Он подумал о том, что давно не задавал такого вопроса.

Он последние годы каждый день знал, какой это день недели. И ещё он подумал, что на следующий день, в четверг, они Юлю похоронят, а в пятницу нужно будет прийти на работу, как всегда. В пятницу продолжится обычная жизнь. Миша не смог себе представить, как это может пойти обычная жизнь и повседневная работа. А с другой стороны, он понимал, что никаких причин или оснований в пятницу не приходить на работу и не работать, как обычно, у него нет и быть не должно. Но он не мог себе это представить.

Миша поблагодарил Валентину за всё, сказал, что если что-то вспомнит, а точнее, забудет, то он ей позвонит и спросит. Он позволил ей идти домой.

– Я завтра наверняка не явлюсь на работу, – сказал Миша, прощаясь, – так что увидимся в пятницу.

– Простите, Михаил Андреевич, но я хотела бы завтра с Юленькой попрощаться, – сказала Валентина тихим голосом, – вы не возражаете?

– Ой, Валюша, прости, не подумал! Разумеется…

– Тогда там и встретимся. До свидания, – и Валентина вышла из Мишиного кабинета.

Миша посидел, посмотрел на листок со списком задач и проблем. Листок лежал на прежнем месте. Миша опять подумал о том, как давно, казалось ему, он писал этот список. Он смял листок и бросил его в корзину.

На часах было десять минут седьмого. Он сидел в тишине кабинета. За окном свечерело. Внутренние Мишины часы показывали существенно более позднее время. Было слышно, что Валентина ещё не покинула рабочее место и говорит по телефону. Но её голос едва доносился из-за двери. В целом было тихо. В это время суток в своём кабинете в такой тишине Миша не сидел никогда. Он в это время суток обычно мотался по городу, или говорил с кем-нибудь у себя, или вёл переговоры по телефону. И дел, которые надо было успеть непременно сделать и закончить до окончания рабочего дня, всегда было много. Начало седьмого было обычно горячим временем. А тут возникла тишина, и ничего делать было не нужно.

Миша взял в руки папки с бумагами по Петрозаводску и сразу положил их на место. Он понял, что не будет этим сейчас заниматься, потому что это никому сейчас не нужно, а ему это не нужно сейчас больше других. Он снова сидел, как днём в кафе и как после кафе в машине, и не знал, что делать. Так рано домой с работы он не уходил.

Миша посидел, подумал, взял телефон и позвонил родителям в Архангельск. Трубку взял отец. Они поговорили немного, потом он поговорил с мамой. Родители ужинали дома, было слышно, что у них громко работает телевизор. Миша не стал им говорить про Юлю. Они знали, что такая Юля в жизни их сына есть. Они даже видели её у Миши на дне рождения, когда Миша на широкую ногу отметил своё три дцатипятилетие. Родители приехали тогда в Москву. Миша их с Юлей знакомил. Но говорить он ничего не стал. Поговорил, попрощался и, как всегда в последнее время после разговора с родителями, подумал: «Стареют».

Миша ещё посидел немного, нагнулся, достал из корзины смятый листок, расправил его на столе и снова перечитал. Желание выяснить причину Юлиного страшного шага никуда не исчезло. Оно стало чуть менее жгучим и удушающим, но при этом более конкретным и определённым. Миша ещё точнее понял, что только знание причины может теперь остановить поток сомнений, тревог и тяжёлых открытий. А остановить этот поток он очень хотел. «Как же всё не вовремя-то! Как всё некстати, – беззвучно бормотал он, едва шевеля губами. – Хотя, как может быть такое вовремя и к какой, к чёрту, стати…»

– Да-а-а! И что нам остаётся из данного списка? – сам себе вслух сказал Миша. – А остаётся немного…

Он решил всё же ещё порасспросить Володю и постараться завтра, если, конечно, тот будет на похоронах, поговорить с неизвестным ему Борисом Львовичем с Юлиной работы.

– Но это всё не сегодня! Не сегодня… – снова вслух сказал Миша, опять смял листок, вернул его в корзину, встал и вышел из кабинета.

– Валентина, а почему ты не уходишь? – спросил Миша, застав Валентину на рабочем месте, – ты сегодня сделала такое, что даже феям не под силу. Бросай ты всё. Езжай домой. Я вот уже еду.

– Хорош руководитель, – улыбнулась Валентина, – убивает инициативу и не поощряет рабочее рвение сотрудника. Михаил Андреевич, я закончу дела, которые сама себе наметила, и поеду домой. Завтра полдня как минимум меня здесь не будет. Без вас тут трудно, а без меня никак. Да к тому же что сейчас я поеду, что через час, доберусь до дома в одно и то же время. Самые пробки. Не привыкла я так рано ехать домой. Что я там, Мишенька, буду делать так рано в среду одна… и в четверг, и в пятницу. А пальто вы совсем помяли, придётся отпаривать. Само не разгладится.

