— Да, конечно, — отозвалась она. — Завтра утром. Завтра утром мы спустимся на берег, как обычно, я отнесу твое кресло, неуклюжий и близорукий ты мой, Виргилий, мой любимый.

— О Господи, — прошептал Виргилий Джонс.

— Вашей вины здесь нет, — сказал мистер Джонс Взлетающему Орлу, возвратившись из хижины во двор. — Пожалуйста, не казните себя. Это я во всем виноват. Это мой крест.

— Вам нужно остаться с ней, — отозвался Взлетающий Орел.

— Нет, я уже принял решение, — отрезал мистер Джонс. — Если вас это устраивает, мы выйдем завтра утром.

— Но почему, мистер Джонс? — спросил Взлетающий Орел. — Зачем такие жертвы?

— Дареному коню в зубы не смотрят, мой дорогой друг, — ответил мистер Джонс и криво улыбнулся. — Вы знаете латынь?

— Нет, — признался Взлетающий Орел. — Всего несколько слов.

– Timere Danaos et dona ferentes, — объявил мистер Джонс. — Поняли?

— Нет, — ответил Взлетающий Орел.

— Все будет так же, — объяснил мистер Виргилий Джонс, — как если бы мы были друзьями.

Глава 17

Чтобы не беспокоить Долорес, в тот вечер Взлетающий Орел пообедал у колодца в одиночестве; Виргилий Джонс принес ему туда еду. Отчего все так повернулось, Взлетающий Орел не мог взять в толк. Многое из происшедшего не согласовалось: предложение мистера Джонса было очень неожиданным, принял он это решение под влиянием каких-то неведомых, но несомненно важных и трагических обстоятельств. Взлетающий Орел попытался разобраться, но потом бросил эту затею; вместо того, покончив с ужином, он решил лечь и хорошенько выспаться. Сон быстро пришел к нему.

Тем временем в хижине мистер Виргилий Джонс не оставлял отчаянных попыток пробиться сквозь туман, застилающий разум Долорес О'Тулл.

— Ты помнишь Николаса Деггла? — спросил он ее.

— Конечно помню, — вполне нормальным голосом ответила Долорес. — Его я помню хорошо. Слава Богу, мы от него избавились. Он исчез, и поделом.

— Он не исчез, Долорес. Вернее, исчез с острова, но не бесследно. Гримус изгнал его отсюда. Послушай меня: если, паче чаяния, Деггл появится здесь, не говори ему, что знаешь меня. Хорошо?

— Конечно, дорогой, я ему ничего не скажу, — спокойно отозвалась Долорес. — Вот только то, о чем ты просишь, глупо. Если он, упаси Господи, объявится здесь, то сразу же увидит тебя сам.

— Долорес! — воскликнул мистер Джонс. — Завтра я ухожу!

— Я тоже тебя люблю, — ответила Долорес.

Виргилий Джонс в бессилии покачал головой.

— Послушай, Долорес, — снова заговорил он. — Николас Деггл очень зол на меня и жаждет мщения. Поэтому он ничего не должен узнать о нашей любви… о нашей с тобой любви. Для твоего же блага.

— Дорогой, — отвечала миссис О'Тулл, — о нашей с тобой любви я хотела бы рассказать всему миру. Я хочу кричать об этом так, чтобы по всему острову было слышно. Я хочу…

— Долорес, — взмолился Виргилий Джонс. — Прошу тебя, перестань.

— Я так рада, что ты остаешься, — сказала тогда она. — Я так горжусь тобой.

— Горжусь, — эхом повторил Виргилий Джонс.

— Да, горжусь, — повторила она. — Ты прогнал призрак, насланный Гримусом. Как ловко это у тебя получилось. Теперь все будет хорошо. Все будет как раньше.

— Нет, — вздохнул мистер Джонс, признавая свое поражение. — Бесполезно.

В эту ночь Виргилию Джонсу приснилась Лив. Высокая смертоносная красавица Лив, которая много лет назад изломала ему душу. Лив стояла в центре водоворота и улыбалась ему, а он падал ей навстречу. Рот Лив зовуще открывался, улыбка ширилась, а он все несся и несся ей навстречу, потом вода ударила его и переломила, как веточку.

