И сама она дровам приговариват:

– Сколь жарко дрова разгораютца

Со темя следы молодецкими,

Разгоралось бы серце молодецкое

Как у молода Добрынюшки Никитьевича! –

А и божья крепко, вражья-то лепко.

Взяла Добрыню пуще вострова ножа

По ево по серцу богатырскому:

Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,

Со полуночи Никитичю не уснетца,

Он белова свету дажидаетца,

По ево-та щаски великия

Рано зазвонили ко заутреням.

Встает Добрыня ранешонко,

Подпосял себе сабелку вострою,

Пошол Добрыня к заутрени,

Прошол он церкву соборную,

Зайдет ко Марине на широкой двор,

У высокова терема послушает.

А у молоды Марины вечеренка была,

А и собраны были душечки красны девицы,

Сидят и молоденки молодушки,

Все были дочери отецкия,

Все тут были жены молодецкия.

Вшел он, Добрыня, во высок терем,–

Которыя девицы приговаривают,

Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.

Втапоры Добрыня не во што положил,

И к ним бы Добрыня в терем не пошел,

А стала ево Марина в окошко бранит,

Ему болно пенять.

Завидел Добрыня он Змея Горынчета,

Тут ему за беду стало,

За великую досаду показалося,

Збежал на крылечка на красная,

А двери у терема железныя,

Заперлася Марина Игнатьевна,

А и молоды Добрыня Никитичь млад

Ухватит бревно он в охват толщины,

А ударил он во двери железныя,

Недоладом[5] ис пяты он вышиб вон

И збежал он на сени косящеты.

Бросилась Марина Игнатьевна

Бранить Добрыню Никитича:

– Деревенщина ты, детина, зашелшина!

Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,

Проломил мою оконницу стеколчетую,

Ты розшиб у меня зеркало стеколчетое! –

А броситца Змеишша Горынчишша,

Чють ево, Добрыню, огнем не спалил,

А и чють молодца хоботом не ушиб.

А и сам тут Змеи почал бранити ево, болно пеняти:

– Не хочю я звати Добрынею,

Не хощю величать Никитичем,

Называю те детиною-деревенщиною и зашелшиною,

Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,

Проломил ты оконницу стеколчетую,

Розшиб зеркало стеколчетое! –

Ему тута-тка, Добрыни, за беду стало

И за великую досаду показалося;

Вынимал саблю вострую,

Воздымал выше буйны головы своей:

– А и хощешь ли тебе, Змея,

Изрублю я в мелкия части пирожныя,

Разбросаю далече по чистом полю? –

А и тут Змеи Горынич,

Хвост поджав, да и вон побежал,

Взяла его страсть, так зачал срать,

А колышки метал, по три пуда срал.

Бегучи, он, Змеи, заклинаетца:

– Не дай бог бывать ко Марине в дом,

Есть у нее не один я друг,

Есть лутче меня и повежливей.–

А молода Марина Игнатьевна

Она высунолась по пояс в окно

В одной рубашке бес пояса,

А сама она Змея уговаривает:

– Воротись, мил надежа, воротись, друг!

Хошь, я Добрыню оберну клячею водовозною?

Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возить,

А еще – хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?

Обвернула ево, Добрыню, гнедым туром.

Пустила ево далече во чисто поля,

А где-та ходят девять туров,

А девять туров, девять братиников,

Что Добрыня им будет десятой тур,

Всем атаман – золотыя рога!

Безвестна, не стала богатыря,

Молода Добрыня Никитьевича,

Во столном в городе, во Киеве.

А много-де прошло поры, много времяни,

А и не было Добрыни шесть месяцев,

По нашему-то, сибирскому, словет полгода,

У Беликова князя вечеринка была,

А сидели на пиру честныя вдовы,

И сидела тут Добрынина матушка,

Честна вдова Афимья Александровна,

А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,

Что Добрынина матушка крестовоя;

Промежу собою разговоры говорят,