– За те деньги, за которые я его покупал, должно разглаживаться само, – усмехнулся Миша, посмотрел в пол и покивал головой, – и само должно на пуговицы застёгиваться. Ох, и устал я… Ох, и тошно мне, Валечка, поеду я домой. А то от встречи с психотерапевтом у меня никаких сил не осталось. Ох, и зря я к нему поехал… Ох, зря.

– Зря, не зря, а уже съездил. Езжай теперь домой. И Бога ради, не ищи виноватого и себя не вини. Никто не виноват. Теперь это уже не важно. Вот поверь мне, это не важно.

– Кто-то да виноват, – тихо сказал Миша, – но это уже действительно не важно… До завтра. Поеду домой. Спасибо, Валюша! Я тебе очень благодарен! – сказал он и вышел в коридор. – Как ты сказала? Это уже не важно? Это просто необходимо узнать, Валюша! Ты просто не всё на свете понимаешь, – говорил он сам себе, спускаясь по лестнице.

* * *

Ани дома ещё не было, старшая Катя сидела в своей комнате и вырезала что-то из цветной бумаги. На Мишин вопрос про школу и уроки она, не отвлекаясь от вырезания, сказала, что всё хорошо. Сказала, как отмахнулась, дескать, тебе, папа, незачем знать подробности. Младшая Соня сидела с няней. Няня ей что-то читала. То, что Ани не было дома в такой час, – это было нормально. В это время она домой возвращалась редко. Но Мише сама ситуация показалась непривычной и странной. Он всегда приходил, когда все уже были дома и либо ждали его, либо готовились ко сну, либо уже спали.

Он почувствовал себя дома без Ани и с детьми странно. Миша позвонил жене. Аня удивилась тому, что он уже дома, сказала, что закончила работу пять минут назад и выезжает. Она собиралась по дороге заехать в магазин. Но, узнав, что Миша дома, сказала, что магазин подождёт до следующего раза, и она будет дома скоро. Ехать ей предстояло минимум полчаса, но, скорее всего, дольше из-за пробок. А Миша ей сказал, что на удивление быстро доехал в этот раз.

Миша беспомощно послонялся по кухне. Понял, что ни пить, ни есть он не хочет, а значит, и на кухне делать нечего. Тогда он переоделся в домашние штаны и майку, повесил костюм в шкаф, а рубашку смял и понёс в ванную комнату, чтобы положить её в корзину для грязной одежды. Все эти действия были какими-то непривычными. Может быть, потому, что не было Ани, которая всегда сама убирала Мишины пиджаки и брюки, а несвежие рубашки, слегка ворча, находила там, где их Миша бросил, и уносила в стирку.

Миша зашёл в ванную, сунул рубашку в нужную корзину, подошёл в раковине, пустил воду и стал мыть лицо. Потом он поднял глаза и посмотрел в зеркало. Он увидел своё мокрое лицо, глаза, намокшие волосы, прилипшие ко лбу. Миша вдруг сильно не согласился с тем, что видит в зеркале. Он с удивлением понял, что ощущает себя совсем не так. Миша видел довольно спокойное и даже не усталое лицо, тёмные и спокойные глаза и, может быть, едва-едва приподнятые удивлённые брови. Он чувствовал себя иначе. Он чувствовал себя так, что готов был увидеть в зеркале что-то похожее на своё любимое и сильно помятое пальто, которое он повесил в прихожей просто на вешалку, хотя всегда вешал его на плечики.

«Неужели я научился так хорошо владеть лицом? – подумал Миша. – Вот это да! Даже с самим собой…» И он ощутил себя очень взрослым, таким взрослым, каким он себя никогда не ощущал. И это ощущение взрослости, так же, как все переживания уходящей среды, самой, наверное, длинной среды в его жизни, ему не понравилось. Хотя прежде чувствовать себя взрослым Мише нравилось. А иногда это чувство было связано даже с переживанием радости и счастья.

* * *

Миша в детстве, классе в пятом, вдруг вытянулся выше всех и долго был самым высоким в классе. Он выглядел старше своих одногодок, ему было дозволено общаться с более взрослыми ребятами, а потом и с девчонками. Он играл в баскетбол и волейбол со старшими. Он был счастлив этой своей особенностью и взрослостью. К окончанию школы многие сверстники догнали Мишу в росте и даже перегнали. Так что он из высокого мальчика превратился в парня ростом чуть выше среднего, да так и остался молодым человеком, а потом и мужчиной ростом чуть выше среднего.

