучше дрессирована, чем крепче у ней стойка, тем труднее ей поднять коростеля: почуяв близко дичь, издающую из себя особенно сильный запах, отчего всякая собака ищет по коростелю необыкновенно горячо, она сейчас делает стойку, а коростель, как будто с намерением приостановят на минуту, пускается бежать во все лопатки.

Покуда охотник успеет сказать пиль и собака подойти или броситься к тому месту, где сидела птица, коростель убежит за десять, за двадцать сажен; снова начнет искать собака по горячему следу, снова сделает стойку, и опять повторится та же проделка; собака разгорячится и начнет преследовать прыжками беспрестанно ее обманывающего дергуна и, наконец, спугнет его; но это чрезвычайно портит собаку. Вот почему охотники не дают молодой хорошей собаке искать по коростелям и вот почему бьют их не так много; впрочем, для старой, твердо дрессированной собаки приискиванье коростелей безвредно, особенно для имеющей верхнее чутье; она, не утомляя себя разбираньем и беганьем по перепутанным, бесконечным дергуновым следам, поведет охотника скоро и прямо к нему, и он принужден будет подняться. На местах, поросших невысокою и негустою травою, коростели подымаются гораздо скорее, потому что боятся подпускать собаку к себе слишком близко. Но вот странность: мне и другим охотникам часто случалось спугивать дергунов неожиданно, без собаки, хотя совсем не за ними и даже в большой траве; кажется, им было бы очень легко спрятаться или убежать.

Всего замечательнее в коростеле – его голос, или крик, доставляющий ему общенародную известность. Этот крик очень похож на слог дерг, дерг, дерг, повторяемый им иногда до пятнадцати раз сряду. В хриплых звуках этого крика есть какая-то горячность и задорность. Прислушиваясь внимательно, сейчас почувствуешь, что это не просто спокойный голос или пенье птицы, а крик страсти. Этот крик имеет еще ту особенность, что в одно время слышится в разных направлениях и расстояниях; сначала я думал, что кричат несколько коростелей вдруг, но впоследствии имел случай убедиться, что кричит один и тот же коростель. Я увидел своими глазами причину, от которой происходит этот обман: коростель кричит, как бешеный, с неистовством, с надсадой, вытягивая шею, подаваясь вперед всем телом при каждом вскрикиванье, как будто наскакивая на что-то, и беспрестанно повертываясь на одном месте в разные стороны, отчего и происходит разность в стиле и близости крика. Как скоро коростель крикнет, отвернувшись головой в противоположную сторону, крик покажется гораздо дальше, и наоборот. Притом коростель, прокричав раз с десять или более, сейчас начинает бегать взад и вперед и, отбежав на сажень или на две, опять начинает кричать, следственно беспрестанно переменяет место. Различия в полноте и силе голоса коростеля, которое замечается у перепелов, я не находил, но есть разница в числе криков, или ударов. Из всего вышесказанного я заключаю, что крики коростеля не что иное, как призыванье самки и выражение собственного чувства сладострастия. Много хлопотал я, чтоб все это узнать поближе и поподробнее, но при всех моих стараниях никак не мог подглядеть их совокупления, потому что в траве и в кустах ничего разглядеть нельзя, несмотря на довольно сильную зрительную трубку, которою я вооружался в своих наблюдениях. Мне сказывал крестьянин, что однажды он спал в кустах и, проснувшись, увидел, что недалеко от него дергун совокуплялся с дергунихой самым обыкновенным порядком, после чего самка, отряхнувшись, убежала, а самец, немного погодя, начал кричать. Это подтверждает мое предположение, что коростель криком зовет caмку, которая или к нему прибежит, или подаст ему от себя голос, как перепелка: голоса этого, впрочем, никто из охотников не слыхивал. – Несмотря на неопределенность и неполноту этих сведений, вывести следующие заключения: 1) коростели не разбиваются на пары; 2) не имеют токов; 3) совокупление происходит случайно с разными самками и 4) самец не разделяет с самкою забот о выводе детей.

Близкое знакомство с коростелями увлекло меня несколько вперед; но я возвращаюсь к принятому мною порядку. Я уже сказал, что никто не видал прилета коростелей. Судя по времени начала их крика, подумать, что коростели появляются очень поздно, но это будет заключение ошибочное: коростели прилетают едва ли позднее дупельшнепов, только не выбегают на открытые места, потому что еще нет на них травы, а прячутся в чаще кустов, в самых корнях, в густых уремах, иногда очень мокрых, куда в это время года незачем лазить охотнику. Я догадывался об этом давно по горячему поиску собаки, даже видал что-то, взлетавшее в кустах, и по красноте перьев думал, что это вальдшнепы, но потом убедился, что это были коростели; я убивал их в исходе апреля, а кричать начинают они в исходе мая. В это же последнее время два раза, случилось мне найти гнезда коростелей, тщательно свитые из сухой травы и устроенные весьма скрытно в непроходимой чаще кустов, растущих на опушке уремы. Яиц я не находил более десяти, но, говорят, их бывает до пятнадцати, чему я не совсем верю, потому что в последнем случае коростели были бы многочисленнее; яички маленькие, несколько продолговатой формы, беловато-сизого цвета, покрыты красивыми коричневыми крапинками. На гнезде сидит одна самка; коростелята выводятся очень мелки и покрыты черным, как уголь, пухом, скоро оставляют гнездо и бегают с большим проворством. Вообще и гнезда и выводки коростелей попадаются очень редко. Как скоро немного подрастут молодые, матка уводит их в хлебные поля, и с этого времени до поздней осени я уже не нахаживал молодых коростелей выводками, а всегда поодиночке. Самцы и вообще коростели холостые остаются около лугов даже тогда, когда их скосят, перемещаясь на время в соседние поля, залежи и не очень мокрые болота или опушки уремы. Коростели перестают кричать ранее перепелов: в половине июля. Не знаю, когда спят дергуны? Они кричат и день и ночь, преимущественно по зарям, которые, именно в это время года, одна с другою сходятся: вероятно, они дремлют около полдён.

Собственно за одними коростелями охоты нет; они попадаются между другой дичью: в лугах – между дупелями и болотными куликами, в поле – между перепелками и в мелких перелесках – между молодыми тетеревами. Коростелей никогда не убьешь много: десяток в одно поле – это самое большое число.

Во-первых, они не так многочисленны, и во-вторых, подымать их тяжело и для собаки и для охотника.

Я описал полет коростелей, и потому нетрудно заключить, что стрельба их весьма легка: к ружью они слабы, и для них очень достаточно мелкой бекасиной дроби. По большей части они поднимаются так близко и всегда летят так медленно, что их надобно выпускать в меру. Молодые, горячие охотники, забывающие это необходимое правило, нередко разбивают вдребезги коростеля или дают промах, что бывает очень досадно и что (надо признаться) случалось со мной. В кустах и около кустов стрелять коростеля труднее: он сейчас завернет за куст, сквозь который, когда он одет зелеными листьями, птицы не видно и убить ее не возможно.