За ночь Взлетающий Орел несколько раз просыпался: спать на земле было холодно и сыро. Один раз он проснулся от того, что у него страшно зачесалась грудь. В полусне он принялся чесаться и, засыпая снова, подумал: Проклятый шрам. Шрам будил его еще несколько раз в ту ночь.

Снова тиусверг. Утро. Туман.

Кто-то ласково разбудил Виргилия Джонса, тронув его за плечо. Он открыл глаза и увидел склонившуюся над ним миссис О'Тулл. Долорес улыбалась.

— Пора вставать, любимый.

Виргилий Джонс поднялся с циновки. Сняв с колышка на стене свой старый заплечный мешок, он принялся методично укладывать в него сушеные фрукты и свежие овощи.

— Зачем тебе мешок, дорогой, ты собираешься взять его с собой на пляж? — спросила Долорес. Виргилий Джонс ничего не ответил.

— Мне нужен твой ремень, дорогой, — сказала тогда миссис О'Тулл медовым голоском. Виргилий Джонс молча начал одеваться: черный костюм, котелок.

— Долорес, я не смогу дать тебе сегодня ремень.

— Вот как? — округлив губы, вздохнула она. — Ну что ж, обойдусь.

Миссис О'Тулл взвалила кресло-качалку на горбатую спину.

— Ну же, дорогой, — ласково позвала она. — Пора.

— Я не смогу пойти с тобой, — ответил Виргилий.

— Хорошо, дорогой, — отозвалась она. — Я пойду вперед, а ты догоняй, как всегда. Увидимся внизу.

— До свидания, Долорес, — попрощался он.

Прихрамывая, Долорес заковыляла к тропинке, ведущей вниз, на берег.

Взлетающий Орел дожидался мистера Джонса у колодца. Он по-индейски повязал голову платком и сзади воткнул за повязку перо.

— Сегодня у меня важный день, и поэтому я должен облачиться согласно обычаю предков, — пошутил он.

Виргилий Джонс даже не улыбнулся.

— Пошли, — сказал он.

Пустое кресло-качалка стояло на берегу, повернутое спинкой к морю. Рядом с качалкой на серебристо-сером песке сидела Долорес О'Тулл и пела свои печальные любовные песни. — О, Виргилий, — говорила она. — Я так счастлива.

Где-то на поросшем лесом склоне горы Каф, неслышный и невидимый, лежал, наблюдая за толстым неуклюжим человечком в котелке и его высоким стройным спутником с заткнутым за головной платок пером, и дожидался их прибытия горф.

Глава 18

Планета горфов, известная также под именем Тера, обращалась вокруг звезды Нус в галактике Йави Клим, в свою очередь расположенной в плоскости вселенной, обжитой горфами. Эту плоскость вселенной иногда называли Эндимионом Горфов.

Одержимость горфов в составлении анаграмм не знала границ: от забав с перестановкой букв в названиях до Священной Игры Всеобщего Порядка. Возможности Священной Игры простирались много дальше составления словесных головоломок; могучие мыслительные способности горфов позволяли им делать анаграммы не только из предметов окружающего мира, но и из самих себя — последнее считалось довольно сложным ввиду особой гротескности телесной оболочки горфов. Правила Игры назывались Анаграмматика; получить звание Магистра Анаграмматики было величайшей мечтой всех живых горфов.

Понятие «живой» вообще-то было применимо к горфам с большой натяжкой, поскольку горфы не походили ни на одну из известных нам форм жизни. Для поддержания своего существования горфам не требовались ни вода, ни пища, ни атмосфера. Все сведения о внешнем мире горфы черпали при помощи единственного, но очень мощного органа чувств, одновременно служащего для зрения, осязания, вкуса, восприятия звуковых волн, температуры и многого другого; их огромные, бесполезные и необыкновенно плотные тела окружала аура особого свечения.

Дадим теперь их словесный портрет: типичный горф похож на большую лягушку, с одним коренным отличием. Тело горфа целиком состоит из камня.