В художественном училище он сразу опередил многих сокурсников даже не техникой или успехами, а своим интересом к взрослым темам и направлениям живописи. С ним охотно и отдельно занимались несколько педагогов. Остальные сокурсники потом догнали, и некоторые из них стали художниками.

Приблизительно так же было и с музыкой.

И с Москвой было так же и даже ещё лучше. Из всех его друзей и подруг юности только он один решился поехать в Москву. Все прочили ему крах и быстрое возвращение, а он не вернулся. Наоборот, он в глазах всех своих прежних друзей и подруг добился многого, сделал сам себя и без поддержки, стал успешным человеком и вообще молодцом. Родители хоть и не сразу, но тоже его признали и стали гордиться.

А Мише в Москве было легко. Поступить в институт, конечно, помог отец, а в остальном было совсем не трудно. Всё происходило как-то само собой. Миша только не ленился – и всё. Наед и не с са ми м с обой он ощ у щ а л себя очен ь удач ливы м и везучим. В Москве ему совсем не пришлось пробиваться, мыкаться, стоять перед тяжёлым выбором или принимать компромиссные и неприятные решения. В своей профессии он быстро стал одним из самых молодых и перспективных.

И когда дела Мише удавались особенно хорошо, когда у него были основания быть довольным собой, когда он мог гордиться хорошо проведённым разговором, быстрым и точно принятым решением, успешным и сделанным в срок результатом, когда он чувствовал радость и почти счастье от собственного труда, он часто ощущал себя взрослым человеком. Точнее, он удивлялся тому, что он такой взрослый и делает такие серьёзные и важные, федерального уровня, вещи, как организация условий безопасного дорожного движения.

Он периодически смотрел на себя со стороны и радостно не мог поверить в то, что он, Миша из Архангельска, парень, который немножко рисовал, немножко играл музыку, учился чему-то и недоучился, то есть он, Миша, чувствующий себя молодым и даже юным человеком, из Архангельска… И вот с ним работают серьёзные мужики-чиновники, большие дядьки с большими званиями и генеральскими погонами, которые контролируют государственную безопасность на дорогах… И все эти люди называют Мишу по имени-отчеству, жмут ему руку и сотрудничают с ним… Ну, или позволяют ему сотрудничать с ними…

А ещё в такие моменты он думал и сердце его подскакивало в груди куда-то к горлу от радости… А если он ещё и выпивал в такой момент!.. Он с удивлением и радостью думал, что у него прекрасная жена, двое детей, хорошая, удобная квартира в Москве. Он оплачивает няню для младшей дочери и домработницу, чтобы жена могла работать и быть свободной и современной женщиной. Он купил жене и себе хорошие автомобили, и можно посмотреть в окно, как эти автомобили стоят возле дома и поблескивают стёклами и металликом краски. У него интересная и практически государственная работа. У него есть собственное производство, много современной и дорогой техники, много людей работают на этом производстве и технике. У него есть офис в Москве, банковские счета, иностранные партнёры. У него несколько раз брали интервью для бизнес-журналов. Он бывает за границей на выставках и ездит отдыхать куда захочет. И это он, Миша из Архангельска.

Он чувствовал себя очень здорово в моменты таких размышлений. И в эти моменты ему даже казалось, что именно ради таких ощущений и стоит трудиться. Главное только не забывать, что он Миша из Архангельска, потому что если это забыть, то и радости будет меньше, а то и вовсе не будет.

Такие радостные моменты осознания взрослости были редкими. Чаще Миша просто наталкивался на цифры или факты, намекающие или сообщающие ему что-то про его возраст. Недавно он летел в самолёте, и его соседом оказался офицер, майор. Лететь нужно было пару часов. Разговорились. Оказалось, что этот майор младше Миши на три года, а Миша думал, что тот должен был быть старше. Погоны, усы, пузо.

Миша подумал тогда, что, в принципе, он сам мог бы быть уже подполковником. Эта мысль позабавила его.

А прошлым летом Миша был пару дней в Архангельске и встретил двух своих одноклассников. Встретил случайно. Прогуливался вдоль Северной Двины днём, а те сидели в речном ресторанчике на дебаркадере, увидели Мишу и выскочили к нему. Оба они были нормально одеты, по всему видно, не бедствовали, скорее наоборот. Они не были ни толстые, ни лысые. Но Миша удивился тому, что ощущает их людьми более взрослыми и выглядящими взрослее его. Он внутренне не чувствовал себя сверстником тех людей, которые выскочили к нему из ресторана и радостно его обнимали и похлопывали по плечу. Миша смотрел на них и думал: «Не может быть, чтобы окружающие воспринимали меня в таком же возрасте, как вот эти люди. Я не такой. Я моложе».