Весною и летом, до исхода июля, коростели довольно худы, но с перемещением в поля очень скоро так жиреют, что к концу августа буквально заплывают салом, и в это время коростель имеет отличный вкус, потому что жир его не так приторен, как перепелиный. Впрочем, коростели всегда недурны. В болотных лугах они питаются всякою дрянью, то есть всякими насекомыми, а в полях кушают чистый хлеб и созревшие семена некоторых трав, также очень питательные. Весь август бьются коростели около хлебных полей, укрываясь – в свободное от приискиванья корма полдневное время – в широких травянистых межах, поросших мелким полевым кустарником: это любимое их местопребывание, но за неимением его держатся в соседственных залежах, долочках с мелким лесом и в лесных опушках, куда перебираются уже окончательно перед отлетом, или, вернее сказать, перед своим пропаданьем. Я нахаживал коростелей до 10 сентября и, признаюсь, тогда считал их дорогою добычею.

Коростелей вместе с перепелками травят ястребами, но нельзя сказать, чтобы всякий ястреб брал коростеля, и по весьма смешной причине: как скоро ястреб станет догонять коростеля и распустит на него свои когти, последний сильно закричит; этот крик похож на щекотанье сороки или огрызанье хорька.

Если в первый раз ястреб испугается и пролетит мимо, то уже никогда не станет брать коростелей. Разумеется, это случается с ястребами молодыми, гнездарями (вынутыми из гнезд и выкормленными в клетке), а старые, или слетки, уже заловившие на воле, не испугаются коростелиного щекотанья.

Иногда берет их и жадный гнездарь, уже много ловивший до встречи с коростелем.

10. ПЕРЕПЕЛКА

Эта миловидная птичка гораздо известнее коростеля по своей многочисленности даже городским жителям. Народ слышит и видит ее беспрестанно, почти при всех своих полевых работах: во время полотья, пара, степного сенокоса и жнитва. Уменьшительное имя перепелочка употребляется иногда как слово ласки, хотя далеко не так часто, как имена некоторых других птиц. Перепелка, или перепелица, зашла и в русскую песню. Молодой парень, распевая о том, как ловко и легко пройдет он к своей красной девице, между прочим говорит:

Уж я улицею – серой утицею,Через черную грязь – перепелицею.

Очевидно, что легкость и проворство перепелиного бега внушили ему это живописное сравнение. – Перепелка немного больше скворца, но мясистее его; впрочем, кто же ее не видывал по крайней мере на столе? Кто не едал ее сочного, мягкого, вкусного, иногда до приторности жирного мяса? Устройством всех частей своего тела перепелка есть не что иное, как курица или куропатка в уменьшенном виде, только она кажется еще складнее и миловиднее даже куропатки: вероятно, оттого, что несравненно ее меньше. Перепелки, равно и куропатки, в высшей степени имеют свойства и приемы домашних кур: они точно так же беспрестанно роются, копаются, разгребая проворно ножками сор, песок и рыхлую землю; они делают это и для отысканья корма и для того, чтоб присесть ловчее на отдых или ночлег. Трудно описать серые, пестрые перышки перепелки, к тому же они слишком всем известны. По видимому в них ничего нет красивого, но для меня так приятна эта не яркая, не разноцветная пестрота, что я предпочитаю ее блестящей красоте перьев других птиц. Самка разнится от самца тем, что зоб ее светлее, белесоватее, а у самца он красноват и под горлом находится черное пятнышко; притом носик его темнее и у корня опушен как будто волосками. Перепелка не только бегает проворно, но и летает очень быстро, когда она худа и легка. Это настоящая степная птичка и хотя очень любит хлебный корм и хлебные поля, особенно засеянные просом, но водится изобильно и постоянно держится в настоящих степных местах, где иногда на далекое расстояние вовсе нет пашни. Там питается она разными мелкими насекомыми и травяными семенами. Ни весеннего прилета, ни осеннего отлета перепелок никто не видал. В стаи они тоже никогда не собираются. Появляются неприметно поодиночке и пропадают также неприметно. В последних числах апреля, а чаще в начале мая, когда уже подрастет молодая трава, начинают попадаться перепелки, всегда в самом малом числе, в степных лугах и залежах, но никогда на прошлогодней жниве. В это время они не так смирны, не так близко и долго выдерживают стойку собаки, пересаживаются далеко и летят отменно быстро. Полет их всегда очень прям; несмотря на то, с весны стрелять их довольно трудно; зато осенью все переменяется, и стрельба делается самою легкою. Как скоро трава поднимется повыше, так что птице будет удобно в ней прятаться, начинается всем известный крик перепелов, называемый по-охотничьи бой. Он состоит из двух колен: сначала перепел вавачет, то есть кричит похоже на слоги ва-вва, ва-вва. Он повторяет их до трех раз, иногда меньше, но никогда больше, по крайней мере я не слыхал. После чего следует собственно бой, похожий на слова подь-полоть. Так по крайней мере передает этот крик русский народ. Бой повторяется сряду, без перемежки, от четырех до десяти раз: последнее число считается редкостью. Перепела кричат с такою же горячностью и с такими же движениями, как дергуны. Есть перепела, у которых голос очень чист и громок, так что их слышно весьма далеко. Русский человек любит бой перепелов, хотя в нем нет ничего особенно приятного для уха, и многие держат их в клетках. Даже теперь в Москве, по некоторым небольшим улицам и переулкам, сквозь стук колес и гам народа нередко услышать голос перепела. Нечего и говорить, что этот жалкий, заглушаемый шумом крик не похож на звучный, вольный перепелиный бой в чистых полях, в чистом воздухе и тишине; как бы то ни было, только на Руси бывали, а может быть и теперь где-нибудь есть, страстные охотники до перепелов, преимущественно купцы: чем громче и чище голос, чем более ударов сряду делает перепел, тем он считается дороже. Я слыхал, что в старину плачивали по сту рублей за отличного перепела. Крик, или бой, некоторых перепелов продолжается до половины августа.