История происхождения горфов покрыта мраком. Виной их уродства могло быть излучение неведомой природы, опалившее когда-то бесплодную Теру и наделившее обыкновенные камни разумом удивительной силы вместе — по невероятной скорбной иронии — со способностью жить практически вечно в полной изоляции от остального разумного мира. Ибо такова была трагедия горфов: ни на Тере, ни на других планетах их эндимиона не было живых существ иных видов. Ни животных, ни растений. Не было даже ветра, который мог бы овевать каменные тела горфов.

Несколько миллиардов лет это обстоятельство, иначе говоря, отсутствие сравнительной шкалы, мешало горфам осознать, какая, по сути дела, они высокоразвитая раса. Результатом вынужденной изоляции стало распространение среди горфов некой философской паранойи. Верховный Гроссмейстер Игры, сам Дота, однажды задал согражданам вопрос, вошедший впоследствии в его знаменитые Вопросы: Неужели мы последняя разумная раса в нашем эндимионе? — вопрос, породивший философию отчаяния: горфы одиноки и в малом, и в великом. Наш горф, сейчас живо наблюдающий за медленным восхождением Взлетающего Орла и мистера Джонса на гору, некогда сумел внести особую Упорядоченность в последнюю и наиболее важную часть Вопросов. Ловко переставив буквы, он получил на языке горфов утверждение с совершенно иным смыслом, а именно: Взгляните, как велика роль мыслительной элиты; воспользуемся же нашими талантами и Мозговыми Долями. Перестановка была выполнена по всем правилам Анаграмматики; новая сентенция не только состояла исключительно из букв прежнего Вопроса, но более того, обогащала старое утверждение, привнося в него элементы элитности, желание действовать и определение роли, а также намечала возможные пути, следуя по которым, можно было получить ответ. «Талант» у горфов мог означать только одно: мастерство в Упорядочении. Мастерство, породившее Главнейший Вопрос, Мастерство, которое надлежало использовать при его разрешении — Мастерство и Мозговые Доли (так именовалось заключенное в теле каждого горфа бездонное и неизменное хранилище воспоминаний, где содержался точный отчет о каждом событии, с которым каменному существу пришлось в своей жизни столкнуться).

Получение звания Магистра Анаграмматики и скромное чествование, последовавшие за этим (горфы вообще очень сдержанная раса, во всем) заставили нашего горфа свернуть с пути истинного и, можно было бы даже сказать, вскружили ему голову, если бы у него имелась голова.

Здесь нужно отметить, что горфы так и не создали никакой общекультурной технологии; Священная Игра заменяла им все, и науки и искусство. Философия горфов, как можно понять из приведенного выше примера, предпочитала вопросы ответам на них; несмотря на то, что Упорядочение нашим горфом Вопроса Доты каким-то образом намекало на его решение, он отлично понимал, что продолжение Упорядочения способно сделать дальнейшие исследования невозможными. Тем не менее, наш горф, еще в сладостном тумане триумфа, решился таки сделать шаг в сторону ереси. Он положил начало особой разновидности Священной Игры, в конце концов поставившей под сомнение смысл самой Игры. Предложенное им давало наконец горфам шанс оценить уровень своей умудренности — или посредственности — сравнительно с другими цивилизациями.

Разновидность Игры назвали Концептуализмом. Вполне возможно, это было лучшее практическое воплощение одного из редчайших Высказываний Дота: «Я думаю об этом, следовательно это существует». Наш горф был первым, кто увидел замечательную возможность применить это утверждение в жизни. В понимании Дота смысл Высказывания сводился к следующему: в мире ничто не может существовать вне познающего интеллекта, осязающего мыслью этот предмет; правильно понимая идею Доты, наш горф продолжил рассуждения Магистра, предположив: все, что способен познать и осмыслить подобного рода интеллект, должно существовать. Оттолкнувшись от этой гипотезы, он первым делом осмыслил другие эндимионы: другие эндимионы с иными формами разумной и не обязательно разумной жизни. Горфы не знали, что им делать, то ли славить нежданного гения, то ли забросать его обломками неразумных камней. Внезапно их одиночество закончилось. Теперь они были в галактике не одни. Удобное, пусть и немного грустное, уединение если не закончилось совсем, то должно было закончиться скоро, через каких-нибудь несколько миллионов лет…

Дабы утешить и успокоить собратьев, наш горф измыслил тогда Предмет. Предмет должен был существовать в каждом созданном силой мысли эндимионе, и только посредством контакта с Предметом было возможно перемещение между эндимионами. Это должно было дать горфам средство контролировать последствия их новой Идеи.

