— Позволь мне помочь тебе. Если, конечно, он не набит секретными бумагами, которые ты не можешь выпустить из рук без риска быть казненным.

Джек улыбнулся, шагая возле этого пышущего энергией, невысокого крепыша в сторону автостоянки:

— Да, там лежит стратегическая карта Северной Европы. Но дома у меня есть еще шесть копий.

Когда шофер и носильщик укладывали вещи Джека в багажник машины, Делани отступил на шаг и задумчиво поглядел на друга:

— Ты уже не похож на мальчика, Джек.

— Я и не выглядел как мальчик, когда ты видел меня в последний раз, — отозвался Джек, вспомнив свой прощальный визит к Делани.

— Нет, выглядел, — возразил Делани, качая головой. — Хоть это и казалось противоестественным. Травмированным мальчиком. Вот уж не думал дожить до твоих седых волос и морщин. Господи, только не говори, какое впечатление произвел на тебя я. Глядя на себя в зеркало во время бритья, я обливаюсь слезами. Ессо, [3] — сказал он носильщику, сунув ему в руку сотню лир. — Едем.

Они направились в Рим на зеленом дребезжащем «фиате». За рулем сидел смуглый человек с блестящими, тщательно причесанными волосами и печальными темными глазами, под которыми синели круги. Он маневрировал, как заправский гонщик, среди грузовиков и мотоциклистов, нетерпеливо расчищая себе путь дальним светом, когда кто-то мешал ему мчаться по узкой, неровной дороге мимо ипподрома и киностудий, построенных Муссолини, который хотел бросить вызов Голливуду.

— Автомобиль с шофером в твоем распоряжении, — сказал Делани. — Я настоял на этом.

— Спасибо. Но если это сопряжено со сложностями, я могу ходить пешком. Люблю ходить пешком по Риму.

— Ерунда. — Делани сделал царственный жест. У него были на удивление маленькие, нежные руки ребенка-пианиста, не соответствовавшие мощному, крепко сбитому телу. — Эти люди должны чувствовать, что ты — важная персона. Иначе они не оценят твою работу. Держись с ними надменно, и они принесут тебе пять тысяч с елейной улыбкой на лицах.

— Да, кстати, я должен поблагодарить тебя…

— Перестань, перестань. — Делани снова махнул рукой. — Ты делаешь мне одолжение.

— Для меня это большие деньги.

— Я привык умасливать взятками слуг народа, — голубые глаза-льдинки Делани оживленно заблестели, — их участь незавидна. Кстати, поделись секретами. В ближайшие десять минут война не начнется?

— Полагаю, нет, — ответил Джек.

— Чудесно. Я успею закончить картину.

— Как идут съемки?

— Обыкновенно. Иногда мне хочется расцеловать всю группу. Иногда я готов застрелиться. Я пережил все это уже пятьдесят раз. Правда, сейчас добавляется чисто итальянский хаос. Здесь сценарий. — Делани похлопал ладонью по пухлой розовой папке, лежащей на сиденье. — Завтра утром можешь взглянуть на него.

— Не жди от меня чудес, — предупредил Джек. — Я уже лет десять не занимался озвучиванием ролей.

— Через три дня после смерти ты будешь лучшим актером, чем тот парень, что снимается у меня сейчас.

— Что с ним случилось? — спросил Джек — Он всегда мне нравился.

— Алкоголь. Стал закладывать за галстук Выглядеть еще год-другой он будет неплохо, но понять, что он говорит, уже невозможно. Твой голос должен звучать чисто, разборчиво, чувственно, так, чтобы и двенадцатилетний ребенок уловил каждое слово — ничего большего от тебя не требуется. — Усмехнувшись, Делани вдруг стал серьезным. — Ты не подведешь, малыш? Все будет как прежде, Джек…

— Постараюсь, — смущенно произнес Джек.

На мгновение его встревожило слишком озабоченное выражение холодных голубых глаз Делани. В них затаилась отчаянная мольба, не соответствовавшая незначительности роли, отведенной Джеку. Впервые в жизни ему показалось, что однажды Делани может потерпеть неудачу.