При этом Миша всегда относился к Стёпе и воспринимал Стёпу как человека, который его младше. Стёпе было на семь лет больше, чем Мише. Стёпа был седоват, лысоват, тяжело дышал и был толстым. Стёпа выглядел даже старше своих лет. Но Миша ощущал его как человека, которому меньше лет, чем ему.

Короче, Миша никогда не встречал и не видел человека, которого он бы почувствовал как человека точно такого же возраста, как он сам. Так было с артистами, певцами и другими известными людьми. Всех Миша назначал либо старшими, либо младшими. С женщинами в целом было то же самое.

Когда Мише ещё не исполнилось тридцати, он уже тогда устал натыкаться на сведения и факты из жизни великих людей, которые к его тогдашнему возрасту либо знали много иностранных языков, либо успели совершить фундаментальные научные открытия, либо покомандовали полком, либо написали симфонии, романы, философские трактаты, либо уже вошли в историю и успели умереть. В возрасте за тридцать Миша постарался о таких людях и об их достижениях не думать. Он нашёл успокаивающую формулировку: «Время было другое» – и стал интересоваться теми, кто совершил что-то замечательное после тридцати. Но больше других его стали интересовать те великие люди, которые уже в зрелом возрасте изменили свою судьбу и из обычных служащих, юристов или никому не ведомых граждан становились теми, о ком знали и помнили.

В какой-то момент и герои литературы стали удивлять Мишу своим возрастом. Все вдруг стали какими-то очень молодыми. Особенно герои классических произведений. Они были для Миши слишком молоды, чтобы так думать, говорить и переживать, как они это делали. Герои Толстого, Достоевского, Стивенсона, Фолкнера и даже Марка Твена – все были молодыми. Авторы приписывали им очень малый возраст и при этом наделяли их таким опытом, мнениями, волей, поступками и рассуждениями, которых Миша в подобном возрасте не испытывал и близко.

Особенно, в этом смысле, его раздражали герои Фицджеральда, которого он читал утром, когда Володя позвонил и сообщил про Юлю. Эти герои были неприлично молодыми. А у них, по словам автора, уже были волевые складки на лицах, горделивые осанки, потухшие взгляды, выразительные позы, длинные высказывания, тайны и прочее. Фицджеральду Миша этого позволить не мог, потому что Фицджеральд был не таким уж древним классиком, и у него в романе ездили автомобили, звонили телефоны и электричество было повсюду и вовсю. К тому же «Великий Гетсби» был тем последним романом, который Миша читал на данный момент своей жизни и даже ещё его не дочитал.

* * *

Надо сказать, что Миша не так уж давно смог начать формулировать мнение о прочитанной или читаемой книге. Раньше он читал, и если радовался, то читал с удовольствием и быстро, а потом, после прочтения, некоторое время находился под впечатлением. А когда ему книга не нравилась, он мучился, скучал, тяготился, но продолжал читать. Он читал не новые, но только недавно переведённые или совсем свежие и модные иностранные романы, повести и новеллы. Читал много. Искал информацию о новых книгах, слушал рекомендации или покупал неизвестные книги из-за понравившейся обложки. Всегда старался дочитать до конца. Книги вызывали у него уважение самим своим видом и тем неведомым и таинственным трудом, который автор вложил в написание книги. Миша не представлял себе, как человек может написать книгу. Вот так сесть и написать. Для него человек, который смог написать целую книгу, был уже заранее мудрым, особенным и невероятно трудолюбивым. А значит, и сама книга вызывала сильное почтение.

Про музыку, особенно современную, или про живопись, тоже современную, Миша судил легко и спокойно. Он полагал, что в музыке и живописи он разбирается и имеет право об этом судить. По крайней мере он знал, как практически музыка и живопись задумываются, пишутся и производятся.

Театр для Миши был неведом. Для него это было трудное искусство, связанное с борьбой со сном и слишком отличающимся поведением людей на сцене от того, что он знал и видел в жизни.

Кино Миша любил и позволял себе думать, что понимает и разбирается в нём несколько лучше, чем некий средний зритель.

Но книги были до поры до времени для Миши чудесными созданиями. Когда он мучился с каким-нибудь модным и свежим французским, или швейцарским, или бразильским романом, застряв еще в первой трети книги, он ругал себя за непонимание смысла и текста. Он изо всех сил старался цепляться за понятные и не отдельные от его представлений о жизни куски. Он не мог поверить, что писатель может быть просто занудливым и многословным дураком. Миша знал, что этих писателей читает передовая публика, про них пишут в журналах, у них большие тиражи, их любит Европа, их цитируют. Нужно потрудиться, чтобы понять такие книги. Нужно понять и получить удовольствие от понимания. Миша читал много и по большей части мучился и именно что трудился, стараясь получить радость и впечатление. Чаще всего он оставался недоволен собой, потому что никакого впечатления не случалось. Но он продолжал.