С начала перепелиного боя начинаются их любовные похождения, а правильнее сказать: этот крик есть не что иное, как уже начало безотчетного стремления одного пола к другому. Я говорил неутвердительно о коростелях, но совокупление перепелок я знаю положительно. Еще будучи мальчиком, часто хаживал я с старым охотником ловить перепелов сетью на дудки, то есть смотреть, как он ловил их. Ловля эта, вполне открывающая процесс совокупления, производится следующим образом: запасшись перепелиными дудками, устройство которых я описывать не стану, издающими звуки, сходные с тихим, мелодическим голосом перепелиной самки, запасшись квадратным полотном тонкой сети, аршин в двенадцать и более, ячейки которой вяжутся такой величины, чтобы головка перепела свободно могла пролезть в них, – охотник отправляется в поле. Выбрав луговину, около которой слышны перепелиные бои и на которой трава повыше или, что еще лучше, растут небольшие кустики дикого персика или чилизника, охотник бережно расстилает по их верхушкам свою сеть, а сам ложится возле одного ее края. Лишь только он ударит несколько раз в дудку, перепела отзовутся со всех сторон: дальние перелетывают, а ближние бегут. Как скоро охотник увидит, что несколько перепелов подошли под сеть, очень близко к нему, он стремительно вскакивает, перепела взлетают и запутываются в сетку. Здесь не место описывать подробности и тонкости этой ловли; дело в том, что тут насмотрелся я вдоволь на любовные проделки и совокупление перепелов с перепелками, потому что на голос дудки прибегают иногда и самки. Перепела до неистовства горячи в совокуплении: бросаются на самку по нескольку раз и один после другого, но между собой не дерутся: по крайней мере я никогда драки не видывал;[43] обыкновенно история оканчивалась тем, что слишком удовлетворенная перепелка обращалась в бегство или улетала, а перепела ее преследовали. Очевидно, что при таковом соединении нет пар, нет супружества и что самец не разделяет с самкой никаких забот о выводе детей. Когда перепелки разберутся по гнездам и сядут на яйца, перепела напрасно ищут и зовут своих временных подруг, озабоченных уже Другим делом: горячность самцов доходит до опьянения, до безумия. В это время они до невероятности ходко идут на дудки под сеть и, говорят, дерутся между собою. Мой товарищ, старый охотник, пробовал вместо дудки употреблять живую самку, ставя ее под сеть в небольшой низенькой клетке, и я видел своими глазами, как по два и по три перепела вскакивали на клетку и бились на ней, чтоб достать самку. Этого мало: проказливый старик, свернувши заблаговременно мячиком свою перчатку, бросал ее катком навстречу перепелам, когда они подбегали очень близко: в слепой ярости они вскакивали на перчатку и топтали, как перепелку.

В половине мая некоторые перепелки уже сидят на гнездах: такие выводки называются ранниками, зато иные выводят детей в исходе июля, которые и называются поздышами. Итак, в течение двух месяцев всегда найти самых маленьких перепелят. Это исключительное свойство перепелок заставляет многих охотников думать, что одна и та же самка выводит два раза детей в одно лето.

Хотя необыкновенное размножение перепелок к осени дает некоторую вероятность этому предположению, но я, с моей стороны, нисколько его не утверждаю.

Гнездо перепелки свивается на голой земле из сухой травы, предпочтительно в густом ковыле. Гнездо, всегда устланное собственными перышками матки, слишком широко и глубоко для такой небольшой птички; но это необходимо потому, что она кладет до шестнадцати яиц, а многие говорят, что и до двадцати; по моему мнению, количество яиц доказывает, что перепелки выводят детей один раз в год. Перепелиные яички очень похожи светло-коричневыми крапинками на воробьиные, только с лишком вдвое их больше и зеленоватее.

После обыкновенного трехнедельного сиденья вылупляются перепелята, покрытые серым пухом с пеньками в крыльях, из которых, в несколько дней, вырастают перышки, отчего перепелята еще в пуху начинают понемногу перепархивать и называются поршками. Много раз находил я в одной и той же перепелиной выводке поршков разного возраста и величины. Охотники объясняют это обстоятельство тем, что перепелка не вдруг высиживает всех своих цыплят, что будто она вытаскивает из гнезда первых вылупившихся перепелят и продолжает сидеть на остальных яйцах. Я не видал этого своими глазами и потому не могу признать справедливым такого объяснения; я нахожу несколько затруднительным для перепелиной матки в одно и то же время сидеть в гнезде на яйцах, доставать пищу и самой кормить уже вылупившихся детей, которые, по слабости своей в первые дни, должны колотиться около гнезда без всякого призора, не прикрытые в ночное или дождливое время теплотою материнскою тела. Я нахаживал перепелят, еще не сбежавших с гнезда, видел, как мать их кормила из своего рта, и все они были одного возраста. Не лучше ли объяснить это странное обстоятельство тем, что выводка, у которой мать как-нибудь погибла, разбегается и присоединяется к другим выводкам, старшим или младшим, как случится? Вот отчего может происходить большая разница между перепелятами, по-видимому, одной выводки.

Как скоро начнут поспевать хлеба, особенно проса, перепелки сбегаются к ним со всех сторон и постоянно около них держатся. На таком привольном и сытном корме не только старые, но и молодые перепелки жиреют с изумительною скоростью, особенно перепела и холостые самки. В это время они уже весьма неохотно поднимаются с земли; летят очень тяжело и медленно и, отлетев несколько сажен, опять садятся, выдерживают долгую стойку собаки, находясь у ней под самым рылом, так что ловчивая собака нередко ловит их на месте, а из-под ястреба[44] брать их руками. Перепелки особенно лакомы к просу, и когда дожинается десятина или загон с этим хлебом, то при каждом взмахе серпа вылетает по нескольку перепелок. Не желая таскаться в жаркое время с собакой, я пользовался этим средством и, стоя спокойно посреди жниц и жнецов, стрелял взлетающих перепелок. Нередко убивал я более двух десятков, а взлетевших перепелок с одной десятины насчитывали иногда далеко за сотню; но такое многочисленное сборище сбегается только по вечерам, перед захождением солнца; разумеется, оно тут же и остается на всю ночь, а днем рассыпается врознь во все стороны, скрываясь в окружных межах, залежах и степных луговинах. Когда хлеба сожнут, перепелки продолжают кормиться по жниве, забиваясь нередко в снопы, особенно под горсти еще не связанного проса, и мне часто случалось, взворачивать их ногой, чтобы выгнать оттуда перепелок.

Они продолжают посещать даже и те десятины, с которых хлеб свезен, особенно поросшие долго зеленеющими посреди желтой соломы жабрами и чередой, и подбирают там наточившиеся из колосьев переспелые зерна. Так проходит целый август и даже первые числа сентября; но тут перепелки начинают приметно уменьшаться и к половине сентября иногда совсем пропадают: морозы или холодное ненастье, разумеется, ускоряют, а теплая погода замедляет их отлет.

Надобно заметить, что перепелки пропадают не вдруг, а постепенно. Быв смолоду перепелятником, то есть охотником травить перепелок ястребом, я имел случай много раз наблюдать за постепенностью их отлета. Если б я был только ружейным охотником, я никогда бы не мог узнать этого обстоятельства во всей подробности: стал ли бы я ежедневно таскаться за одними перепелками в такое драгоценное для стрельбы время?