Именно при помощи Предмета наш горф встретился и вступил в контакт с Гримусом. С помощью Предмета он попал на остров Каф. С тем чтобы следить за разворачивающимися на острове событиями, самому оставаясь невовлеченным в них, горф упорядочил свое не слишком симпатичное тело и сделался невидимым. После этого он мог спокойно наслаждаться зрелищем.

Наблюдая за медленно бредущими в гору мистером Джонсом и Взлетающим Орлом, горф чувствовал нарастающее возбуждение. Его аура трепетала от накапливающейся позитивной энергии. И было от чего: с самой первой минуты прибытия на остров он чувствовал нехватку важного звена, отсутствие ключевого ингредиента, который должен был уравновесить структуру этого места. Любой горф заметил бы это: всякий практикующий Священную Игру уже на ранней стадии должен обладать чувством меры и уметь определять полноту набора компонентов. У мастера это чувство меры перерастало в чутье; едва заметив Орла, наш горф сразу же понял, что именно этот человек и есть то самое недостающее звено. Окончание Пути этого человека, знал горф, должно привести к завершению Упорядочения и острова, и горы. Горфу не терпелось узнать, каков будет результат этого Упорядочения.

У нашего горфа был единственный недостаток — он везде любил совать свой нос (в переносном, по известным причинам, смысле). Занимаясь бесчисленные годы Упорядочением, он уже не мыслил без этого своего существования. Обнаружив здесь, на острове Каф, незавершенность, он с трудом удерживался от того, чтобы взяться за дело самому; теперь, когда великая развязка, которой остров дожидался так долго, была близка, он мог бы и успокоиться, ожидая естественного развития событий.

Но вот как горф рассуждал:

Знать, что происходит с островом, можно только будучи Гримусом.

Конечно, если вы не горф.

Однако полноценное понимание условий самоперемещения (означающее, что вы можете осознанно выбирать для себя действие или бездействие, причем даже решение не вмешиваться может быть расценено как участие) вменяет разумному созданию в обязанность, можно даже сказать в почетную, совершить должный поступок и попытаться изменить течение собственного бытия.

Из чего горф острова Каф, отлично понимая свое место и свою роль, немедленно сделал вывод о том, что, имея представление о перспективе, он вполне может поступать так, как считает нужным в данной ситуации.

Высказав это самому себе, горф удовлетворенно кивнул. Перед завершением Упорядочения он надеялся на одно особое, редкостное удовольствие; Взлетающий Орел должен был подпасть под действие Лихорадки Перемещения, последствия которой бывали ужасными и зачастую фатальными.

Конечно, участвуя в этом, добавил горф про себя, придется быть очень и очень осторожным.

Глава 19

Они брели сквозь чащу леса, темную как могила, оставив позади истерзанный, ушедший в себя разум Долорес О'Тулл, которую покинул возлюбленный, едва она позволила чувствам овладеть собою; впереди их ожидал К. и его обитатели. Меж этими двумя точками лежали недружелюбные, поросшие Лесом склоны горы Каф. Единственное, что заставляло Взлетающего Орла двигаться вперед, была воображаемая картина: прямо перед ним рука об руку с безликим мистером Сиспи шагает сестра Птицепес. О том, что заставляло идти вперед мистера Джонса, Взлетающий Орел мог только догадываться.

Где-то в закоулках его сознания вдруг возник и остался там тонкий, едва уловимый вой. По мере их продвижения вверх по склону горы этот вой, как казалось Взлетающему Орлу, постепенно звучал все громче. Виргилий Джонс шел совершенно спокойно и никакого воя, похоже, не слышал; у него был углубленный сосредоточенный вид человека, впервые за много лет оказавшегося в лесу и теперь с усилием припоминающего старые тропинки.