А когда с Мишей стряслась та самая сокрушительная любовь, которая оборвалась так неожиданно и так для него тяжело, он больше года ничего не мог читать. Пытался, но не мог. Состояние любви не давало ни малейшей возможности что-либо художественное читать. Он тогда и кино смотреть практически не мог. Мог только слушать музыку. Но читать совсем не мог.

Когда же любовь ушла и даже был пережит период умирания любви, Миша снова захотел читать. И первой же книгой после долгого нечтения у Миши в руках оказался какой-то шведский роман про любовь. Миша читал его недолго. Прочитал страниц пятьдесят—семьдесят, впервые в жизни почувствовал, что держит в руках фальшивку и что-то совершенно далёкое от настоящей жизни. Он вспомнил в одну секунду массу прочитаной им подобной литературы, страшно разгневался на ложь и глупость, а главное, полное отсутствие в этих книгах жизни, какой он её знал, чувствовал и понимал.

Короче, он в первый раз сформулировал ясное своё мнение о книге и тут же его внятно выразил. Он бросил ту книгу о стену, потом пнул её ногой, коротко вслух и длинно про себя выругался очень грубыми словами. С тех пор, то есть в последнее время, Миша перестал читать так много и всё подряд. А от того, что читал, он либо получал впечатление, либо не дочитывал книгу до конца, жалея на неё времени и труда.

Такому своему отношению к книгам и авторам Миша скорее порадовался, чем наоборот. Он и в этом случае почувствовал, что повзрослел и обнаружил своё право на любое суждение о любой книге.

Фицджеральда он читать начал, ему показалось, что он сразу всё понял, но великодушно решил дочитать «Великого Гетсби» до конца, чтобы разобраться и поставить на авторе либо галочку, либо крест. Но грубое, некрасивое и нелепое событие, произошедшее с его близким и любимым человеком, помешало Мише читать книгу дальше.

* * *

И вот он стоял, видел своё отражение в зеркале и чувствовал себя ровно на свои тридцать семь лет. Он видел и чувствовал себя очень реально. И в этой реальности были незнакомые ему и взрослость, и движение времени, и конкретная эпоха, и всё-всё-всё, из чего состояла его жизнь и весь Миша как таковой.

«Интересно, – подумал Миша отчётливо, – а Юля посмотрелась в зеркало… там… у себя в ванной комнате… перед тем, как…»

Миша ощутил силу и ужас этой мысли, как электрический разряд внутри себя, и при этом с ещё большим ужасом увидел, что лицо в зеркале внешне никак не изменилось. Он резко плеснул в зеркало водой, закрыл кран и очень быстро вышел из ванной.

* * *

Вечер тянулся долго. Аня приехала довольно быстро, отпустила няню, занималась детьми, укладывала их спать. Миша ничего не рассказал ей про свой визит к психотерапевту. Он только сообщил, во сколько наутро назначены все скорбные мероприятия. Пока Аня занималась детьми, Миша пару раз покурил на балконе, в остальное время он сидел и рассеянно смотрел телевизор, всё подряд.

Когда он курил, глядя на кусочек проспекта, который был виден между домов, он почувствовал, как сильно похолодало. Вместе с сигаретным дымом изо рта вылетал пар. Миша посмотрел на небо, небо было ясное и звёздное. Но звёзды виднелись тускло. Москва своими огнями засвечивала небо, и звёзды теряли свой бездонный фон и только бледнели над гигантским городом, не создавая той самой завораживающей картины звёздной ночи, которую так хочется увидеть в ясном ночном небе, когда поднимаешь к нему глаза.

Миша вспомнил небо над Архангельском, а особенно над Северной Двиной в её широком течении. Он вспомнил, что звёздные ночи там были всегда холодными и очень прозрачными. И он вспомнил, что там, в этом северном небе, там, в детстве и юности, там за звёздами он легко и почти всегда угадывал непостижимую бесконечность. Там он специально смотрел в небо, особенно во время ночной рыбалки с отцом или когда просиживал с друзьями у реки по полночи. Он смотрел в ночное небо, чтобы почувствовать бесконечность и испугаться. А над Москвой он в небе бесконечности не чувствовал никогда. Этой бесконечности в московском бледном, подсвеченном массой огней небе вовсе и не было. Зато Миша иногда мог почувствовать пугающую и тем самым сладкую и жуткую бесконечность в самих московских огнях.