Первое уменьшение числа перепелок после порядочного мороза или внезапно подувшего северного ветра довольно заметно, оно случается иногда в исходе августа, а чаще в начале сентября; потом всякий день начинаешь травить перепелок каким-нибудь десятком меньше; наконец, с семидесяти и даже восьмидесяти штук сойдешь постепенно на три, на две, на одну: мне случалось несколько дней сряду оставаться при этой последней единице, и ту достанешь, бывало, утомив порядочно свои ноги, исходив все места, любимые перепелками осенью: широкие межи с полевым кустарником и густою наклонившеюся травою и мягкие ковылистые ложбинки в степи, проросшие сквозь ковыль какою-то особенною пушистою шелковистою травкою. Хороша в это время вся облитая жиром перепелка! Давно бросивши для ружья перепелиную охоту с ястребом, я любил, однако, добывать иногда ружьем в это позднее время уже весьма редких перепелок.

Никакому сомнению не подвержен отлет их на зиму в теплые страны юга. Много читали и слышали мы от самовидцев, как перепелки бесчисленными станицами переправляются через Черное море и нередко гибнут в нем, выбившись из сил от противного ветра. Теперь предстоит вопрос: когда и где собираются они в такие огромные стаи? Очевидно, что у них должны быть где-нибудь сборные места, хотя во всех губерниях средней полосы России, по всем моим осведомлениям, никто не замечал ни прилета, ни отлета, ни пролета перепелок.

Даже никто не поднимал, не видал их собравшихся в стаи. Нельзя предположить, чтобы каждая перепелка отдельно летела прямо на берег моря за многие тысячи верст, и потому некоторые охотники думают, что они собираются в станицы и совершают свое воздушное путешествие по ночам, а день проводят где случится, рассыпавшись врознь, для приисканья корма, по той местности, на какую попадут. Я должен упомянуть, что знал одного охотника, который уверял меня, что перепелки не улетают, а уходят и что ему случилось заметить, как они пропадали в одном месте и показывались во множестве, но не стаей, в другом, где их прежде было очень мало, и что направление этого похода, совершаемого днем, а не ночью, по ею замечаниям, производилось прямо на юг. Этот охотник преследовал идущих в поход перепелок и замечал, что они показывались на новых местах не поутру, а в полдень и более к вечеру. Я не берусь решить, чье мненье справедливее: для этого нужны точнейшие наблюдения не одного, а многих охотников. Я слыхал также от достоверных людей, что перепелок нахаживали случайно зимою, именно под наклоном густой, высокой травы, растущей по межам и даже в сурочьих норах, изнутри всегда плотно затыкаемых самими сурками не близко к выходу; перепелки были живы, но находились в каком-то полусонном состоянии; будучи внесены в теплое жилье и посажены в клетку, они скоро принимались за корм и совсем оправлялись. Отсюда родилась ложная мысль у некоторых старинных охотников, которую я слыхал и от крестьян, что перепелки У нас зимуют. По моему мнению, найденные зимой перепелки были поздыши или хворые: и те и другие не имели сил улететь или уйти вовремя и принуждены были зазимовать. Перенесли ли бы они всю зиму, или померзли – это вопрос.

Из всего описания образа жизни и нравов перепелок видеть, что стрельба их должна производиться из-под собаки и всегда в лет. Все мелкие сорты дроби пригодны для этой стрельбы, потому что перепелок особенно осенью, охотник может стрелять на каком угодно расстоянии: чистое поле, крепость лежки и близость взлета, к которому заблаговременно приготовиться, если собака имеет хорошую стойку, делают охотника полным господином расстояния: он может выпускать перепелку в меру, смотря по сорту дроби, которою заряжено его ружье. Очевидно, что выпусканье в меру здесь так же необходимо, как при стрельбе коростелей. Вообще перепелок, относительно к их множеству и достоинству, стреляют мало, а простые добычливые охотники никогда не стреляют, считая, что такая маленькая птичка не стоит заряда; да и стрелять в лет многие не умеют. Настоящие же охотники предпочитают перепелкам, что и весьма справедливо, болотную дичь, которая достигает лучшей своей поры именно в августе, то есть в одно время с перепелками; но в местах, где болот мало или совсем нет, стрельба перепелок очень приятна и добычлива; к тому же иногда вырвать часок-другой времени из охоты за болотной дичью и посвятить его жирным осенним перепелкам. Я сказал, что относительно стреляют их мало, но зато ловят несчетное количество: на дудки, о чем я уже говорил, наволочною сетью, которую натаскивают, наволакивают на перепелку и на собаку, когда последняя приищет первую и сделает стойку, а всего более травят их ястребами. Пойманных двумя первыми способами перепелок сажают в садки, то есть в большие клетки, где они живут очень хорошо и отъедаются весьма жирны. В таких клетках перевозить их живых на далекое расстояние. Для предохранения от порчи жирного мяса травленых перепелок их слегка просаливают и заливают в кадках или бочонках коровьим маслом; по мнению многих, свежепросольные перепелки лучше свежих.

РАЗРЯД IV

ДИЧЬ ЛЕСНАЯ

ЛЕС

Вся лесная дичь живет более или менее в лесу, некоторые же породы никогда его не покидают. Итак, я предварительно рассмотрю и определю, сколько умею, разность лесов и лесных пород.

Я сказал о воде, что она «краса природы»; почти то же сказать о лесе. Полная красота всякой местности состоит именно в соединении воды с лесом. Природа так и поступает: реки, речки, ручьи и озера почти всегда обрастают лесом или кустами. Исключения редки. В соединении леса с водою заключается другая великая цель природы. Леса – хранители вод: деревья закрывают землю от палящих лучей летнего солнца, от иссушительных ветров; прохлада и сырость живут в их тени и не дают иссякнуть текучей или стоячей влаге. Убыль рек, в целой России замечаемая, происходит, по общему мнению, от истребления лесов,[45] которая поднимала постоянно мукомольный постав, в один год лишилась воды. Это случилось очень просто: в жестокую буранную зиму крестьяне, чтобы не ездить далеко, вырубили на дрова березник и олешник (ольховый лес), густо росший около кругловидной паточины, из которой вытекало более двадцати родников, составлявших речку Сююш. Весна была сухая; все обнаженные от лесной тени родники летом иссякли, и речка пересохла. Только в третий год, когда чивая ольха опять подросла, начали вновь открываться родники, и только лет через десять потекла речка по-прежнему).

Все породы дерев смолистых, как-то: сосна, ель, пихта и проч., называются красным лесом, или краснолесьем. Отличительное их качество состоит в том, что вместо листьев они имеют иглы, которых зимою не теряют, а переменяют их исподволь, постепенно, весною и в начале лета; осенью же они становятся полнее, свежее и зеленее, следовательно встречают зиму во всей красе и силе. Лес, состоящий исключительно из одних сосен, называется бором.