— Да, да, вот сюда, — бормотал себе под нос мистер Джонс и внезапно принимался грузно проламываться сквозь кусты. — Вот черт, — тихо приговаривал он и прятал лицо в ладонях, видимо, напряженно вспоминая что-то, — потом снова вскидывал голову, срывался с места и бросался вперед как раненый бык. Взлетающий Орел, страдая от странного звука в голове, покорно шел следом; так, иногда прямо сквозь бурелом, они поднимались по склону Горы к ее вершине.

Вой в голове Взлетающего Орла становился все более настойчивым; возможно, у него звенит в ушах от перепада высот? Или, может быть, нужно перестать думать об этом вое, и тот исчезнет? Уже вне себя, Взлетающий Орел сильно хлопнул себя по лбу. Несколько секунд после этого лес стоял у него перед глазами плотной непроницаемой стеной, нависающей, давящей. Взлетающий Орел крепко зажмурился и открыл глаза — наваждение прошло; заросшая тропинка под ногами вернулась на место.

Виргилий Джонс с тревогой смотрел на него.

— Вы кричали, — спросил он. — Что случилось?

— Я не кричал, — возразил Взлетающий Орел.

— Вы что, не слышали свой крик?

— Я ничего не слышал, точно ничего, — обеспокоенно ответил Взлетающий Орел. — Вы что, шутите?

— Нет, нет, уверяю вас, — ответил мистер Джонс. — Скажите, вы не слышите какие-нибудь странные звуки? Такой очень высокий и тонкий свист или вой?

— Слышу… — прошептал Взлетающий Орел, чье беспокойство быстро росло.

— Да, все верно, — проговорил мистер Виргилий Джонс. — А то я уже забеспокоился, решил, что уши начали подводить меня, как и глаза. Шум в верхнем слуховом регистре — все верно. Видите ли, это связано с тем, что по сути дела мы уже вошли в зону Эффекта. Теперь мы будем все время разговаривать друг с другом — здесь это особенно важно.

— Что это за Эффект, о котором вы все время толкуете? — спросил мистера Джонса Взлетающий Орел. — И почему теперь нам обязательно нужно разговаривать друг с другом?

— Разговаривать можно обо всем, за исключением самого Эффекта, — уклончиво ответил мистер Виргилий Джонс. — Сейчас нет времени объяснять. Пожалуйста, делайте так, как я велю. Тишина сейчас особенно опасна, я убеждался в этом множество раз.

Сраженный серьезностью тона своего проводника, Взлетающий Орел решил оставить вопросы и делать как просят.

— Как вы считаете, — спросил он, — Долорес поправится?

— Надеюсь, что да, — немедленно откликнулся мистер Джонс. — Надеюсь от всей души.

Наступила короткая пауза; затем мистер Джонс разразился речью:

— Вы слышали историю о том, как в вашей стране проститутка развязала гражданскую войну? Ее звали Полли Адамс…

Взлетающий Орел не мог думать об этом. Его голова была занята совсем другими мыслями. Он думал о сестре Птицепес, о мотивах мистера Джонса, о дремучей чаще, в которой они, похоже, уже заблудились, о непрекращающемся вое в ушах, который становился все громче и громче…

Виргилий Джонс уже кричал ему в ухо:

— Вот послушайте загадку, мистер Орел. Как по-вашему, почему ирландцы всегда надевают по три презерватива сразу?

Головокружение, слабость. Совершенно незнакомые Взлетающему Орлу прежде, теперь они прочно завладели им, с той самой первой минуты, когда он очнулся в прибрежной хижине. К ним добавилось другое, уже вовсе неописуемое ощущение, однажды уже испытанное им в Средиземном море, перед тем как удар волны выбросил его за борт яхты. Его ноги задрожали; продвижение вперед давалось непросто, а подъем в гору — и того хуже.

— Не беспокойтесь, — кричал ему Виргилий. — Бояться нечего, это всего лишь легкий приступ Болезни Измерений. Скоро все пройдет… — Крики могильщика постепенно совсем затихли.