Миша позвонил Володе в начале одиннадцатого. Володя обрадовался, сказал, что сам Мише звонил, но Миша не отвечал. Миша извинился и ответил, что весь день не включал сигнал на телефоне. Володя сильно благодарил Мишу за помощь, говорил, что Валентина у Миши просто редчайшая и замечательная, и что если бы не она и не Миша, то он не знал бы, как со всем этим горем справиться. Володя предложил все финансовые вопросы по похоронам обсудить на следующий день и снова благодарил Мишу уже за финансовую помощь. Миша на это ответил, что благодарить его совершенно не нужно, потому что он помогал не Володе, а делал то, что должен был сделать для Юли. Голос Володин звучал вполне уже бодро. Он долго говорил о том, как ему трудно было сообщить отцу страшную новость, о том, как трудно было оповестить всех родственников и тех, кого нужно было оповестить, и о том, что ему вообще было трудно. Про Юлино наследство Володя не заикнулся, но в конце разговора всё же поинтересовался, есть ли у Миши толковый юрист. Миша сказал, что обо всём поговорит с Володей на следующий день. У Миши остался неприятный осадок от этого разговора, но он постарался не сердиться и не раздражаться.

Когда дети уснули, Аня и Миша сидели и пили чай. Они обсудили и решили, как оденутся на похороны, решили, что поедут на Аниной машине, потому что Мише наверняка придётся выпить на поминках. Аня сказала, что на поминки не пойдёт, а уедет с кладбища сразу на работу.

– По дороге заедем за цветами, – сказала Аня.

– Насколько я помню, всё заказано, и ничего дополнительно покупать и делать не нужно, – ответил Миша.

– Цветы – это личное дело каждого, Миша, это просто так принято. И я хочу Юлю проводить хорошими простыми цветами. И, вот увидишь, все придут с цветами. Заедем и купим.

– Конечно, заедем. Я не спорю. Только я совершенно не представляю, какие в таком случае полагается приносить цветы.

– Какие-нибудь грустные и торжественные. Когда будем покупать, там и спросим. Продавцы точно знают. Мне помнится, что хризантемы рекомендуют для таких случаев. Не знаю точно. Но мне кажется, что можно любые, которые покажутся подходящими и событию и Юле. Главное, чтобы дурацких венков было поменьше, а лучше бы совсем не было.

– Будут. Но Валентина заказывала от нас с тобой венок, у неё со вкусом всё в порядке. Я знаю, что от родителей она тоже венок заказала… И от Володи с Викой тоже. Эти будут хорошие. А какие будут с её работы и от остальных, я представить себе не могу. Народу будет, видимо, очень много. Юле многие по гроб жизни будут благодарны. Наверняка все придут.

– А Юля цветы любила… – сказала Аня дрогнувшим голосом. – Я как увидела у неё горшки с цветами на кухонном столе, так и расплакалась, хотя очень старалась не реветь там.

– Да! Точно… – вспомнил стоящие у Юли на кухонном столе многочисленные горшки с цветами Миша. – Я тогда удивился тому, что они все стоят на столе, подумал тогда, что это странно, и тут же забыл.

– Я думаю, что она снесла их на видное место, чтобы про них не забыли и позаботились. А то на подоконниках и шкафах – кто бы обратил внимание? Знаешь, Миша, а я бы хотела какой-то Юлин цветок забрать. Мне кажется, я её правильно поняла.

– Я спрошу у Володи. Уверен, что он не откажет. Ему они вряд ли нужны. А правильно ты поняла Юлю или нет, уже никто не узнает. Но если тебе так кажется и так хочется, то давай возьмём, обязательно, – Миша задумался и сощурил глаза, – но я не думаю, чтобы она о цветах позаботилась, а о нас нет.

– Что значит: «о нас нет»? – немного настороженно спросила Аня.

– Она не оставила никакой записки, никак даже не намекнула… Я не могу себе представить, чтобы Юля спокойно, рационально и продуманно сносила из всех комнат цветы на кухню, что она вот так готовилась… И чтобы ни капельки не подумала о том, чтобы хоть как-то объяснить… Или попрощаться, я не знаю. Но спокойно составить цветы на стол, рассчитывая, что о них кто-то позаботится? Не проще было бы написать записочку, хотя бы про цветы. А стаскивать?.. Мне кажется – это как-то слишком сложно. Снесла и снесла… Может быть, давно уже, – Миша почему-то говорил и сердился. – Но я представить себе не могу, чтобы…

– Конечно, не можешь! – перебила его Аня. – Не можешь и не должен такое представить. И я не могу себе представить, как на такое можно решиться и как к такому можно готовиться. Даже близко не могу представить! Но как мы можем с тобой такое представить, когда у нас есть дети? Уже одно это не даст нам представить и понять, в каком Юлечка жила аду, если такое с собой сделала. В каком аду и одиночестве! А как и когда она это решила сделать и как готовилась, мы узнать уже не сможем и понять – тем более. Если бы Юля хотела что-то сказать или если бы ей было что сказать, ты же знаешь, она бы сказала. А я и думать не хочу про то, как ей было плохо, если она так… – Аня не договорила, закрыла рот обеими ладонями и зажмурилась.