Все остальные породы дерев, теряющие свои листья осенью и возобновляющие их весною, как-то: дуб, вяз, осокорь, липа, береза, осина, ольха и другие, называются черным лесом, или чернолесьем. К нему принадлежат ягодные деревья: черемуха и рябина, которые достигают иногда значительной вышины и толщины. К чернолесью же надобно причислить все породы кустов, которые также теряют зимой свои листья: калину, орешник, жимолость, волчье лыко, шиповник, чернотал, обыкновенный тальник и проч.

Красный лес любит землю глинистую, иловатую, а сосна – преимущественно песчаную; на чистом черноземе встречается она в самом малом числе, разве где-нибудь по горам, где обнажился суглинок и каменный плитняк. Я не люблю красного леса, его вечной, однообразной и мрачной зелени, его песчаной или глинистой почвы, может быть, оттого, что я с малых лет привык любоваться веселым разнолистным чернолесьем и тучным черноземом. В тех уездах Оренбургской губернии, где прожил я большую половину своего века, сосна – редкость. Итак, я стану говорить об одном чернолесье.

По большей части чернолесье состоит из смешения разных древесных пород, и это смешение особенно приятно для глаз, но иногда попадаются места отдельными гривами, или колками, где преобладает какая-нибудь одна порода: дуб, липа, береза или осина, растущие гораздо в большем числе в сравнении с другими древесными породами и достигающие объема строевого леса. Когда разнородные деревья растут вместе и составляют одну зеленую массу, то все кажутся равно хороши, но в отдельности одни другим уступают. Хороша развесистая, белоствольная, светло-зеленая, веселая береза, но еще лучше стройная, кудрявая, круглолистая, сладкодушистая во время цвета, не ярко, а мягко-зеленая липа, прикрывающая своими лубьями и обувающая своими лыками православный русский народ. Хорош и клен с своими лапами-листами (как сказал Гоголь); высок, строен и красив бывает он, но его мало растет в знакомых мне уездах Оренбургской губернии, и не достигает он там своего огромного роста.

Коренаст, крепок, высок и могуч, в несколько обхватов толщины у корня, бывает многостолетний дуб, редко попадающийся в таком величавом виде; мелкий же дубняк не имеет в себе ничего особенно привлекательного: зелень его темна или тускла, вырезные листья, плотные и добротные, выражают только признаки будущего могущества и долголетия. Осина[46] и по наружному виду и по внутреннему достоинству считается последним из строевых дерев. Не замечаемая никем, трепетнолистная осина бывает красива и заметна только осенью: золотом и багрянцем покрываются ее рано увядающие листья, и, ярко отличаясь от зелени других дерев, придает она много прелести и разнообразия лесу во время осеннего листопада.

Зарость или порость, то есть молодой лес приятен на взгляд, особенно издали. Зелень его листьев свежа и весела, но в нем мало тени, он тонок и так бывает част, что сквозь него не пройдешь. Со временем большая часть дерев посохнет от тесноты, и только сильнейшие овладеют всею питательностью почвы и тогда начнут расти не только в вышину, но и в толщину.

Чернея, издали, стоят высокие, тенистые, старые, темны леса, но под словом старый не должно разуметь состарившийся, дряхлый, лишенный листьев: вид таких дерев во множестве был бы очень печален. В природе все идет постепенно. Большой лес всегда состоит из дерев разных возрастов: отживающие свой век и совершенно сухие во множестве других, зеленых и цветущих, незаметны. Кое-где лежат по лесу огромные стволы, сначала высохших, потом подгнивших у корня и, наконец, сломленных бурею дубов, лип, берез и осин.[47] При своем падении они согнули и поломали молодые соседние деревья, которые, несмотря на свое уродство, продолжают расти и зеленеть, живописно искривясь набок, протянувшись по земле или скорчась в дугу. Трупы лесных великанов, тлея внутри, долго сохраняют наружный вид; кора их обрастает мохом и даже травою; мне нередко случалось второпях вскочить на такой древесный труп и – провалиться ногами до земли сквозь его внутренность: облако гнилой пыли, похожей на пыль сухого дождевика, обхватывало меня на несколько секунд… Но это нисколько не нарушает общей красоты зеленого, могучего лесного царства, свободно растущего в свежести, сумраке и тишине. Отраден вид густого леса в знойный полдень, освежителен его чистый воздух, успокоительна его внутренняя тишина и приятен шелест листьев, когда ветер порой пробегает по его вершинам! Его мрак имеет что-то таинственное, неизвестное; голос зверя, птицы и человека изменяются в лесу, звучат другими, странными звуками. Это какой-то особый мир, и народная фантазия населяет его сверхъестественными существами: лешими и лесными девками, так же как речные и озерные омута – водяными чертовками, но жутко в большом лесу во время бури, хотя внизу и тихо: деревья скрипят и стонут, сучья трещат и ломаются. Невольный страх нападает на душу и заставляет человека бежать на открытое место.

На ветвях дерев, в чаще зеленых листьев и вообще в лесу живут пестрые, красивые, разноголосые, бесконечно разнообразные породы птиц: токуют глухие и простые тетерева, пищат рябчики, хрипят на тягах вальдшнепы, воркуют, каждая по-своему, все породы диких голубей, взвизгивают и чокают дрозды, заунывно, мелодически перекликаются иволги,[48] стонут рябые кукушки, постукивают, долбя деревья, разноперые дятлы, трубят желны, трещат сойки; свиристели, лесные жаворонки, дубоноски и все многочисленное крылатое, мелкое певчее племя наполняет воздух разными голосами и оживляет тишину лесов; на сучьях и в дуплах дерев птицы вьют свои гнезда, кладут яйца и выводят детей; для той же цели поселяются в дуплах куницы и белки, враждебные птицам, и шумные рои диких пчел.[49] Трав и цветов мало в большом лесу: густая, постоянная тень неблагоприятна растительности, которой необходимы свет и теплота солнечных лучей; чаще других виднеются зубчатый папоротник, плотные и зеленые листья ландыша, высокие стебли отцветшего лесного левкоя да краснеет кучками зрелая костяника; сырой запах грибов носится в воздухе, но всех слышнее острый и, по-моему, очень приятный запах груздей, потому что они родятся семьями, гнездами и любят моститься (как говорят в народе) в мелком папоротнике, под согнивающими прошлогодними листьями.