— Постараться — этого мало, — негромко сказал Делани. — Судьба картины целиком в твоих руках. Эта роль — ключевая. Я в лепешку расшибся, разыскивая тебя, только ты способен справиться с задачей. Когда прочитаешь сценарий и посмотришь отснятый материал, то согласишься со мной.

— Морис, ты по-прежнему слишком серьезно относишься к кино. — Джек попытался разрядить напряженность, внезапно возникшую в машине.

— Не говори так, — резко сказал Делани.

— Проработав столько лет, — продолжал Джек, — ты мог бы немного расслабиться.

— Когда я чуть-чуть расслаблюсь, пусть меня прогонят со съемочной площадки. Я не стану сопротивляться.

— Никому не удастся прогнать тебя со съемочной площадки, — возразил Джек.

— Это ты так думаешь, — сердито проворчал Делани. — Ты читал некоторые рецензии на мою последнюю картину? Видел финансовые отчеты?

— Нет, — солгал Джек.

Кое-какие статьи попадались ему на глаза, но он решил не признаваться. К тому же финансовых отчетов Джек действительно не видел. Хоть это было правдой.

— Ты настоящий друг. — На лице Делани появилась озорная насмешливая улыбка. — Да, еще. — Он огляделся по сторонам, словно боясь, что его могут подслушать. — У меня есть одна просьба.

— Какая?

— Понимаешь, — начал Делани, — съемки продлятся еще неделю. Если Стайлз пронюхает раньше времени, что его знаменитый золотой голос не будет использован, он…

— Неужели здесь это можно сохранить в тайне?

— В течение недели — да. Если повезет. А потом пусть он узнает. Съемки начинаются не раньше половины двенадцатого, мы будем делать наше черное дело по утрам. Ты способен вставать рано?

— Ты забываешь, что я хожу на службу.

— Неужели государственные чиновники встают нынче рано? — спросил Делани. — Мне это и в голову не приходило. Господи, ну и жизнь у тебя.

— Не так уж она и плоха, — отозвался Джек, защищая последние десять лет.

— Хорошо, что тебя отпустили ко мне. Скажи им, в следующем году я из чувства благодарности заплачу лишнюю сотню тысяч монет подоходного налога.

— Не делай этого.

Джек улыбнулся. Тяжба, которую Делани вел с налоговым управлением, широко освещалась прессой; кто-то из журналистов вычислил, что если Делани будет впредь все свои заработанные деньги отдавать в счет погашения долга, то к девяностолетию он все равно останется должен казне двести тысяч долларов.

— У меня не был использован очередной отпуск, — пояснил Джек. — Последнее время я стал таким невыносимым, что, когда улетел, многие в Париже, верно, вздохнули с облегчением.

Джек не собирался сообщать Делани, чем он рисковал, бросив Моррисона на две недели.

— Трудишься в поте лица, защищая цивилизацию, малыш? — спросил Делани.

— Двадцать четыре часа в сутки.

— Русские тоже забыли о сне?

— Мой шеф уверяет меня в этом.

— Господи, — сказал Делани, — возможно, нам следует взорвать этот мир. Как ты думаешь, когда планета расколется пополам, документы с цифрами доходов погибнут?

— Нет, — ответил Джек. — Они останутся на микрофильмах, хранящихся в подземных сейфах.

— Ты отнимаешь у меня последнюю надежду. Объясни, чем ты занимаешься в Париже со своими вояками?

— Всем понемногу, — пояснил Джек — Принимаю прибывших в Европу конгрессменов, когда мой начальник занят; строчу отчеты, отбиваюсь от газетчиков, сопровождаю фоторепортеров, уводя их подальше от секретных объектов, сочиняю спичи для генералов…

— Давно ли ты выучился писать?

— Любой человек, знающий, что в слове «устрашение» пятая буква «а», а не «о», годен для составления подобных речей.

Делани раскатисто засмеялся:

— И как тебя занесло на такое место?

— Это произошло случайно.

«Как и все в моей жизни», — подумал Джек.