– Уж кто-кто, а Юля никогда не была одна. Столько людей, сколько знала она… И люди в основном интересные и разные. А какому количеству людей она была необходима…

– Миша, не путай! Быть одинокой и не быть одной – это сильно разные вещи. Почему мне надо говорить тебе такое? Это же так очевидно.

– Было бы очевидно, если бы мы говорили не о Юле, а о ком-то другом. Я Юлю знаю… дольше, чем тебя. Она никогда, слышишь, никогда даже не намекала на одиночество. Она никогда не ныла. Она могла пожаловаться только на то, что устала от слишком большого количества людей в её жизни. Она могла сколько угодно иронизировать по поводу мужиков и о том, как они к ней относились и относятся, – Миша даже чуть-чуть повысил голос. Он отлично помнил, как Юля, смеясь, говорила, что она самим своим существованием и жизнью доказывает, что просто дружба между мужчиной и женщиной возможна, и по поводу своей внешности она тоже могла иронизировать сколько угодно. – В ней было столько здоровой иронии, что никакое одиночество, а точнее, то, что ты подразумеваешь под одиночеством, её не могло подогнуть под себя.

– Откуда ты это можешь знать, Миша? – грустно сказала Аня. – И как бы ты ни знал Юлю, Юля была женщина.

И поверь мне, ещё какая женщина! Ты хочешь понять, почему она это сделала?! Но ты не сможешь этого понять. Вот ты можешь поверить, что мне это не важно? Я даже не думаю об этом. Мне страшно об этом думать. Я просто знаю, что она это сделала, и мне больше знать ничего не надо. И Юля тоже не хотела, чтобы кто-то знал и думал об этом. И ты об этом не думай. Значит, она больше так не могла, и всё.

– Как так?! Как так?! – Миша даже встал из-за стола. – Что значит ТАК?! А?! Она жила интересной, сложной и активной жизнью! А что такое ТАК, я не понимаю.

– Вот я о том и говорю, Миша, – сказала Аня спокойно.

Они ещё посидели, и Аня пошла спать, а Миша на балкон курить. Он понимал, что уснуть сразу не сможет. Он курил и слушал, как со стороны проспекта доносился ровный гул. Миша слушал его и думал, что так-то и звучит московская тишина. Он покурил быстро, замёрз и вернулся в квартиру, сказав себе, что больше сегодня курить не будет.

На часах было почти половина двенадцатого, то есть бесконечная среда всё не хотела и не хотела заканчиваться. Миша взял свой телефон и решил просмотреть пропущенные звонки и возможные сообщения. Их можно было сейчас просмотреть спокойно, без опасений, что потянет или понадобится куда-то перезвонить. Миша давно взял за правило после одиннадцати не звонить никому вообще, а по делам не звонить после девяти. К этому же он старательно и долго приучал своих друзей и сотрудников. Это он считал правильным поведением и цивилизованным отношением к свободному времени и к личной неприкосновенной жизни. Сам он к таким правилам привык не сразу, но быстро. Просто нужно было решить, что причин для позднего звонка кому бы то ни было не существует. Друзья, знакомые и сотрудники с недавних пор уже знали и помнили, что их друг, знакомый или начальник Михаил, сильно сердится и ворчит, если ему звонить в позднее или в нерабочее время. Все считали это Мишиным бзиком и игрой в европейскость, но не обижались. Очень редко случались нарушения этого правила, и то только в случае экстренной необходимости, проблем или из-за неразберихи с часовыми поясами. В выходные дни или праздники Миша считал деловой звонок чуть ли не преступлением.

Он вообще постарался очень организовать свою жизнь в последнее время. И он весьма в этом преуспел. Миша давно прошёл тот период в жизни и работе, когда он страшно гордился тем, что телефон его постоянно разрывается от звонков, что он сам звонит огромному количеству людей, что он работает без выходных, спит максимум 5–6 часов в сутки, а то и не спит вовсе. В какой-то момент Миша понял, что работать можно беспрерывно и в этом процессе совсем забыть о результате. С ним это почти случилось, потому что работы становилось всё больше и больше, а результат становился всё более таинственной вещью.

Но когда с ним случилась та самая любовь, Миша на какое-то время перестал любить свою работу и жил так, что все его дела должны были рухнуть и пойти прахом без его активного и страстного участия. Но дела не рухнули. Без его участия всё шло, может быть, не столь эффективно, но ничего не рухнуло. Всё работало. Это Мишу озадачило и заставило задуматься. Правда, озадачился он и задумался только тогда, когда любви в нём практически не осталось, и только приступы тяжёлой ревности и горечь любовного осадка заставляли его иногда наедине с собой скривиться, горько про себя выругаться или в сердцах смять и бросить недокуренную сигарету.