В таком чернолесье живут, более или менее постоянно, медведи, золки, зайцы, куницы и белки.[50] Между белками попадаются очень белесоватые, почти белые, называемые почему-то горлянками, и белки-летяги: последние имеют с обеих сторон, между переднею и заднею лапкою, кожаную тонкую перепонку, которая, растягиваясь, помогает им прыгать с дерева на дерево, на весьма большое расстояние. Во время такого прыжка, похожего на полет, я убил однажды летягу на воздухе, и вышло, что я застрелил зверя в лет. Хищные птицы также в лесах выводят детей, устраивая гнезда на главных сучьях у самого древесного ствола: большие и малые ястреба, луни, белохвостики, копчики и другие. В густой тени лесных трущоб таятся и плодятся совы, сычи и длинноухие филины, плачевный, странный, дикий крик которых в ночное время испугает и непугливого человека, запоздавшего в лесу. Что же мудреного, что народ считает эти крики ауканьем и хохотом лешего?

Если случится ехать лесистой дорогою, через зеленые перелески и душистые поляны, только что выедешь на них, как является в вышине копчик, о котором я сейчас упомянул. Если он имеет гнездо неподалеку, то обыкновенно сопровождает всякого проезжего, даже прохожего, плавая над ним широкими, смелыми кругами в высоте небесной. Он сторожит изумительно зоркими своими глазами, не вылетит ли какая-нибудь маленькая птичка из-под ног лошади или человека. С быстротою молнии падает он из поднебесья на вспорхнувшую пташку, и если она не успеет упасть в траву, спрятаться в листьях дерева или куста, то копчик вонзит в нее острые когти и унесет в гнездо к своим детям. Если же не удастся схватить добычу, то он взмоет вверх крутой дугою, опять сделает ставку и опять упадет вниз, если снова поднимется та же птичка или будет вспугана другая. Копчик бьет сверху, черкает, как сокол, на которого совершенно похож. Иногда случается, что от больших детей вылетают на ловлю оба копчика, самка и чеглик, и тогда они могут позабавить всякого зрителя и не охотника. Нельзя без приятного удивления и невольного участия смотреть на быстроту, легкость и ловкость этой небольшой, красивой хищной птицы.

Странно, но самому жалостливому человеку как-то не жаль бедных птичек, которых он ловит! Так хорош, изящен, увлекателен процесс этой ловля, что непременно желаешь успеха ловцу. Если одному копчику удастся поймать птичку, то он сейчас уносит добычу к детям, а другой остается и продолжает плавать над человеком, ожидая и себе поживы. Случается я то, что оба копчика, почти в одно время, поймают по птичке и улетят с ними; но через минуту один непременно явится к человеку опять. Копчик – загадочная птица: на воле ловит чудесно, а ручной ничего не ловит. Я много раз пробовал вынашивать копчиков (то же, что дрессировать собаку), и гнездарей и слетков; выносить их весьма легко: в три-четыре дня он привыкнет совершенно и будет ходить на руку даже без вабила (кусок мяса); стоит только свистнуть да махнуть рукой, стоит копчику только завидеть охотника или заслышать его свист – он уже на руке, и если охотник не протянет руки, то копчик сядет на его плечо ила голову – живой же птички никакой не берет. Эта особенность его известна всем охотникам, но я не верил, пока многими опытами не убедился, что это совершенная правда.[51] Потеряв всякую надежду, чтобы копчик стал ловить, я обыкновенно выпускал его на волю, и долго видели его летающего около дома и слышали жалобный писк, означающий, что он голоден. Получал ли копчик прежнюю способность ловить на воле, или Умирал с голоду – не знаю.

Лес и кусты, растущие около рек по таким местам, которые заливаются полою водою, называются уремою. Уремы бывают различны: по большим рекам и Рекам средней величины, берега которых всегда песчаны, урема состоит предпочтительно из вяза, осокоря, ракиты или ветлы и изредка из дуба, достигающих огромного роста и объема; черемуха, рябина, орешник и крупный шиповник почти всегда им сопутствуют, разливая кругом во время весеннего цветения сильный ароматический запах. Вяз не так высок, но толстый, свилеватый пень его бывает в окружности до трех сажен; он живописно раскидист, и прекрасна неяркая, густая зелень овальных, как будто тисненых его листьев. Зато осокорь достигает исполинской вышины; он величав, строен и многолиствен; его бледно-зеленые листья похожи на листья осины и так же легко колеблются на длинных стебельках своих при малейшем, незаметном движении воздуха. Его толстая и в то же время легкая, мягкая, красная внутри кора идет на разные мелочные поделки, всего более на наплавки к рыболовным сетям, неводам и удочкам. Такие уремы не бывают густы, имеют много глубоких заливных озер, богатых всякою рыбою и водяною дичью. Везде по берегам рек и озер, по песчаным пригоркам и косогорам предпочтительно перед другими лесными ягодами растет в изобилии ежевика (в некоторых губерниях ее называют куманикой), цепляясь за все своими гибкими, ползучими, слегка колючими ветками; с весны зелень ее убрана маленькими белыми цветочками, а осенью черно-голубыми или сизыми ягодами превосходного вкуса, похожими наружным образованьем и величиною на крупную малину. Хороша такая урема: огромные деревья любят простор, растут не часто, под ними и около них, по размеру тени, нет молодых древесных побегов; и потому вся на виду величавая красота их.

Уремы другого рода образуются по рекам, которых нельзя причислить к рекам средней величины, потому что они гораздо меньше, но в то же. время быстры и многоводны; по рекам, протекающим не в бесплодных, песчаных, а в зеленых и цветущих берегах, по черноземному грунту, там редко встретишь вяз, дуб или осокорь, там растет березник, осинник и ольха;[52] там, кроме черемухи и рябины, много всяких кустов: калины, жимолости, боярышника, тальника, смородины и других.

Эти-то уремы особенно мне нравятся. Многие деревья и предпочтительно таловые кусты пронизаны, протканы и живописно обвиты до самого верха цепкими побегами дикого хмеля и обвешаны сначала его зелеными листьями, похожими на виноградные листья, а потом палевыми, золотыми шишками, похожими на виноградные кисти, внутри которых таятся мелкие, круглые, горькие на вкус, хмельные семена. Множество соловьев, варакушек и всяких певчих птичек живет в зеленых, густорастущих кустах такой уремы. Соловьи заглушают всех. День и ночь не умолкают их свисты и раскаты. Садится солнце, и ночники сменяют до утра усталых денных соловьев. Только там, при легком шуме бегущей реки, посреди цветущих и зеленеющих деревьев и кустов, теплом и благовонием дышащей ночи, имеют полный смысл и обаятельную силу соловьиные песни… но они болезненно действуют на душу, когда слышишь их на улице, в пыли и шуме экипажей, или в душной комнате, в говоре людских речей.