— Одним воскресным днем я играл в теннис на кортах Сен-Жермен в паре с одним полковником ВВС. Мы выиграли. Он не захотел терять надежного партнера и предложил мне эту работу.

— Полно заливать, — улыбнулся Делани. — Такие легкомысленные люди не встречаются даже среди офицеров ВВС. Наверняка он о тебе уже кое-что знал.

— Конечно, — согласился Джек — Ему было известно, что когда-то я работал в кино; натовцы собирались заказать документальный фильм о своей организации, и тут подвернулся я…

— Гвидо! — закричал Делани, обращаясь к шоферу, только что едва не врезавшемуся в такси. — Если я погибну по твоей вине, ты этого никогда себе не простишь!

Водитель повернул голову, сверкнул широкой, счастливой, белозубой улыбкой, только его темные глаза остались печальными.

— Он понимает по-английски? — спросил Джек.

— Нет. Но, как всякий итальянец, восприимчив к интонации. Скажи мне, — произнес Делани, — как твоя семья? Сколько у тебя детей? Трое?

— От какой из жен?

Делани усмехнулся:

— От нынешней. Сколько у тебя детей от первых двух, мне известно.

— Двое, — ответил Джек — Мальчик и девочка.

— Ты счастлив? — Делани изучающе уставился нa Джека.

— Ага, — сказал Джек.

Везде, кроме аэропортов и некоторых других мест, подумал он.

— Наверно, мне тоже следовало жениться на француженке, — заметил Делани.

Он состоял сейчас в четвертом браке; третья жена Делани стреляла в него на улице из охотничьего ружья.

— Попробуй как-нибудь.

— Вот закончу фильм и приеду к тебе в Париж, — заявил Делани. — Это пойдет мне на пользу. Полюбуюсь семейной идиллией. Если я когда-нибудь его закончу.

— О чем он? — Джек дотронулся до лежащей на сиденье розовой папки.

— Ничего оригинального. — Делани скорчил гримасу. — Бывший американский солдат, запутавшийся в жизни, попадает в Рим и встречает там свою прежнюю любовь. Средиземноморская страсть, сдобренная англосаксонским чувством вины. Сюжеты с каждым днем становятся все более избитыми.

Замолчав, он угрюмо уставился на плотный транспортный поток.

Джек тоже посмотрел в окно. Они проехали мрачную церковь Санта-Мария Маджоре.

— Когда-нибудь, — заметил Джек, — по дороге из аэропорта я остановлюсь здесь и посмотрю, как выглядит здание внутри.

— Это единственный город, где меня не тянет в церкви. — Делани сухо усмехнулся. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но в 1942 году я даже исповедовался. Это было в Калифорнии. Кардиолог сказал, что мне осталось жить шесть месяцев.

Когда церковь скрылась из виду, Делани добавил:

— В течение нескольких лет нам обоим чертовски везло.

— Да, — согласился Джек.

— Мы приносили друг другу удачу. Словно были на какой-то период застрахованы от провалов.

Он грустно улыбнулся.

— И надо же было начаться проклятой войне. — Делани покачал головой. — Может быть, мы снова принесем друг другу удачу. Как прежде. Это ведь возможно, правда?

— Вполне, — подтвердил Джек.

— Боже, каким ты был тогда красавцем. Проклятая война, — тихо произнес Делани и добавил более оживленно: — В конце концов мы оба остались живы. Не так уж это и мало — жить, да еще в Риме. Ты бывал здесь прежде?

— Два или три раза. По нескольку дней.

— Послушай, — сказал Делани, — у тебя есть планы на вечер?

— Нет, — ответил Джек.

— Ты уверен, что не назначил свидание какой-нибудь истосковавшейся по тебе пышногрудой итальянской кинозвездочке?

— Вынужден напомнить тебе, — мягко сказал Джек, — теперь я — солидный государственный служащий. Прошлое кануло в Лету.

— О'кей. Я позвоню тебе через час. Ты успеешь принять душ, смыть с лица дорожную пыль. Тебя ждет сюрприз.

— Какой? — спросил Джек, когда швейцар открыл дверь автомобиля, остановившегося возле отеля.