Миша задумался тогда о том, что работать надо иначе. И семейная жизнь тоже должна стать семейной и жизнью. Как раз тогда Миша начал закупать производственное оборудование у итальянцев. С итальянцами ему не очень понравилось работать. Зато потом с немцами и финнами ему понравилось работать очень. И он очень захотел, чтобы условия его повседневной работы стали как можно более цивилизованными. «Цивилизованное» отношение к работе потянуло за собой и такое же отношение и ко всему остальному. За последние два года Миша добился серьёзных достижений в области организации всего своего жизненного процесса. Единственно, он так и не научился приходить домой рано. Ещё он не бросил курить и хотя бы раз в неделю любил выпивать и долго-долго болтать с кем-нибудь из своих не очень многочисленных друзей, а лучше в небольшой компании. А ещё у него в кабинете на работе был и остался заветный шкафчик с несколькими заветными бутылочками. И ещё…

* * *

Миша просмотрел список непринятых звонков. Звонков было много. Он видел звонки Стёпы, Володи, Лёня звонил несколько раз, были ещё звонки. Сообщение было только одно, от Сони. От той Сони, в которую он чуть не влюбился не так давно. Соня писала: «Привет! Извини, с тобой всё в порядке? Ты мне приснился. Сон был какой-то нехороший. Хотя это глупости, но позвони, как сможешь. Жду». Миша удивился. Соня очень редко писала первая. Обычно она только отвечала.

С Соней Миша, можно сказать, подружился. Они после того знакомства в клубе и поцелуев на бульваре встретились дней через пять. Встретились в обед. Пообедали, много смеялись и снова друг другу понравились. Но как-то самым удивительным образом, не проговаривая ничего, решили или почувствовали, что дальше шагать не надо. Мише Соня нравилась, и очень, но он как-то понял, что если не влюбился, значит, не влюбился, а с такой, как Соня, либо любовь, либо грань лучше не переступать.

Встречались они редко. Чаще переписывались или Миша ей звонил. Соня была классная! Очень весёлая, решительная, красивая и явно что-то серьёзное пережившая. Миша, когда смотрел на Соню, часто жалел того, что не влюбился в неё, или благодарил Бога за то же самое.

Миша старался так общаться с Соней, чтобы это общение не повлекло за собой лжи дома. Вообще, после той глобальной лжи, которую он наворотил во время своей той страшной любви, Миша старался не лгать Ане даже по мелочам. Но всё же иногда лгал. И лгал чаще, чем хотел.

Сообщение Сони про сон Мишу заинтересовало и забеспокоило. Он быстро написал ответ: «Я жив. Прости, не увидел твоего сообщения. Если не спишь, то скажи, что и когда приснилось?» Миша отправил сообщение и решил, что если ответа не будет через пять минут, то он успокоится. Через пару минут Соня ответила: «Я не сплю, но занята. Ты жив, и, значит, все ОК. Приснилась ерунда. Потом скажу. Спи». Миша тут же написал: «Прости! Но когда приснилось? Мне это важно!» Соня ответила немедленно: «Значит, что-то случилось. Понятно. Приснилось вчера ночью. Говорить не хотела, но почему-то волновалась. Сейчас правда не могу написать. Давай всё до завтра. Мне тоже интересно, что стряслось. Пока». Если Соня написала «пока» – это означало «пока», и всё. Миша не стал настаивать, хотя ему страшно захотелось узнать, что Соне там приснилось в ту ночь, когда Юля…

* * *

Миша никогда не интересовался снами и их толкованиями. Сны он считал почти роскошью. Ему сны снились редко. Обычно он так уставал, что спал как убитый, а снились ему сны или нет, он просто не помнил.

Только однажды ему ясно приснился младший брат Дима. Он приснился Мише абсолютно ясно. Ему снилось, что Дима почему-то рисует на стене у Миши дома какие-то каракули. Миша во сне понимал, что находится в своей московской квартире, хотя квартира была совершенно не такая, как в реальности, но Миша там во сне знал, что это его квартира. И Дима малевал на стене Мишиной квартиры глупые каракули. Дима был, как Дима, и вёл себя так же, как в жизни, то есть Мишу не слушал и очень его сердил. Утром Миша сон вспомнил, вспомнил даже каракули на стене. Дима ему прежде никогда не снился. Миша заволновался и утром же позвонил в Архангельск.

– Миша. Дорогой! – услышал он радостный Димин голос. – Ну, знаешь, а я никак не ожидал, что ты меня первый поздравишь! Вот уж не ожидал! Значит, тридцать лет – это всё-таки дата и юбилей! В первый раз в жизни ты первым из всех мне позвонил.