По небольшим рекам и речкам, особенно по низменной и болотистой почве, уремы состоят из одной ольхи и таловых кустов, по большей части сквозь проросших мелким камышом. Изредка кое-где торчат кривобокие березы, которые не боятся мокрых мест, равно как и сухих. Такие уремы бывают особенно густы, часты и болотисты, иногда имеют довольно маленьких озерков и представляют полное удобство к выводу детей для всей болотной и водяной дичи; всякие звери и зверьки находят в них также безопасное убежище.[53]

И этот лес, так поверхностно, недостаточно мною описанный, эту красу земли, прохладу в зной, жилище зверей и птиц, лес, из которого мы строим дома и которым греемся в долгие жестокие зимы, – не бережем мы в высочайшей степени. Мы богаты лесами, но богатство вводит нас в мотовство, а с ним недалеко до бедности: срубить дерево без всякой причины у нас ничего не значит. Положим, что в настоящих лесных губерниях, при всем старании не так многочисленного их населения, лесу не выведут, но во многих других местах, где некогда росли леса, остались голые степи, и солома заменила дрова. То же может случиться и в Оренбургской губернии. Не говорю о том, что крестьяне вообще поступают безжалостно с лесом, что вместо валежника и бурелома, бесполезно тлеющего, за которым надобно похлопотать, потому что он толст и тяжел, крестьяне обыкновенно рубят на дрова молодой лес; что у старых дерев обрубают на топливо одни сучья и вершину, а голые стволы оставляют сохнуть и гнить; что косят траву или пасут стада без всякой необходимости там, где пошли молодые лесные побеги и даже зарости. Все это еще не в такой степени губительно, как выварка поташа и сиденье, или сидка, дегтя: для поташа пережигают в золу преимущественно ильму, липу и вяз, не щадя, впрочем, и других древесных пород, а для дегтя снимают бересту, то есть верхнюю кожу березы. Хотя эта съемка сначала кажется не так губительною, потому что береза гибнет не вдруг, а снятая осторожно, лет через десять наращает новую кожу, которую снимают вторично; но станут ли наемные работники осторожно бить бересту, то есть снимать с березы кожу? и притом ни одна, с величайшею осторожностью снятая береза не достигает уже полного развития: она хилеет постепенно и умирает, не дожив своего века.

Из всего растительного царства дерево более других представляет видимых явлений органической жизни и более возбуждает участия. Его огромный объем, его медленное возрастание, его долголетие, крепость и прочность древесного ствола, питательная сила его корней, всегда готовых к возрождению погибающих сучьев и к молодым побегам от погибшего уже пня, и, наконец, многосторонняя польза и красота его должны бы, кажется, внушать уважение и пощаду… но топор и пила промышленника не знают их, а временные выгоды увлекают и самих владельцев… Я никогда не мог равнодушно видеть не только вырубленной рощи, но даже падения одного большого подрубленного дерева; в этом падении есть что-то невыразимо грустное: сначала звонкие удары топора производят только легкое сотрясение в древесном стволе; оно становится сильнее с каждым ударом и переходит в общее содрогание каждой ветки и каждого листа; по мере того как топор прохватывает до сердцевины, звуки становятся глуше, больнее… еще удар, последний: дерево осядет, надломится, затрещит, зашумит вершиною, на несколько мгновений как будто задумается, куда упасть, и, наконец, начнет склоняться на одну сторону, сначала медленно, тихо, и потом, с возрастающей быстротою и шумом, подобным шуму сильного ветра, рухнет на землю!.. Многие десятки лет достигало оно полной силы и красоты и в несколько минут гибнет нередко от пустой прихоти человека.

1. ГЛУХОЙ ТЕТЕРЕВ, ГЛУХАРЬ, МОХОВИК

Глухой тетерев по его величине, малочисленности, осторожности и трудности добыванья беспрекословно может назваться первою лесною дичью. Он не отлетает на зиму; напротив, водится в изобилии в самых холодных местах Сибири. Имя глухаря дано ему не потому, что он глух, а потому, что водится в глухих, уединенных и крепких местах; точно так и последнее имя моховика происходит от моховых, лесных болот, в которых живут глухари. В молодости моей я еще встречал стариков охотников, которые думали, что глухие тетерева глухи, основываясь на том, что они не боятся шума и стука, особенно когда токуют. Мнение это совершенно ошибочно. Во-первых, птица вообще мало боится шума и стука, если не видит предмета, его производящего, во-вторых, токующий тетерев, особенно глухой, о чем я буду говорить ниже, не только ничего не слышит, но и не видит. Народ также думал, да и теперь думает, что глухарь глух. Это доказывает всем известная, укорительная поговорка, которою подчуют того, кто, будучи крепок на ухо или по рассеянности чего-нибудь не дослышал: «Эх ты, глухая тетеря». Глухарь, напротив, имеет необыкновенно тонкий слух, что знает всякий опытный охотник. В Оренбургской губернии глухие тетерева не так крупны. Я взвешивал многих глухих косачей (самцов): самый большой весил двенадцать с половиною фунтов, между тем как косач-моховик, например, около Петербурга (говорю слышанное), весит до семнадцати фунтов. Глухой косач не совсем похож на косача тетерева полевого, хотя они составляют одну породу, а курочки их пером совершенно сходны, с тою разницею, что глухарка красноватее и темные пестрины на ней чернее. Глухарь самец имеет на хвосте черные косицы (менее загнутые, чем у самца-полевика), почему и называется косачом; величиною он будет с молодого, годовалого, индейского петуха и похож на него своей фигурою. Если вытянуть глухого косача, то от клюва до конца хвостовых перьев будет полтора аршина. Впрочем, тело его занимает около двух четвертей длины, а в хвосте и шее с головой – по полуаршину. Клюв толстый, твердый, несколько погнутый книзу, бледно-зеленоватого костяного цвета, длиною почти в вершок. Глаза темные, брови широкие и красные, голова небольшая, шея довольно толстая; издали глухарь-косач покажется черным, но это несправедливо: его голова и шея покрыты очень темными, но в то же время узорно-серыми перышками; зоб отливает зеленым глянцем, хлупь испещрена белыми пятнами по черному полю, а спина и особенно верхняя сторона крыльев – по серому основанию имеют коричневые длинные пятна; нижние хвостовые перья – темные, с белыми крапинками на лицевой стороне, а верхние, от спины идущие, покороче и серые; подбой крыльев под плечными суставами ярко-белый с черными крапинами, а остальной – сизо-дымчатый; ноги покрыты мягкими, длинными, серо-пепельного цвета перышками и очень мохнаты до самых пальцев; пальцы же облечены, какою-то скорлупообразною, светлою чешуйчатою бронею и оторочены кожаною твердою бахромою; ногти темные, большие и крепкие.

Глухая курочка несравненно менее самца: я ни одной из них тяжеле шести фунтов не убивал. Я не стану говорить о токах глухих тетеревов и о выводе тетеревят, потому что в этом они совершенно сходны с простыми тетеревами, полевиками, или березовиками, как их называют: последние гораздо ближе мне известны, и я буду говорить о них с большею подробностию. Глухари предпочтительно водятся в краснолесье; для них необходимы – сосна, ель, пихта и можжевельник; погонцы, молодые побеги этих дерев, составляют их преимущественную пищу, отчего мясо глухаря почти всегда имеет смолистый запах. Впрочем, в чернолесье, где изредка растут сосны, глухари водятся иногда и держатся вместе с тетеревами березовиками. Вместе же с ними кроют их иногда шатрами – но всегда в малом количестве, – для чего к обыкновенной приваде из овсяных снопов прибавляют вершинки молоденьких сосен и елей, которыми обтыкают кругом приваду. Глухари мало едят хлебных зерен и редко летают в хлебные поля. Вообще они гораздо уединеннее, строже меньших своих братии, простых тетеревов, держатся постоянно в крупном лесу, где и вьют гнезда их курочки на голой земле, в небольших ямках. Яйца их, почти всегда в числе семи или восьми, вдвое более куриных, рыжеватого цвета, с темно-коричневыми крапинами.

Глухарь – очень плотная, бодрая и крепкая птица. Хотя некоторые охотники считают, что глухие косачи слабее к ружью косачей полевиков, но я не согласен с этим, мнением. Я могу только сказать, что глухари относительно своей величины не так крепки к ружью, как бы ожидать, но я положительно убежден, что они крепче простых тетеревов. В доказательство я укажу на то, что все охотники употребляют самую крупную дробь для стрельбы глухарей; разумеется, я говорю об охоте в позднюю осень или по первозимью и преимущественно о косачах.

Я уже сказал, что глухарь необыкновенно пуглив и осторожен. Он любит садиться на вершинах огромных сосен, особенно растущих по неприступным оврагам и горам. Разумеется, сидя на таком месте, он совершенно безопасен от ружья охотника: если вы подъедете или подойдете близко к сосне, то нижние ветви закроют его и вам ничего не будет видно, если же отойдете подальше и глухарь сделается виден, то расстояние будет так велико, что нет никакой возможности убить дробью такую большую и крепкую птицу, хотя бы ружье было заряжено безымянкой или нулем. Из этого следует, что стрельба глухарей самая трудная и тяжелая, особенно косачей, ибо курочки гораздо смирнее, слабее и чаще садятся на невысокие деревья. Всего удобнее бить глухих косачей маленькой пулей из винтовки, что и делают не только сибирские стрелки-звероловы, но и вотяки и черемисы в Вятской и Пермской губерниях. Но многие ли из обыкновенных наших ружейных охотников умеют стрелять мастерски из винтовки? Тут не помогут проворство, ловкость и даже меткость глаза; ко всему этому тут необходима в высшей степени верная рука. Я знаю это по себе: я был хороший стрелок дробью из ружья, а пулей из винтовки или штуцера не мог попасть и близко цели; то же сказать о большей части хороших охотников. Впрочем, страстная охота, несмотря на трудности, все преодолевает; она имеет железное терпение, и я нередко из обыкновенного ружья, обыкновенной гусиной дробью убивал штук до шести глухарей в одно утро. Подъехать в меру на санях или дрожках редко удавалось по неудобству местности, и я подкрадывался к глухарям из-за деревьев; если тетерева совершенно не видно и стрелять нельзя, то я подбегал под самое дерево и спугивал глухаря, для чего иногда жертвовал одним выстрелом своего двуствольного ружья, а другим убивал дорогую добычу в лет, целя по крыльям; но для этого нужно, чтоб дерево было не слишком высоко. Употреблял я также с успехом и другой маневр: заметив, по первому улетевшему глухарю, то направление, куда должны улететь и другие, – ибо у всех тетеревов неизменный обычай: куда улетел один, туда лететь и всем, – я становился на самом пролете, а товарища-охотника или кучера с лошадьми посылал пугать остальных глухарей. Долго приходилось иногда ждать и зябнуть, стоя смирно на одном месте; горы и овраги надобно было далеко обходить или объезжать, чтобы спугнуть глухих тетеревов, но зато мне удавалось из небольшой стаи убивать по две штуки. Это особенно удобно потому, что глухарь, слетев с высокой сосны, всегда возьмет книзу и летит в вышину обыкновенных дерев: следовательно, мера не далека, если он полетит прямо над вами или недалеко от вас. Нечего и говорить, что довольно случалось промахов и еще больше подбитых глухарей, которых, ходя и ездя по одним и тем же местам по нескольку дней сряду, я нахаживал иногда на другой день мертвыми. Надобно признаться, что при осенней стрельбе глухарей по большей части только те достаются в руки, у которых переломлены крылья: этому причиной не одна их крепость, а неудобства стрельбы от высоких, густыми иглами покрытых сосен.

Очевидно, как внимательно надобно смотреть – не подбит ли глухарь, не отстал ли от других? нет ли крови на снегу по направлению его полета? не сел ли он в полдерева? не пошел ли книзу? При каждом из сказанных мною признаков подбоя сейчас должно преследовать раненого и добить его: подстреленный будет смирнее и подпустит ближе.

К токующему глухому косачу ранней весною подходить не только из-за дерева, но даже по чистому месту, наблюдая ту осторожность, чтоб идти только в то время, когда он токует, и вдруг останавливаться, когда он замолчит; весь промежуток времени, пока косач не токует, охотник должен стоять неподвижно, как статуя; забормочет косач – идти смело вперед, пока подойдет в меру. Больше о глухаре я ничего особенного сказать не могу, а повторяю сказанное уже мною, что он во всем остальном совершенно сходен с обыкновенным тетеревом, следовательно и стрельба молодых глухих тетеревят совершенно та же, кроме того, что они никогда не садятся на землю, а всегда на дерево и что всегда находишь их в лесу, а не на чистых местах.

Мясо молодых глухарей очень вкусно, в чем согласны все; мясо же старых, жесткое и сухое, имеет особенный, не для всех приятный вкус крупной дичи и отзывается сосной, елью или можжевеловыми ягодами; есть большие любители этого вкуса.

Трудная и малодобычливая стрельба старых глухарей в глубокую осень no-голу или по первому снегу меня чрезвычайно занимала: я страстно и неутомимо предавался ей. Надобно признаться, что значительная величина птицы, особенно при ее крепости, осторожности и немногочисленности, удивительно как возбуждает жадность не только в простых, добычливых стрелках, но и во всех родах охотников; по крайней мере я всегда испытывал это на себе.

2. ТЕТЕРЕВ

Кто не знает тетерева, простого, обыкновенного, полевого тетерева березовика, которого народ называет тетеря, а чаще тетерька? Глухарь, или глухой тетерев, – это дело другое. Он не пользуется такою известностью, такою народностью. Вероятно, многим и видеть его не случалось, разве за обедом, но я уже говорил о глухаре особо. Итак, я не считаю нужным описывать в подробности величину, фигуру и цвет перьев полевого тетерева, тем более что, говоря о его жизни, я буду говорить об изменениях его наружного вида.